Fac(k)e

— Я знаю, что не все слова мои, — худощавый парень ерзает в глубоком кресле, обитом мягкой оливковой тканью, натягивает глубже рукава белого хлопкового лонгслива. Он выглядит потерянным. Взгляд бродит по всей комнате, не задерживаясь ни на чем конкретном, но самому Чимину кажется, что он в этой мелкодисперсной вязи молекул пачкается, плывет, словно в мазуте, в мареве пожирающего воздух солнца. В висках саднит. — Вы говорили о голосах...   — Они не голоса! — вскрикивает, перебивая. Он почти вскакивает с места, желая начать бродить из одного угла помещения в другой, как делает обычно, когда необходимо успокоиться, но не может. И дело даже не в особенностях социального конструкта, призывающего вести себя прилично в кабинете у специалиста, а просто сам Чимин осознает, насколько не поможет себе сейчас действием. Ему нужно объяснить. Словами. Сейчас. Миловидная девушка лет тридцати пяти терпеливо дожидается, пока пациент соберется с мыслями. Она не торопит, не спрашивает дальше, на Чимина давить категорически нельзя. Его мысли имеют слишком обтекаемую форму, на них не взберешься, как на дельфина, и не ускачешь вдаль, в светлое будущее. Каждый ответ двадцати трехлетнего парня с глазами старика имеет привкус вечности, но осыпается внутрь подобно трухлявой, прогнившей насквозь кости, стоит тронуть неосторожно. Чимин тихо дышит через рот. Он сидит в крайне закрытой позе: обхватив себя руками, рыская взглядом везде, кроме зрительного контакта с врачом. Его подбородок низко опущен, а выпавшие из хвоста выгоревшие пряди обрамляют мелово-бледное лицо. Пальцами он барабанит по ребрам, играя на флейтах пана, обнимающих его сердце. Колотится. «Можно ей сказать?» — спрашивает внутрь, советуясь. Он не может поступить просто, как ему вздумается. Точнее, может, но потом пол дня будет лежать с межреберной невралгией, защемленным нервом в левой руке, и снова умолять не устраивать ему инфаркт. Выматывает, знаете ли, воевать с самим собой. Лучше он посоветуется, проведет закрытый опрос между всеми жителями, надев воображаемое пенсне и поглаживая не более реальную седую бороду. Найдет компромисс, который устроит всех. Мир — обязателен. Держаться вместе — необходимый дар. Вон, уже один котенок расшалился, вообразил себе, что его никто не ценит, не жалеет и не любит, и на следующий день Чимин оказался на приеме у психиатра, хаотично выискивая внутри, на что же жалуется. «Ебанулся?» «Ты снова грубишь.» «Да потому что это не их, блять, дело.» Чимин, отпуская лонг, впивается пальцами в подлокотник, не переставая опоясывать все же себя рукой. «Младший хочет...» Внутри вздыхает. Никто не может отказать младшему, и, несмотря на то что с Чимином сейчас присутствует самый агрессивный из них всех, тот тоже не будет преграждать путь. «Сам будешь разбираться с последствиями», — шипит, постукивая бамбуковым томеангом по деревянному столу. В зале совещаний накурено. Он встает, чертыхаясь и отплевываясь от табака, с которого крутил самокрутку. Устал. Быть злым слишком выматывающе, когда дело касается того, кого любишь. Сердце слабеет, и мякоти внутри составляет огромный труд удержать надетые латы. Так действует младший. Чимин слабый всегда. «Спасибо.» В ответ получает лишь усталую отмашку и выдает тень улыбки, к которой внимательный психиатр тут же приковывает взгляд. Она едва успевает надеть маску профессионализма, замаскировав интерес, когда Чимин вдруг вскидывает голову, впервые за сеанс сталкиваясь своими зрачками с нею. На границах грозовых облаков — северное сияние. — Садитесь поудобнее, — Чимин вмиг меняется, также выпрямляясь в кресле. В его зеленых глазах стоит огонь. — сейчас потерянный сын Шопенгауэра расскажет вам, как видит мир.

Зарисовка номер три

— Глупости это все, Тэхен! — Чимин торопливо перебирает ногами, пытаясь поспевать за торопливым шагом своего друга, — Чонгуки бы не стал...   — Что не стал бы? — Техен вмиг взрывается, останавливаясь так неожиданно, что растерявшийся Чимин влетает в его спину. В разряженном небе пахнет грозой. — Идти на поводу у своего отца? Чонгук-то? Наш приличный мальчик Чон Чонгук? Тэхен издевательски мурлычит, и впервые за все время знакомства бархатистый тембр Чимина раздражает. Бесит так сильно, что надвигающегося теперь на него друга хочется ударить. Толкнуть в грудь, вернуть себе расстояние и кислород, который, кажется, невероятно расширенные зрачки весь сжирают, заставить замолчать. Да что он такое говорит? — Я сам видел, малыш, — Техен делает голос ниже, почти шепотом, осознавая, что перегнул. Чимин перед ним испуганной ланью трепещет. — он целовал ее.   — Тебе показалось, — Чимин пытается держаться уверенно, упрямо вскидывая подбородок, — это был просто деловой ужин. Так он мне сказал.   — Открой глаза, Мини, — сердце сжимается у обоих, — он никогда не будет с тобой открыто. Его репутация дороже любви. «Особенно твоей.» — Извини, — Чимин отступает назад, будучи сжираемым тоской, хотя минуту назад так воинственно казался настроен, — мне надо остаться одному. Он убегает, оставляя Техена в разобранных чувствах. Тот корит себя за то, что рассказал. Мог бы и дальше поддерживать иллюзию напрасной сказки, но слишком ценит и дорожит личностью лучшего друга, чтобы так поступать. Он заслуживает большего. Всего. Единственно верная цена. Тэхен провожает взглядом удаляющуюся фигурку, кутаясь в распахнутый плащ. Слишком многое навалилось на всех них в последнее время. Тем более на Чимина, который лишь на вид как бетонный столб, непойми как оказавшийся посреди безлюдной дороги. Не каждому дано понять, что в самом деле за внешней холодностью прячутся хрупкие ромашки, болеющие от одного порыва прохладного ветерка. Техен бессильно сжимает кулаки, вспоминая картину, которую видел ранее. Человек, которого Чимин не больше, не меньше, боготворит, не стесняясь прижимает к себе перспективную новую знакомую, укрывая ее от ветра, целуя ее подкрашенные губы, стоя с ней планы на век. И неважно, что человек, от одного имени которого хотелось заскулить, останется обижен. Он все равно секрет. Каким был, таким и останется. Грязный, поношенный, стыдный секрет. «Дрянь, дрянь, дрянь, ты дрянь.» «Жалкий, жалкий, жалкий.» — Ненавижу! — кричит Чими, пиная начинающие подгнивать листья у бордюра. Ему больно. Зрение расплывается из-за слез, он идет буквально наощупь, ориентируясь на мышечную память. В груди свербит. Как он мог так поступить? «А ты? Ты, как мог?» Чимин останавливается как вкопанный, с неверием глядя куда-то на грудь. Он явственно слышит голос, не похожий на его собственный. Он ломкий, со всхлипывающими интонациями, кардинально отличается от всех тех интонаций, которые он слышал ранее. Он... детский? «Зайка?» «Отьебись от него», — угрожающим рыком. Всхлипы слабеют, будто того, кто рыдает, закрывают широкой спиной. Надвигается тень. Чимин не может пошевелиться. Он ощущает, что находится на улице, под промозглым ветром, помнит, что направляется домой, и почему сердится. Но перед невидящими глазами только тускло освещенная комната, которую Чимин никогда не видел ранее. И тень. Тени. «Я не понимаю», — признается мысленно, от волнения начиная покусывать обветренные губы и раскачиваться с носка на пятку. «Конечно, ты же идиот», — издевается тонкий голос. Почти писк. Чимин на него вскидывает брови. Еще один. «Привет?» — пробует еще раз. Необходимо успокоиться. Сердце и так колотится как бешенное, плюс проходящие мимо люди, которых Чимин краем сознания все же воспринимает, начинают обращать внимание на его странноватое поведение. Надо наладить контакт. «Привет», — передразнивают его интонацию слегка кривовато.  Чимин на детскую шалость улыбается. Страх исчезает, будто его и не было, уступает место интересу. Он снова начинает двигаться, на ходу совершенно неожиданно для самого себя чувствуя расползающуюся широкую улыбку. Хочется подпрыгивать. И, может, посвистеть? «Дикий.» «Ты будешь «дикий», мистер матершинник.» Чимин ярко улыбается, чувствуя, как внутри кто-то закатывает красноречиво глаза, но молчит. Пока что. В эту игру можно играть и вдвоем. Или, как в их случае, впятером. Пока не присоединятся остальные.

Урок второй: все, что мало, устает

— Они как котята, — начинает Чимин осторожно, прижимая ладонью ходуном ходящую грудь.  Внутри что-то копошится. Раздраженно шикает, скребет, топчется на месте и снова срывается из угла в угол.  Этому Чимин не дает названия, никогда не мог. Ощущается слишком большим для обыкновенной субличности и излишне маленьким, чтобы заговорить самому. Обыкновенно, оно просто бесится. Его раздражает абсолютно всё, а сейчас, когда Чимин говорит слишком открыто, сидит излишне прямо и смотрит доктору в глаза, дискомфорт становится ещё ощутимее.  — Они… — Чимин осторожно подбирает слова, пытаясь объяснить как можно более конкретно, и в то же время никого не обидеть, — могут убежать в любой момент, если их не держать.  Доктор смотрит цепко, вынуждая отвести взгляд. Он слишком прямой. Цепляет «кошки» к трубчатым костям и тянет. Бесит. Бесит, бесит, бесит, и не только его.  — Они говорят вам изнутри или снаружи, как бы шепча на ухо? Воздух тяжелый. Встреча с психиатром ощущается нагнетанием давления атмосферных фронтов перед грозой. Давящий свет бьет в окна, вызывая головную боль. Чимин чувствительный. Очень. Ему трудно долго находиться в реальности, необходимо убегать в спокойное тихое место. У него их два. Собственный разум, где все подчиняется магнитным волнам, которые колышут его нейроны, и дом, в котором все окна плотно зашторены, бесперебойно работает увлажнитель воздуха, без которого Чимин буквально не дышит. Дома стоит тишина, спокойствие и темень.   Всего этого очень не хватает снаружи, когда люди смотрят слишком цепко, разговаривают слишком ярко, дышат… об этом даже думать не хочется. Несмотря на полностью закрывающий руки лонг, чувство, будто вся кожа покрывается мутной пленкой.  Пытаясь не концентрироваться на физических ощущениях, Чимин усилием воли давит в себе головную боль, нажимая на нее, как на выделяющуюся на столе красную кнопку, сравнивая с поверхностью. Он главный. Не боль, не трудности и не истерика, нарастающая вокруг из-за слишком глубокой уже откровенности и условий, в которых он не может комфортно быть.  — И так, и так, — кивает сам себе, пытаясь оставаться максимально честным, — но они больше не говорят словами, а либо звучат неизвестными в природе децибелами или шумом, либо орут на меня, — усмехается криво, уставившись на пальцы, что мнут, не останавливаясь, ткань, — или… обнимают.  Чимин задерживает дыхание, пытаясь подобрать точное объяснение. Мало, что подходит для объяснений чувств и ощущений в отношении самого себя. Обнимают. Да. — Бывает, — продолжает вполголоса, — я обнимаю их, но иногда и меня. Не знаю, они или… кто-то другой.  Взгляд упирается в стеллаж в углу комнаты и больше не двигается. Движения рук замедляются тоже, Чимина действительно вымотали когнитивные тесты восприятия, которые он в течение полутора часов проходил перед беседой. Язык тяжелеет, а мотивация продолжать снижается. Ему даже уже все равно, какие будут результаты, или что о его словах подумает врач. Он хочет остаться наедине с собой. — Я устал, — предупреждает последующие уточнения, — можем закончить? Когда врач соглашается, Чимин тихо собирается, не произнося больше ни слова. Его инструктируют о следующем приеме, который необходимо запланировать сразу, как только результаты тестов будут готовы. Говорят что-то о таблетках, но ни реагировать, ни отвечать не хочется.  Сегодня он сделал больше, чем за всю жизнь. По ощущениям, никогда ещё не было так тяжело. Выматывающе. Нужно.  Добирается Чимин домой на такси, спрятав чувствительные глаза за темными очками и низко надвинув козырек кепки. Не хочется даже есть. С тяжелыми ногами и разбитым на осколки разумом он доползает до кровати и выключается, оглушенный сенсорной перегрузкой и несвойственной откровенностью. Они дают ему поспать.  Впереди вечность.