Благослови же, Господи, любить.

Лондон, 1971 год.

      Лондон задыхался в смоге, бензиновых парах и грохоте раннего глэм-рока. Но внутри букинистического магазина в Сохо время, как обычно, завязалось узлом. Пахло сыростью, застоявшимся хересом и грозовым озоном – верным признаком того, что эфирная суть ангела находится на грани критического сбоя.       Азирафаэль сидел на полу между стеллажами с теологическими трудами, поджав колени к груди. Его старомодный пиджак был расстёгнут, руки мелко дрожали, а пальцы судорожно вцеплялись в собственные кудри. Его человеческая оболочка не справлялась. Ангел проживал свой первый настоящий, сокрушительный нервный срыв.       Шесть тысяч лет противоречий, вины перед Небесами и удушающего страха наконец-то прорвали плотину. Он знал, что любит демона, знал, что это взаимно, но догма Небес шептала, что это грех, ведущий к полному уничтожению. Порознь он задыхался, но мысль о том, чтобы сделать шаг навстречу, вызывала панический ужас. Из глаз ангела беззвучно текли горячие, настоящие человеческие слёзы, капая на пыльные половицы.       В этот же самый миг, в глубине того же самого зала, но совершенно в другой, параллельной реальности, за ним наблюдали. На тех же деревянных стульях у камина сидели Высшие Силы.       Князь Тьмы хмуро смотрел сквозь стену миров на плачущего ангела. Раскатистый бас Владыки Ада прозвучал непривычно тихо: — Зачем ты так жестока к ним? Зачем ты держишь их в этой изоляции, Господи? Ты ведь видишь, что ему плохо. Ты заперла их в этих рамках, и они медленно сходят ума.       Богиня слегка наклонила голову, и Её взгляд, устремлённый на Азирафаэля, наполнился глубокой, вечной печалью. Она сделала вдох, и Её голос прозвучал как тихий перезвон хрусталя: — Но их чувства – вовсе не Мой Непостижимый План, Лучезарный. Это результат их собственной свободы воли, а не Моего сценария. Я определённо точно знала, что сын твой – Антихрист, вырастет обычным мальчиком и не захочет конца света. И я точно знала, что ангел и демон заключат своё Соглашение и помогут предотвратить Армагеддон. Но Я не могла знать, что их связь за несколько тысяч лет окрепнет настолько сильно.       Сатана слегка приподнял бровь, не меняя своей вальяжной осанки. — Ты не знала? — усомнился он. — Нет, — Богиня мягко покачала головой. — Свобода воли – это то, что Я не контролирую. Они слишком сильно привыкли к жизни на Земле. Они стали нарушать правила Канцелярий ради друг друга, шаг за шагом. Они влюбились благодаря общему земному опыту, вкусу вина и прогулкам, а вовсе не из-за Моего вмешательства. Я не закладывала это в них. Они создали это сами.       Сатана посмотрел на Азирафаэля, который судорожно хрипел на полу, и недовольно мотнул головой. — И ты ничего не сделаешь? Просто будешь смотреть, как твой пухлый блондин рассыпается на атомы?       Богиня созерцательно опустила взгляд на свои руки, неподвижно лежащие на коленях. — Помнишь, когда Кроули в самый первый раз пришёл к нему на помощь? Переступив через приказы Ада, просто потому что ему было не всё равно. Я тогда хотела дать ему знак. Всего на один раз. Вшить этот радар опасности как временную поблажку, чтобы демон просто успел спасти ангела, если бы захотел. Я планировала убрать маяк сразу после этого. Но Я даже не догадывалась, что этот радар выйдет из-под Моего контроля и больше никогда не сломается. Сатана удивлённо выпрямился в своей сгорбленной позе, во все глаза глядя на Всевышнюю. — Вышел из-под контроля? Твоё чудо? — Да, — тихо улыбнулась Богиня. — Оккультный код Кроули оказался слишком упрямым. Его неосознанное, отчаянное желание защищать Азирафаэля впитало Мой импульс намертво, заблокировав любые попытки отменить чудо. Маяк сросся с его сутью и продолжил работать все эти века. — Ты говоришь об... — Сатана задумался, перебирая земные даты в голове, — имеешь в виду ту самую гильотину во Франции в тысяча семьсот девяносто третьем? Он вальяжно сдвинул плечи, сгорбившись на стуле ещё сильнее, и на его губах заиграла мрачная, но искренне восхищённая усмешка. — Твой глупый ангел угодил на эшафот из-за своей нелепой страсти к парижским блинчикам. Мои шпионы даже доложить ничего не успели. Кроули был в Париже по официальному адскому делу – сеять ужас и террор революции. Физически он не мог знать, что Азирафаэлю угрожает развоплощение в тот момент. Но этот его... твой маяк в груди сработал. Демон подорвался, забил на приказы Преисподней, совершил чудо, сменил шмотки палача и вытащил твоего ангела из кандалов и темницы. Чистое, автономное безумие. И ради чего? Чтобы они потом вместе шли по улице и жрали эти крепы! Сатана раскатисто, низко хмыкнул, качнув носком туфли, словно мысленно уже ответил сам себе на свой же вопрос. — О! А в тысяча девятьсот сорок первом? Азирафаэль стоял в той церкви, окружённый нацистскими шпионами, готовый принять развоплощение ради кучки старых книг. Кроули в этот момент должен был заниматься адским саботажем на другом конце Лондона. Но этот твой несмываемый «маяк» внутри змея снова завыл на ультразвуке. И этот идиот бросает всё, матерится, заходит на освящённую землю, которая едва не испепеляет его к чертям, направляет немецкую бомбу прямиком на самих же нацистов и чудесит эти дурацкие книжки в сумке невредимыми! — Князь Тьмы лениво потёр переносицу, а затем внезапно посерьезнел.       Он упёрся лопатками в жёсткую спинку стула и хмуро посмотрел сквозь стену миров на Азирафаэля, который продолжал судорожно ронять слёзы на полу книжной лавки, задыхаясь от ментального срыва. — Но сейчас, Господи... Сейчас всё по-другому, — Сатана качнул головой в сторону плачущего ангела. — Ему не угрожает лезвие палача во Франции, его не сбрасывают со скалы в бушующее море безумные пираты, и нацистские шпионы больше не приставляют пистолет к его груди в горящей церкви. Его никто не собирается развоплощать физически. Этот твой радар, который ты вшила на один раз и который застрял в Кроули на века, сейчас бессилен. Ангел умирает изнутри. Его разрывает собственная душа, зажатая в тиски наших догм. — Бессилен, — согласилась Она, и в Её бездонных глазах отразилось искреннее сочувствие.       Богиня плавно поднялась со своего стула и посмотрела на Своих страдающих детей сквозь невидимую завесу с глубокой, материнской скорбью.       В этот самый момент Кроули спал в своей пустой, монохромной квартире на Майфэр. Канцелярия Ада могла спать спокойно: их агент не совершал нарушений. Богиня в Своем зазеркальном Сохо не шевельнула и пальцем, но древний радар внутри эфирного кода Кроули, вросший в его суть ещё со времён французской революции, вдруг снова сработал безупречно. С тихим, ментальным щелчком он забил тревогу.       Кроули поднялся с кровати медленно, неохотно, ведомый не приказом откуда-то Сверху или Снизу, а глухой, давящей болью в груди. Она покалывала под рёбрами, мешая сделать нормальный, полноценный человеческий вдох. Демон нахмурился, сводя брови к переносице, и судорожно втянул ртом холодный воздух спальни до того, как его сознание успело обработать информацию. Кроули снова чувствовал своего ангела – чувствовал так остро, словно его собственную благодать резали по живому. — Азирафаэль... — выдохнул Кроули.       Звук получился тихим, почти жалобным, похожим на глухой скулёж раненого зверя. Демон бессильно упал спиной обратно на подушки, сонно и зло потирая глаза руками. Ему хотелось верить, что это ошибка вековой настройки в его подсознании. Но ментальный маяк не умел лгать. Это была не физическая смерть. Это было кое-что похуже – ментальное крушение ангела, запертого в одиночестве своей святости.       Сон слетел мгновенно. Кроули рывком поднялся, привычным, слепым жестом натянул на лицо чёрные очки – свою вечную маскировку от Небес, Ада и самого себя – и буквально вылетел из квартиры, даже не заботясь о том, чтобы запереть дверь.       Он не поехал на Бентли прямо к магазину. Правила конспирации въелись в подкорку за шесть тысяч лет: нельзя заявляться к ангелу посреди ночи без видимой, греховной причины. Наблюдатели сверху могли зафиксировать аномальную вспышку «демонической заботы». Поэтому Кроули ворвался в ближайшую уличную телефонную будку, пахнущую сыростью и старыми монетами. Его пальцы судорожно, срывая ногти о металлический диск, набрали до боли знакомый номер букинистического магазина.       Азирафаэль тем временем всё ещё сидел на пыльном полу между стеллажами. Звонок допотопного аппарата на его рабочем столе раздался внезапно, разрезая грозовую тишину зала. Ангел поднялся не сразу. Его колени подогнулись, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы просто заставить свою человеческую оболочку слушаться. Весь вечер он отчаянно, до боли в висках пытался справиться со своими эмоциями, подавить этот недопустимый, очевидный страх и эту невыносимую, греховную любовь. Но плотина рухнула. Впервые за шесть тысяч лет Азирафаэль чувствовал себя абсолютно беспомощным перед лицом собственных чувств.       Держась за края книжных полок, он ватными, непослушными ногами подошёл к столу. Дрожащая рука легла на тяжёлую чёрную трубку. Азирафаэль поднял её и замер, судорожно задержав дыхание. Из глаз всё ещё текли горячие слезы, и ангел изо всех сил сжимал челюсти, готовый скорее развоплотиться прямо здесь, чем позволить случайному собеседнику услышать его позорный, надрывный всхлип.       В трубке на другом конце провода раздалось тяжёлое, прерывистое дыхание Кроули. Оно доносилось сквозь треск помех телефонной линии, смешиваясь со звуками далёкого лондонского смога. Демон сжимал пластиковый корпус автомата так сильно, что тот жалобно скрипел в его пальцах. Кроули стоял в тесной будке, совершенно не зная, что сказать, и не представляя, что будет делать дальше. Если ангелу прямо сейчас понадобится его физическое присутствие, если эта удушающая боль в эфире – предвестник чего-то необратимого, Кроули примчится. Плевать на законы Ада, плевать на шпионов. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не мог оставить своего ангела. Если цена за его спасение – это полное, окончательное стирание из Книги Жизни, Кроули без колебаний позволит себе умереть. — Десять минут, — бросил он в трубку.       Голос Кроули прозвучал непривычно резко, сухо. Это было первое, что пришло ему в голову – самый простой, сугубо технический шифр, брошенный лишь для того, чтобы Азирафаэль мгновенно понял, кто на связи. Но, если быть честными, в этом не было никакой необходимости. Азирафаэль узнал его с первой секунды. Ещё до того, как Кроули заговорил, ангел безошибочно считал этот рваный ритм дыхания.       Да и глупо было скрывать очевидное: внутренний маяк Азирафаэля тоже давно работал на полную мощность. Их взаимное притяжение, выкованное веками, давно перестало быть односторонним. — Нет, не нужно. Пожалуйста. Я... у меня всё в порядке. Просто каталогизирую новые поступления. Возникли небольшие... трудности с переводом с арамейского.       А это был уже шифр Азирафаэля. Самый жалкий и прозрачный из всех, что он когда-либо использовал. «Небольшие трудности с переводом» означали:

«Мой мир рушится, я не справляюсь с этой ложью, но если ты приедешь, они увидят. Не рискуй собой».

      На другом конце провода Кроули зажмурился до боли, прислонившись лбом к холодному стеклу телефонной будки. Демон слишком хорошо знал Азирафаэля. За шесть тысяч лет он выучил каждую интонацию этого нелепого, упрямого ангела. Тот мог обмануть архангела Гавриила, мог соврать Метатрону, но не ему. И ангел прекрасно понимал, что Кроули безошибочно разгадывает каждый его такой намёк. — Арамейский, значит? — Демон зло, горько усмехнулся, хотя у самого перехватило горло. — В три часа ночи? Ты отвратительный лжец. Из тебя конспиратор хуже, чем из Хастура – лектор по квантовой физике. Через девять минут я буду. И подготовь нормальное вино. Хватит с меня этой твоей святой бурды.       Он не стал дожидаться ответа. Кроули резко бросил трубку на рычаг, обрывая связь. Его пальцы, сжимавшие монеты, дрожали так сильно, что пара мелких пенни с тихим звоном покатилась по грязному полу будки. Ему было плевать. Демон толкнул тяжёлую стеклянную дверь и бросился к припаркованной неподалеку Бентли.       Кроули рванул дверцу машины, упал на кожаное сиденье и с силой ударил ладонями по рулю. Радиоприёмник Бентли, уловив хаотичный, бунтарский настрой своего хозяина, мгновенно ожил сам по себе. Сквозь треск статики салон затопил тяжёлый, грязный гитарный рифф раннего глэм-рока Марка Болана.       Музыка ревела, созвучная тому первозданному хаосу, который сейчас творился в голове демона. Кроули выжал сцепление, колёса машины взвизгнули на мокром от лондонского тумана асфальте, и чёрный автомобиль растворился в темноте Майфэр, устремляясь к Сохо.       А в магазине Азирафаэль медленно опустил трубку на аппарат. И теперь ангел, всё ещё с трудом сдерживая рвущиеся наружу слёзы, должен был подготовить то единственное, что могло спасти их обоих от немедленного эфирного крушения.       Вино. Алкоголь.       Для обычных людей спиртное было биологическим процессом: оно проникало в кровь, отключало кору головного мозга, развязывало языки и лишало контроля над телом. Но для ангелов и демонов земной алкоголь работал совершенно иначе. Вино не имело над ними реальной, химической власти, пока они сами не давали на то своего оккультного или эфирного согласия. Они могли выпить цистерну чистейшего спирта и остаться трезвыми. Более того, в их коде всегда стоял жёсткий предохранитель: в любую секунду, по одному щелчку пальцев, они могли мгновенно испарить весь алкоголь из своей сути, возвращая себе абсолютную ясность разума.       Именно поэтому совместное пьянство было их величайшим спасением, их единственным легальным наркозом. Алкоголь не мог заставить их потерять контроль и наброситься друг на друга с поцелуями – внутренние тормоза Канцелярий были вшиты слишком глубоко. Но вино позволяло сделать кое-что другое: оно временно, искусственно ослабляло узлы удушающей догмы внутри их собственных голов. Когда они пили, они могли позволить себе говорить чуть теплее, смотреть друг на друга на пару секунд дольше, пряча бесконечную любовь за пьяным смехом. Бутылка на столе была их безупречным алиби для шпионов. Кроули всегда мог заявить в Аду, что спаивает ангела и склоняет его к греху чревоугодия, а Азирафаэль мог отчитаться перед Небесами, что ведет теологические споры с затуманенным разумом врага.       Они пили не для того, чтобы сорвать запреты и прикоснуться друг к другу, а наоборот – чтобы заглушить невыносимую, адскую боль от того, что прикоснуться им нельзя.       Азирафаэль с трудом заставил свои ватные, непослушные ноги двигаться. Пытаясь успокоить рваное дыхание, он направился вглубь тёмного зала, к небольшому замаскированному шкафчику за стеллажом с трудами Фомы Аквинского. Руки всё ещё крупно дрожали, пальцы путались в складках расстёгнутого светлого пиджака. — Спокойно, — прошептал ангел сам себе, утирая мокрую от слёз щеку тыльной стороной ладони. — Нужно... нужно взять что-то достойное. Что-то, что Кроули не назовёт «святой бурдой».       Он зажёг настольную лампу с мягким абажуром, и её тёплый, янтарный свет выхватил из темноты ровные ряды пыльных бутылок. Азирафаэль послушно, сосредоточенно всматривался в этикетки, отчаянно цепляясь за эту бытовую, сугубо земную задачу, как за спасательный круг. Металлическая сеточка на горлышке старого бордо, потемневший от времени португальский портвейн... Его пальцы коснулись прохладного стекла «Шато Латур» 1961 года. Отличный винтаж. Густой, терпкий, способный подарить именно ту тяжёлую, вязкую полусонную расслабленность, в которой они оба сейчас так отчаянно нуждались.       Ангел бережно достал бутылку и поставил её на стол рядом с телефоном. Затем, стараясь не делать лишних движений, чтобы не спровоцировать новый всхлип, он нашёл два хрустальных бокала. Чистый хрусталь тихо, жалобно звякнул в его дрожащих руках, отражая золотистые пылинки, кружившиеся в озоновом воздухе магазина. Каждое движение стоило ему колоссальных усилий, но мысль о том, что Кроули уже мчится сквозь смог Сохо, медленно, по капле возвращала Азирафаэлю способность дышать.       Звяканье колокольчика над дверью прозвучало ровно через девять с половиной минут. Кроули не вошёл – он буквально ворвался в полумрак букинистического магазина, принеся с собой запах уличной сырости, бензина и кожаной куртки. Его дыхание было загнанным, а рыжие волосы взъерошены лондонским ветром. Едва переступив порог, Кроули резким, слепым жестом сорвал с лица чёрные очки и отшвырнул их на ближайший стеллаж, обнажая лихорадочный, горящий блеск змеиных глаз. Он должен был видеть Азирафаэля без всяких фильтров. И отчаяно желал, чтобы Азирафаэль видел и его в ответ.       Ангел замер у стола, сжимая в руке вторую хрустальную рюмку. Вид Кроули – взволнованного, растрёпанного, сбросившего свою вечную броню и примчавшегося по первому беззвучному зову его боли – окончательно уничтожил остатки ангельского самообладания.       Шесть тысяч лет выдержки, благопристойности и страха перед Канцеляриями рассыпались в прах. В этот краткий миг Азирафаэлю до безумия, до крика захотелось наплевать на Небеса, на Ад и на весь Непостижимый План. Ему хотелось сделать всего два шага вперёд, кинуться демону на шею, зарыться лицом в жёсткую ткань его куртки и задохнуться в этой отчаянной, смертельно опасной безопасности.       Ангел качнулся вперёд, выпуская рюмку из пальцев. Хрусталь с тихим звоном покатилась по сукну стола. Глаза Азирафаэля, полные слёз и мольбы, были устремлены на Кроули. Он впервые в жизни стоял на грани того, чтобы полностью сорваться и разрушить их маскировку.       Но они оба слишком хорошо понимали: если это прикосновение произойдет – они уже не смогут остановиться. И тогда стены магазина точно зафиксируют физическое проявление их связи. Лавина обрушится мгновенно.       Кроули среагировал быстрее. Прежде чем Азирафаэль успел пересечь невидимую черту, Кроули резко вытянул руки вперёд и жёстко, намертво перехватил ангела за запястья. Вспышка святой и оккультной энергий от этого резкого контакта заставила воздух вокруг них заискрить, но демон не разжал пальцев. Он держал Азирафаэля на расстоянии вытянутой руки, тяжело дыша и глядя на него своими обнажёнными, змеиными глазами – пристально, предупреждающе, почти умоляюще.       Кроули было страшно. Демону, который когда-то пережил Падение в бездну, сейчас было до тошноты, до ледяного пота жутко от одной мысли, что Азирафаэля за эту связь сотрут. Накажут. Кроули знал, на что способны их Канцелярии, когда дело касалось системного сбоя. Он до ужаса чётко представлял, как Архангелы сдерут с Азирафаэля его светлые крылья, насильно лишат сана, обратив в демона, а после – со смехом казнят святой водой, испепелив дотла и лишив даже права на воспоминания. Кроули скорее вырвал бы собственную суть, чем позволил небесным палачам провернуть это с его ангелом.       Хотя больше всего на свете – до хрипа в горле, до боли в каждой фибре своего тела – Кроули сам хотел переступить эту черту. Стоило ему почувствовать под своими ладонями тепло чужих запястий, как внутри вспыхнуло первозданное пламя. Он знал: если он позволит Азирафаэлю сделать эти два шага и прижать своего пухлого, мягкого ангела к себе в крепких, настоящих объятиях, он сам не сможет удержать себя в руках. Он просто растворится в нём. В его тепле. Под его кожей, потому что влечение было невыносимым с обеих сторон. Это было глубинное, магнетическое притяжение человеческих тел и самих эфирных сутей, готовое подставить их обоих под сокрушительный удар Сверху.       Поэтому он держал его. Сильно. Бережно. Спасительно. — Ангел, — хрипло, едва ворочая языком, выговорил Кроули, и в его голосе звенело предупреждение. — Осторожнее. Книги. Ты сейчас... снесёшь стеллаж с первыми изданиями.       Азирафаэль посмотрел на свои руки, закованные в замок демонических пальцев, а затем поднял взгляд на Кроули. Его губы дрогнули. Ангел сделал судорожный вдох, позволяя демона удерживать себя, и заговорил – тихо, завуалированно, используя их старый код «о редких библейских апокрифах»: — Кроули... Я просматривал те свитки... Кумранские рукописи. И там есть один фрагмент. Текст настолько сильно повреждён временем, что буквы буквально... тянутся друг к другу на пергаменте, нарушая всю структуру языка. Я совершенно не понимаю, что со мной не так, но я чувствую эту... филологическую путаницу в собственной сути. Мне кажется, если я не найду оригинальный первоисточник, если я не прикоснусь к тексту напрямую, моя библиотека просто перестанет существовать. Это... сильнее моих догм, Кроули. Мне жизненно необходим этот... комментарий.       Кроули сглотнул вязкую слюну. Его пальцы на запястьях ангела едва заметно дрогнули, и он начал их отпускать. Медленно, дюйм за дюймом, он заставил Азирафаэля сделать полшага назад, возвращая их в зону безопасной, легальной дистанции. Это было невыносимо. Они держали друг друга за руки слишком долго. Слишком опасно. Слишком интимно и слишком, чёрт возьми, приятно. Время шло, но в магазине ничего не происходило. Никаких карающих молний, никакого дыма из-под половиц – никому из Канцелярий пока не было дела до двух агентов в ночном Сохо. Но как же это выглядело со стороны... Разомкнув пальцы, Кроули почувствовал, как по коже полоснуло холодом. Такую долгую, осознанную заминку уже не оправдаешь перед шпионами тем, что твой неприятель просто споткнулся о книжный стеллаж и ты его придержал. Это было осязаемое, неприкрытое проявление близости. — Понимаю, — тихо ответил Кроули с неконтролируемой хрипотцой в голосе.       В его взгляде, лишённом привычной тёмной брони, сейчас горело слишком многое. От этого мимолетного, но такого плотного контакта его демоническая суть пришла в абсолютное движение. Это не было примитивным человеческим вожделением – это было глубинное, чистое оккультное возбуждение. Его природа искрила, аура вибрировала на пределе возможностей, а пульс человеческого тела бешено стучал в висках, требуя немедленно сократить эти чёртовы полшага дистанции обратно. Кроули едва заставил себя остаться на месте, лихорадочно подбирая библейские метафоры, чтобы ответить на шифр ангела и признаться, в каком он сейчас состоянии, не выдав их обоих подслушивающим устройствам Ада. — Опасная штука – Кумранские рукописи, ангел, — хрипло продолжил демон, убирая дрожащие руки в карманы куртки. — Текст... пробуждает слишком сильный внутренний отклик. Если долго держать его в руках, пергамент начинает... нагреваться. Чувствуешь, как воздух вокруг него вибрирует? Так что давай сначала выпьем твой «Шато Латур». Нужно немного... остудить этот пергамент. Посмотрим, что там можно... отреставрировать.       Азирафаэль слушал этот хриплый, лихорадочный змеиный код, и каждая метафора Кроули про раскаляющийся пергамент отзывалась в его теле ощутимыми, почти болезненными разрядами. Ангел до боли закусил губу, но его человеческая оболочка, и без того расшатанная нервным срывом, окончательно предала его. Нарушая все законы ангельской бесстрастности, к его бледным, исплаканным щекам прилила густая, горячая кровь. Стыд, страх и удушающее, сладкое осознание того, как сильно демон им увлечён, окрасили его лицо ярким, неконтролируемым румянцем.       Азирафаэль попытался сделать вдох, чтобы вернуть маску строгости, но вместо этого из его груди непроизвольно вырвался тихий, едва слышный, надломленный стон. Это был звук абсолютного, изматывающего бессилия перед собственной любовью и невозможностью её утолить.       Для Кроули этот звук стал финальной каплей. Стон ангела, прозвучавший в звенящей тишине Сохо, ударил по его демоническим рецепторам сокрушительной волной. У Кроули так сильно закружилась голова, что пол под ногами на мгновение показался зыбким, словно его швырнуло обратно в доисторический хаос. Ответное эфирное возбуждение, смешанное с запахом озона и ванили, едва не лишило его остатков разума. Пространство вокруг них буквально затрещало от колоссального напряжения их аур.       Понимая, что ещё секунда – и он просто проигнорирует любой Небесный или Адский надзор, Кроули совершил резкий, панический рывок к столу. Отреставрировать, остудить, залить этот пожар прямо сейчас. Не заботясь о хрустальных бокалах, он хищным движением перехватил бутылку «Шато Латур» 1961 года. С сухим, громким хлопком демон выдрал пробку – даже без штопора, чисто оккультным усилием – и жадно пригубил вино прямо из горла.       Терпкое, густое Бордо обожгло горло, мгновенно включая тот самый спасительный алкогольный наркоз. Кроули пил крупными, судорожными глотками, чувствуя, как дорогой винтаж искусственно, насильно заземляет его беснующуюся суть, выстраивая между ним и алеющим ангелом хоть какую-то стену контроля. Ему нужно было протрезветь от этого стона до того, как они оба окончательно сгорят.

***

      Параллельно земной реальности Сохо воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Владыка Ада медленно откинулся на спинку стула. Его вальяжность окончательно сменилась мрачным, почти благоговейным изумлением. Он слишком долго наблюдал за пытками в преисподней, но то, что разворачивалось перед его глазами сейчас, не поддавалось никакой адской логике.       Сатана издал тяжёлый, низкий вздох и повернул голову к Богине. — Посмотри на них, — негромко произнёс Князь Тьмы, кивнув на зазеркальную стену миров. — Твой кудрявый блондинчик заливается краской и стонет от одной только мысли о близости с демоном. А тот глушит элитный винтаж из горла, как последнее привокзальное пойло, просто чтобы не протянуть к нему руки. Они ведь сами выдумали этот пыточный инструмент. Сами заперли себя в клетке паранойи и каждую секунду режут свою суть по живому, защищая друг друга от нас. Тебе не кажется, Всевышняя, что это чистейшая форма святости? До такой изощрённой жертвенности твои заносчивые Архангелы на Небесах так и не додумались. Каков Твой следующий ход? Что ждёт их в Твоем Непостижимом будущем после всего этого?       Богиня не повернула головы. Она продолжала созерцательно смотреть на ангела и демона, и Её голос прозвучал как едва уловимый вздох предрассветного ветра, лёгкий и пугающе завуалированный: — Будущее, Лучезарный, похоже на дикую яблоню на краю крестьянского поля. Садовник может обрезать её ветви, может сверять её цветение с календарём дождей, но он никогда не знает, какая именно птица совьёт гнездо в её кроне и в какой день червивое яблоко упадёт на сухую траву.       Сатана недовольно свёл тяжёлые брови, раздражённый Её извечной манерой говорить загадками. — Оставь свои притчи для пророков, — огрызнулся он, качнув носком туфля. — Я спрашиваю прямо: какой финал прописан в Твоём сценарии для этих двоих? Они сломаются? Или Небаса сотрут их первее, чем в Аду объявят Армагеддон?       Богиня тихо, едва заметно улыбнулась, но в этой улыбке сквозила вековая, космическая печаль. — Ты всё ещё ищешь буквы на пергаменте там, где чернила давно высохли, — мягко ответила Она. — В Моём сценарии нет для них финала, Лучезарный. Потому что никакого непостижимого будущего для них просто не существует.       Сатана удивлённо выпрямился, во все глаза глядя на Всевышнюю. — Как это – нет? — переспросил он. — Ты ведь Альфа и Омега. Ты знаешь конец с самого начала. — Я знаю начало, — тихо поправила Она. — И Я знаю правила. Но они... они вышли за рамки кода в тот самый миг, когда Азирафаэль впервые укрыл демона своим крылом от первой земной грозы. Каждый их шаг, каждый их шифр, каждая капля вина, которую они пьют, чтобы заглушить страх – это белые страницы, которые они пишут сами. Прямо сейчас. Из своей собственной, никем не предсказанной свободы воли. Я не знаю, чем закончится их история, Лучезарный. И в этом – самая прекрасная и самая пугающая тайна Моего творения.