Fac(k)e

— Я помню все, — можно ли вообще исполосовать свои вены взглядом? — все. — Расскажите подробнее.  — Все с трехлетнего возраста, если не брать в расчет собственноручно вызванную амнезию. Иногда Чимину кажется, что врач ему не верит. Она не показывает этого ни на лице, ни единым жестом, ни каверзным вопросом. Он просто так чувствует.  И, если бы помнил, как её зовут, поискал бы её биографию в интернете. Вдруг враг? «Ещё ревизию трусов проведи, — дикий манерно вздыхает, натруженно укладываясь на узкой кровати, — вдруг сперла.» «Я тоже тебя люблю.» Чимин улыбается, ласково глядя на пыхтящего со-соседа. Знает, чего тот добивается. Появившемуся в задиристой среде, в необходимости постоянно защищаться, он в отсутствие внешних конфликтов начинает язвить вглубь себя. Чимин не хочет, точнее, не может допустить сейчас подобных колебаний в силе. Он и так уже устал. — Это было физическое действие, которое можно приравнять к селфхарму? Когда это было? Безымянная девушка хмурится, торопливо стуча по клавишам ноутбука. У Чимина, глядя на её серьезный подход к делу, не получается сдержать улыбку. Это забавно. То, как она реагирует с опаской на привычные для Чимина события. Забавно. И в то же время жутко, что для него самого они подобными не являются.  — Пару лет назад, — уклончиво отвечает, скользя взглядом по тонкой переносице, — тогда мой парень впервые уехал в командировку. 

Зарисовка 10-73

Дневник Чимина

«Я чувствую чужой интерес. Он липкий, расползается по коже уродливыми зелёными кляксами, умоляя то ли полностью покрыться им и соответствовать, то ли избавиться скорее, разламывая куски мыла и растирая острыми гранями предплечья привлекательных рук. Моё рождение становится горьким, когда наступает пора попадать в опеку внимания. Я стараюсь быть меньше, съёживаюсь под пристальными взглядами и рдею, заползая в рукава широких толстовок так, как рак-отшельник бережёт своё сокровенное. Только вот ему приходится стеречь жизнь, мне нет, но люди никогда не перестают быть хищниками, будь то поиск питательных веществ для поддержания существования или разжигание тонуса детородных органов. Все одно.» Чимин второкурсник и ему тяжело.  Чонгук, единственный человек, который знал Чимина как, собственно, Чимина, уехал по делам компании отца, во владение который вступит сразу по окончанию института. Пытающемуся принять одинокую действительность человеку легче, если кто-то с ним. Чимину проще распаться.  «Зеркало встречает не тем отражением, что ощущается без него. В моём представлении я тварь, похожая на крокодила, с большой вытянутой пастью, без инстинкта самосохранения, но вечно режущимися мелкими зубками, что впиваются в чешущуюся челюсть. У меня провалы вместо глаз, сверху прикрытые наростами в виде застывшей лавы, ещё хранящей в себе микропластик древних папоротников. Шея не защищена. Рыцарь в полном обмундировании, шлем, кольчуга — всё на месте, но вот голову срезать не тяжелее, чем отхватить масла на утренний бутерброд. Мою, кстати, прилепили обратно насильно, даже шарниров не предоставлено. Просто круглик снеговичного равенства из пластилина. Даже меч не вытащили, торчит себе между кадыком и ключицами, холодит неприятно стылую кровь. Я от этого вечно болею лимфоузлами и хожу вечно в шарфе. Они считают, я уютный.» «В моём позвоночнике живут медузы. Не опасные, по крайней мере, ещё никогда не обжигали ни таз, ни массажиста. Их щупальца стелются ровным строем, обвивая корпус каркасом из, вроде, опасного, но всё же тонкого и почти невидимого. Флюоресцирую только по ночам, когда ветер поёт бравады, а я слишком увлечён историями о распадах древних цивилизаций, чтобы держать свечение под контролем.» У Чимина полностью отсутствует критическое мышление, поиск причинно-следственных связей или взгляд на себя, как на объект изучения. Ему больно, но признаться самому себе в причине плавания вокруг да около связных мыслей — прямой шаг к нервному срыву. Чимин боится боли, и, вместо того чтобы с кем-то поговорить, пишет в дневнике и думает о смерти.  Ну, иногда. «Когда хожу — я маленький. То латы на груди слишком тяжёлые, то пытаюсь пробить амбициями набитую атмосферу своим упрямством, считай, лбом. В такие моменты чувствую себя быком и пру напролом, напрасно пытаясь доказать самому себе, что мне никто и ничто не нужен. Получается. Слабо.» Седьмой позвонок хранит воспоминания. Он — пограничник между головным мозгом и спинным, краткосрочной и долговременной памятью. Людям необходимо спать, чтобы прогонять остатки мозговой активности по телу вниз, равномерно размазывая дни до самого копчика.  Чимин трогает растерянно область под священно выкрашенными рыжими волосами. В круглом зеркале на качающейся золотой подставке отражаются эмоции. Они даже для него милые, хотя он и проверяет, не взбухла ли область позвонка-президента под чётким руководством Мааси.  Её грибовидная головка должна быть где-то там. Где-то же должна быть? Откуда берут начало провода под напряжением, искрящиеся при нервах голубоватым свечением?  «А вдруг я сам медуза?!» Вздор. Кажется, сегодня Чимин зашел в тупик рефлексии. Хмурится. Кожу покалывает, несмотря на пушистый объемный свитер, который Тэхен больше не вернет назад, уж слишком он комфортный. И наросты скрывает отменно, почти не цепляется за выдающиеся чешуйки и не сдирает, как обтягивающие водолазки, твердые отличия до новых розовых шрамов.  «В нём мне спокойно и почти нетронуто, этот растянутый кашемир он даже не носил, я сам его себе сразу присвоил и откупился конфетами. Меня потрепали по голове и назвали очаровательным. День 5476 соответствия чужим ожиданиям. Помечаю как успех.» «Herzensschatzi komm.» Чонгуку нельзя связываться с Чимином в отъезде. Они и находясь в одном городе не переписываются ради сохранения конфиденциальности, а снаружи и вовсе. Никому нельзя узнать. Секрет. Секрет. Секрет. Чимин уже в них тонет. «Фиолетовый пушистый друг греет морозные оттенки, которые посылаются сверху. Широкие рукава скрывают ладони до половины, при этом хорошо держась на горловине. Центры ладоней обеспечивают притяжение Земли, кстати, но только правая в это верит. Левая хитрит и смеётся надо мной, решая, что в её стиле скорей растить сталактиты и сталагмиты, чем хранить этот мир целым и невредимым. Правая ладошка у меня маленькая, розовая и мягкая. Разворачиваю картой измерений к себе, складываю в горсточку. В углублении приятная тяжесть бильярдного шара, она всегда со мной. На вторую смотреть не буду. Утомляет. Она такая наглая, ужас! Всё требует и требует к себе внимания, растит когти быстрее остальных и часто пытается левитировать в пространстве.» Отсутствие на языке как жар. Неужели трудно придумать брошюрку помощи для людей, которые, теряя любимого из виду, забывают себя? Их действительно необходимо лечить и звать зависимыми? Чимину хочется, чтобы все вокруг смирились, что без Чонгука, который его спас, нашел, и составил заново, ему трудно. И все. Тогда бы Чимин оставил попытки спрятаться за свойственными шизотипичному расстройству метафорами и тихо сидел, уткнувшись в пустое окно в ожидании. Зря вследствие с общепринятыми правилами приходится играть в человека снова и снова, притворством стирая себя все больше.  «Даже скелетоподобному обитателю музеев необходимо учиться. Несмотря на своё уродство погружаюсь с головой в пульсирующие строки чужих биографий, что самые живые из всех существующих книг. Зачитываюсь до рассвета, пока солнце заново не превращает человеческую обитель в отбеленную версию танка, что гордецом стоит на платформе, но никогда не моется. Падаю сбоящим лбом в раскрытый корешок, в ушах мелькают страны. Стону. Хотелось бы быть вечным разумом с незаканчивающимся пространством памяти, но приходится отдыхать. «Herzensschatzi komm.» Мне снится аквариум, и я за стеклом с выпученными глазами. Доигрался. Ракоподобные щиплют мою одежду, всё пространство от запястий и до локтей чешется. Выныриваю мгновение спустя с пустой головой и экземой под кашемиром. В горе снова словно после пробежки в закипевшем жидком азоте. Чутка сиплю, касаюсь кожи. Мягкая. Я её надел, как шёлк, ободрал до липки молистых тутовников. Кланяюсь головой в почтении непрерывным ткачам моей единственной возможности присутствия здесь, но сразу же падаю обратно на живот, прищемляя виском груду тетрадей.» «Я весь как вылаканный родник, хорошо, сегодня суббота. Нет нужды притворяться живым и делать вид, что улыбка и способность понимать чужие слова для меня привычны. Можно смежить веки, нежась, как крокодил на тёплом солнце, выползший погреться из-под ила, плавать в парном молоке, разрешая съедобному лекарству проникать между некрепко спаянных чешуек и лечить повреждённую до рваного мяса кожу.» «Рептилия тоже нуждается в уходе, даже если в дне не было кровожадных боёв, он частенько переоценивает себя, бегает слишком быстро, натирая нежную скорлупу, или просто бесится, что крокодил, хлестая бока коротким хвостом.» «Уплывая в небытие, цепляюсь за зубную боль. Нитки от шарфа повисают безвольной паутиной на оставленных внизу сталактитах, лечу ногами наверх и разумом вниз. Отпускаю. Надеюсь, ястребы не запутаются.» Чонгука не было неделю. Чимин в диссоциации год.  «Способов контролировать жизнь очень много. Они разносортные, как ключи для папиной тачки. Можно наобум пробовать, пока не починится чадящая проблема, а можно выучить инструкцию к каждой определённой ситуации и перестать мешать откручивающее с запаивающим. Склоняя к вечному, как мшистые холмы, цинизму, корчу рожу и заявляю, что брошюрок больше нет. Всё! Закончились. Достались великим мудрецам, глубоким Марианским впадинам, ответвлениям родившейся в мгновение ока лжи, что никогда не окажется распознанной и открытой.» «До полудня 2556 дня я верил в реинкарнацию и чувствовал её правдой. Как ощущается то, чего не видишь, но рядом с этим дышишь легче и свежее, чем в остальное время суток. Я сидел на высоких ступеньках, окантованных железной полосой, и постоянно пододвигался вперёд, ёрзая на тощей мальчишеской заднице, стараясь умещаться аккурат на металлическом разграничителе, а не погружаться в спрессованный до состояния камня грунт. Солнце припекало нещадно. Я уткнулся тогда носом в эмалированные колени и решил стать маленьким зёленым росточком в яблоке. Зажмурился от натуги, ударил ногу о лестницу, ведущую к громадине дома за спиной, выругался непозволительно для семилетки, создал ироничное выражение лица. Не вышло. Как был человеком, так и остался. Жадины. Не хочу я пока умирать! А просто так не дадут. Лучше не испытывать судьбу и перестать в это верить, а то захочется нестерпимо, и как с этим совладать? Желаниям слишком просто потакать. С тех пор живу наобум. Черчу дороги, обводя на атласах свои, проселковые, ем прилежно свой обед и зарабатываю на усталость. Почему я крокодил? Подождите малость.» «Моё время чётко расписано, но ночь — анархистка. У неё собственное мнение насчёт провождений числовых отрезков. Эгоистично требуя внимания, окутывает морем спокойствия разум. В темноте пляшущих век легко веришь, что всё успеется, и в жизни скоро преуспеешь, и главу не обязательно называть последней — всегда есть время прочитать ещё одну, и солнце никогда не встанет, пока она не позволит. Повелительница. Боготворю. Хоть и та ещё обманщица: шепчет в бархатные щеки, как не ценна твоя усталость, а утро бьет по темечку раскалывающим подсознание осознанием лучше бы поспал. «Herzensschatzi komm.» Хихикаю. Конечно же, не лучше. Никогда бы не позволил себе лечь вовремя. В режимности есть костяк, но мяса мне хоть немного можно?» «Сегодня шатаюсь по дому, лишаясь лица, но приобретая множество. Читаю одновременно пять книг, одну скучно. В голове мешанина образов, тут и там разыгрываются войны между инопланетянами-динозаврами, Мария Антуанетта разливает чай себе в подол, чтобы владелец крупной корпорации выделил её из толпы стажёров и начал носить на руках. Думаю о быте. Он подстроен и чётко выверен, каждый предмет на своём месте. Люблю хаос только на поверхности, вскользь, как клубящийся туман над стоицизмом отдающим прудом. Основополагающие правила должны оставаться неизменными как для змей, так и для грызунов. Подражание клеткам утомляет, и я перестаю открывать окно, когда сажусь завтракать. Бунтую. Валяюсь на диване головой вниз, смотрю в свои воспоминания, хотя по таймингу попытка прочувствовать каждую кость в борьбе за равновесие. Пропускаю йогу, плачу час, а не два, выпиваю больше сока, чем воды. Сухая солома. Ненавижу беспорядок. Даже если я. Даже если в жизни. Отряхиваюсь и возвращаю привычную невозмутимость бытия. Поливаю цветы в горшках, разворачиваю сложенные друг в друга фантики из-под конфет. Гляжу на каждый, взвешиваю в ладони. Хмурюсь. Катаю маленькие комочки, врезаясь серединой ладони в обиженные углы. Летят в мусор. Люблю выкидывать мусор, вообще всё подряд выкидываю, а потом начинаю собирать заново. Чистить и чистить постоянно тоже невозможно, необходимо загрязнять, чтобы потом ощутить себя полезным и вздохнуть с приятным облегчением, что был хорошим.» «Herzensschatzi komm.» «Секундная стрелка течёт как водомерка по стоячей глади. 13:59:48, 13:59:49, 13:59:50, 13:59:51, 13:59:52, 13:59:53, 13:59:54, 13:59:55, 13:59:56, 13:59:57, 13:59:58, 13:59:59… Можно! Дно моих лёгких стремительно наполняется щедро втянутым воздухом, и первая ложка отправляется в рот. БОГИ. Следовать отмашке времени — почти экстаз, я чувствую, как почти сексуальное наслаждение наполняет мои щупальца. Бёдра непроизвольно дёргаются вверх, вцепляюсь скорченными пальцами в лакированный край стола. АХ. Мою самодовольную физиономию можно увидеть с HD137010b. В моих устах бурлит смола, вторя наружной улыбке, и даже горящие наслаждением ладони горят заодно. Еда входит в меня, как я бы… … он бы?.. … был?.. Я… «Кто?» … шиплю и трепещу. Мои оперения сняты и перекрывают обзор. Не наблюдаю ничего, кроме тарелки, ложки и стакана с водой на потом. Приём пищи для меня — почти религиозный ритуал. Я поклоняюсь правилам и веществам, которые благотворно влияют на состояние моего тела. Это чертовски потрясающе, чувствовать, как тебя буквально лечит изнутри поглощаемое. Так себя находишь, когда читаешь книги, что говорят твоими бессвязными ранее мыслями, находишь образ, раньше размытый и танцующий в сумерках отвязных планет, моешься впервые за семь дней, потому что раньше слишком не хотелось для этого или ешь обед ровно в 14:00, перед этим в 13:40 выпив стакан воды. Оргазм. Он повторится в 18:00. Стоп. Почему утру можно быть скачущим? Я всё время завтракаю в разные минуты, более того, не терплю присутствия ограничений после просыпания совсем. Хм. Хотелось бы взлохматить кофе тоже, но не хочу. Ладно. Не буду об этом думать. Но проблема останется. И что мне с тобой делать? Хожу кругами и размышляю о жидких яичных желтках. Первое открытие век после вечерних исканий имеет вкус его с оттенком растворимого кофе. Может, поэтому оно такое ленивое? Подражает солнцу? Оно тоже капризное и тоже встаёт, когда захочет, а иногда не выглядывает вовсе, сохраняя хмурость гроз.»

7.

«С радостью включаюсь в работу. Мне нравится упорядочивать бумаги и вести каталог. На смене время отдыха фиксировано, не получается соблюдать моё время. Но это ничего. Ничего. Ничего. Погрызенный колпачок ручки отстукивает секунды, протягивая по периметру владений ошмётки липкой слюны. Ничего. Ничего. Ничего. Свет просачивается сквозь выпуклое окно слишком настырно. Муравей под лупой и тот чувствует себя лучше. Ничего. Ничего. Ничего. Пять — очень далёкая цифра. Её очень трудно соблюдать и оставаться неподвижным. Срываюсь с места сразу же, как секундная даёт добро с остальными своими сестрами. На рукавах обвисшего серого свитера пыль и немного опилок. Я работаю в старинном книжном, а кажется, будто в аду. «Herzensschatzi komm.» Раз. Два. Три. По плечам приветствуют мелкие капельки воды. Я в порядке. Раз. Два. Три. Лужи перепрыгивать легко, если ты бежишь. Раз. Умею дышать. Вода проталкивает остатки умерщвлённых эго деревьев в глотку, слова слегка першат. Два. Парение возможно, если ты достаточно маленький и можешь упруго оттолкнуться. Три. Я внутри. Хочу свернуться у входной двери сразу же, как она закрывается с тихим щелчком, и смотреть в свои колени, пока всё не наладится. У серости кофты появилась приобретенная, тащит к земле рукава влажными дождевыми червями. Брр. Скорее срываю всю одежду и подключаю стирку. Она не вписывается в график и душ тоже. Я нервничаю. Немного даже злюсь. Почему должно быть холодно! Мой банановый аромат шампуня лучше раскрывается в холодной воде, но запирать все очаги зарождающейся простуды окажется еще более трудоемким, чем сейчас потерпеть касающийся кожи пар. Закаляюсь злобой и немного упрямством. День пластилиновый, он длится и длится, а мне необходимо держаться. Весь подбираюсь и требую у своего динозавра немного времени. Идет на компромисс, он вообще у меня добрый, если не стучать битой по железной решётке, зашивающей рот. Когда договоренность найдена, и я снова покушал, когда можно, становится немного теплее и возвращается чувствительность не оголенная, а прикрытая, почти хорошая. «Herzensschatzi komm.» Думаю, именно так ощущается диалог между подмерзшей грязью и желто-красным водопадом осени. Поддерживание квинтэссенции двух состояний утомляет, я словно непрерывный землекоп, склонившийся над своей работой, широко расставив ноги, а сверху всё падает и падает.» «В 20:00 я опустошён. Бокетто всегда казалось отличной идеей, но сейчас в нём появляется зудящая в костях необходимость. Я не вижу образов, не лезу в суть. Сижу на кровати, обхватив колени, и пытаюсь остаться за стеклом, а не внутри. От мысли о чтении становится дурно, я пресыщен. Лезу и лезу на внутренние стены, смотрю в коридор. Во мне клопы. Они до бесячего жадно впиваются своими крохотными лапками в нетронутое золотом вазовое стекло и хотят достичь верха, но я их стряхиваю, как только подбираются критично близко. Не хочу, чтобы тошнило, это неприятно. Повсюду не горит свет, но я всё равно его вижу. Он в непереваренных остатках жизнедеятельности предшествующих дней, в запахе ладана с древних протянутых рук. Звук я убавил, уменьшил до минусового, но у меня слишком много жителей внутри, чтобы сохранить приватность. Жду, пока все улягутся, тогда и я смогу поспать. Надеюсь, сегодня.»

70

«Стоя на светофоре, я расчесываю кожу головы. Не до неприятного, просто проверяю, остаётся ли у прядей доступ к их луковичкам, или давно уже сепарировались и живут париком. Хочется скорей домой. Не могу носить уличную одежду больше нескольких часов, волокна впитывают испарения чужих дыханий, расслабленную вонь автомобилей, всеобщую усталость визгливого мегаполиса. Стараюсь идти так, чтобы рукава лонгслива не касались рук, но кожа всё равно нестерпимо чешется, несмотря на принятые меры: никаких вещей по размеру, только на два шире, полное отсутствие аксессуаров, чтобы шелкопряды продолжали ткать, а я не создавал помех, абсолютная свобода от ремней, молний, грубых тканей и шнурков. Я берегу своего раненного рептилоида. Мы срослись.» «На самом деле, я слишком маленький, чтобы работать, и слишком одинокий, чтобы быть. Я живу один и это нетрудно, скорее, облегчение. Не умею много разговаривать, а когда кто-то рядом — я чувствую их потребность заглушать причины, от которых я молчу. Они внушают мне вину, поэтому я безумно благодарен за возможность оставаться одному в собственной квартире. Не говорите органам опеки. Мои родители в другой галактике, но перед моим их покиданием предоставили крокодилу человеческую возможность спокойно жить. Я мог бы даже не работать, только ходить в универ, где я снова меньше всех, но в магазине мне лучше, чем иногда одному, пусть даже на пару часов в неделю. Присутствие там даёт мне иллюзию общества. Да и читать можно в перерывах, тоже приятно. Правда мой режим всё никак не приспособится, и большую часть времени мне трудно. Могу жить, но… не чувствую себя достаточно сильным. Вообще иногда не ощущаю я и теряю ориентиры в пространстве. Не знаю. Не могу сейчас решать. Слишком сбоит.» «Я впиваюсь в кожу головы пальцами и чувствую на кончиках тепло, это хороший знак. Значит, я ещё жив и не оброс окончательно железом. Или оно меня пока не поглотило.» «Сегодня на ужин пропущенный обед, а на щеках усталость. Хочу домой. Уже дома. Хочу домой.» «Когда мне совсем плохо, я превращаю мысли в якоря. Не могу думать. Уплываю. Мозг превращается в кисель и мне становится страшно. Это действительно то, чего я боюсь больше всего. Не смочь больше думать. Раствориться. Стать единым целым с Галактикой раньше срока, оставив часового-тело бдить. Хотя бы тяжесть в голове — уже лучше, чем полное её отсутствие.» «Я уплываю, я уплываю, я уплываю…» «Иду и пинаю мелкие камушки, попадающиеся по дороге. Мои кеды уже старые и запыленные, и это бы несомненно обеспокоило меня обыкновенного, но призрака не волнуют детали. Ему грустно и хочется шататься по дворам и пыльным улицам, пока не станет их частью, но дыня вместо сердца напоминает — легче не станет никогда.» «Меня нет.» «Расслабленный возвращаюсь домой, но та томность, которой обладает мой вечный гигант, не отпускает. «Herzensschatzi komm.» Он величественно глядит из-под монолитных век на попытки человека выполнять базовые функции. «Herzensschatzi komm.» Чувствую некоторую насмешку бессмертной сущности над своим маленьким носителем, но не обижаюсь. «Herzensschatzi komm.» Отношение беззлобное, скорее, как у богача к мальчишке-скауту. Слегка снисходительное, немного сочувствующее. Но больше – отстраненное.» «Herzensschatzi komm.» «Herzensschatzi komm.» «Herzensschatzi komm.» «Herzensschatzi komm.» «Herzensschatzi komm.» «Herzensschatzi komm.» «Herzensschatzi...» «Беру себя в руки и начинаю есть.» «Herzensschatzi komm.» «Одна деталь конструктора возвращается на место.» «Кто?» «Herzensschatzi komm.» «Все хорошо. Хорошо. Хорошо.» «Всё. Всё. Всё.» «Хорошо. Хорошо. Хорошо.» «Я здесь.»

*

Стирать себя увлекательно.  Защищаешься, теряешь мысль и воспоминания, не болишь о других людях. Почти теряешь из виду мотивацию продолжать, забывая, почему внутри скребет, но так и проще. Болит, оно — как отравление или аппендицит, если не подкреплено мыслью.  Проще. Пока не наступает момент, когда уже не сможешь выбраться.

«А зимы тут вечные.»

— Вы можете забрать это домой, — поясняет Чимин, протягивая узкую тетрадку. На ней узоры пыли. — наспех не поймешь.  — Спасибо за доверие, Чимин, — Чимин на своем имени дергается, будучи слишком погруженный во время динозавра, чтобы вспоминать человека, — это критично важно для терапии. «У нее добрые глаза.» «Она украдкой наши записи и станет знаменитой.» «Нас запрут в психушке?!» — Я хочу уйти.