Раскрашенная душа

      Гию проснулся с мыслью о ней. Это было странно. Обычно по утрам он не думал ни о ком конкретном — просто лежал, глядя в потолок, и ждал, когда рассеется туман сна. За окнами барабанил дождь — всё тот же ноябрьский дождь, который шёл, казалось, уже целую вечность. Монотонный звук капель по жестяному отливу обычно убаюкивал его, но сегодня он проснулся до будильника и сразу увидел её лицо.       Бледное. С фиолетовыми тенями под глазами. С мокрыми дорожками слёз, которые она так и не вытерла в процедурной.       Он помнил её руки — тонкие, с перевязанными запястьями, с въевшейся под ногти краской. Помнил, как она стояла босиком на холодном полу, держа осколок стекла. Помнил крылья на стене — огромные, кровавые. Помнил её голос: «Вы правда теряли сестру?» И свой ответ.       А ещё он помнил другое. Свои слова, сказанные под ярким белым светом, среди запаха спирта и бинтов: «Я всё равно принесу их тебе. Завтра. Запрещено, но я принесу.»       Завтра.       То есть сегодня.       Он сел на кровати, спустил босые ноги на холодный пол. Деревянные половицы отозвались знакомым скрипом — он знал каждую половицу в этой квартире, каждый звук, каждую тень на стене. Нашарил на тумбочке пачку. Закурил.       Дым поднимался к потолку, слоился в сером утреннем полумраке. Гию смотрел на него и думал об обещаниях.       Он редко их давал. Ещё реже — выполнял. Но вчера, в три часа ночи, глядя на заплаканную девушку с перевязанными руками, он сказал эти слова. И теперь они висели над ним, как приговор. Или как долг. Или как что-то ещё — он пока не понимал, что именно.       Он затушил сигарету. Встал. Прошёл в ванную.       Зеркало над раковиной отразило его лицо. Осунувшееся, с тенями под глазами — не такими глубокими, как у Шинобу, но всё же заметными. Он смотрел на себя и думал       «Ты дал слово пациентке с суицидальным риском. Ты пообещал принести ей краски, запрещённые главврачом. Ты понимаешь, что делаешь?»       Нет, не понимал. Но это ничего не меняло.       Он вытерся. Оделся. Тёмно-синий свитер — его любимый, почти до дыр на локтях. Чёрные джинсы. Сумка через плечо. Бросил короткий взгляд на распятие над комодом.       «Правильно ли я делаю?»       Ответа не было, но он не ждал.              Город встретил его серым ноябрьским утром.       Дождь то начинался, то прекращался, оставляя на асфальте глубокие лужи. В них отражались голые ветви деревьев и хмурое небо — такое низкое, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Гию шёл по тротуару медленно, почти на автомате. Дворники, на улице, подметали сырые опавшие листья. На светофоре он достал телефон и набрал в поиске: «художественный магазин».       Результатов выпало несколько. Ближайший назывался «Кавабата-до» и находился в старом районе у реки. Гию нажал «проложить маршрут» и развернулся в обратную сторону. До смены был ещё час. Он успевал.              Магазин оказался большим — два этажа, стеллажи до потолка, запах бумаги и лака, как в библиотеке, только с примесью скипидара. Гию остановился у входа и несколько секунд сидел, глядя на витрину. Пыльные гипсовые бюсты. Коробки с масляными красками. Рекламный плакат выставки акварели.       Он толкнул дверь. Звякнул колокольчик.       Внутри было пусто — утро буднего дня, до обеда ещё далеко. За прилавком сидел молодой парень в зелёном фартуке и перебирал кисточки, раскладывая их по размерам. Он поднял голову.       — Доброе утро.       — Доброе. — отозвался Гию.       — Пришли за чем-то конкретным или просто посмотреть?       — За акварелью.       — Какого уровня? Студенческий, любительский, профессиональный?       Гию помедлил.       — А в чём разница?       Парень отложил кисточки. Было видно, что он отвечает на этот вопрос по десять раз на дню и уже привык.       — Студенческий — это самые простые краски. Дёшево, но цвета могут быть блёклыми, и со временем выцветают. Любительский — уже приличный уровень. Хорошая пигментация, цвета яркие, долго держатся. Профессиональный — это для тех, кто выставляется в галереях. Пигмент высшего качества, но и цена соответствующая.       — Давайте любительский. Но хороший.       Парень кивнул, вышел из-за прилавка и подошёл к стеллажу с акварелью. Провёл пальцем по коробкам, как пианист по клавишам.       — Вот. «Холбейн». Японское производство, но качество европейское. Двенадцать цветов. Хорошая палитра, пигмент не выцветает. Я сам такими пользуюсь. — Он усмехнулся. — Или вот «Курэтакэ». Подешевле, но тоже достойно.       — Давайте «Холбейн».       Парень достал коробку — тёмно-красную, с золотистыми иероглифами. Гию взял её в руки. Она была тяжелее, чем он ожидал. Плотная, добротная. Как будто краски внутри были не просто красками, а чем-то бо́льшим.       — Кисти нужны? Бумага?       — Всё нужно.       Парень добавил две беличьи кисти — тонкую и среднюю. Потом пачку плотной акварельной бумаги формата А4, перетянутую бечёвкой. Пробил чек. Назвал сумму — недёшево, но Гию не думал о деньгах. Он расплатился, сложил покупки в сумку и вышел.       На улице закурил. Посмотрел на часы — до смены осталось двадцать минут.       И почему-то внутри было спокойно. Как будто он делал именно то, что должен был делать.

***

      В клинику он вошёл через главный вход. Сумку поставил на ленту досмотра.       Охранник — пожилой мужчина с усталыми глазами и вечной складкой между бровей — мельком заглянул внутрь. Папки, блокнот, упаковка бумаги для принтера. Под ней лежала коробка с красками, завёрнутая в непрозрачный пакет. Охранник не стал копаться. Он знал Гию в лицо — молодой доктор, не всегда приходит вовремя, никогда не создаёт проблем.       — Чисто. Проходите.       Гию кивнул и прошёл. Внутри всё было спокойно. Он давно заметил: когда делаешь что-то запрещённое, главное — не прятаться. Прячется тот, кто виноват. А он не был виноват. Он выполнял обещание.       В гардеробе надел белый халат поверх свитера. Поправил воротник. Сумку запер в шкафу — краски пока оставил там, до вечера.       В коридоре его перехватил Игуро. Шёл навстречу быстрым шагом, засунув руки в карманы халата. Гию внутренне напрягся, а вдруг опоздал?Но сегодня, похоже, настроение у начальника было хорошее.       — Томиока. Опять вовремя. Даже раньше.       — Я работаю над собой. — снова сказал Гию.       — Вижу. Ещё пара месяцев и я, наверное, перестану тебя узнавать. Может, и правда премию выпишу. — Игуро хмыкнул. — Хотя нет, премию не обещаю. Но устную похвалу заслужил.       — Буду ждать.       — Жди. Сабито тебя ждёт. Зайди до обхода.       Гию кивнул и направился в мужское отделение.              Сабито сидел на кровати, скрестив ноги, и читал потрёпанный томик в мягкой обложке. Увидев Гию, он отложил книгу и улыбнулся. Улыбка была искренняя, почти мальчишеская — несмотря на тёмные круги под глазами и больничную бледность.       — Док, вы сегодня какой-то бодрый.       — Выспался.       — Врёте. У вас глаза красные. Как будто вы не спали вообще.       — Это от дождя.       — Дождь внутри здания? — Сабито усмехнулся. — Ладно, не хотите — не говорите. Я не на допросе.       Гию сел на стул, достал блокнот.       — Что читаете?       — Достоевский. «Идиот». Невероятно занимательная вещь, сейчас такое не пишут. Он понимал       — Что понимал?       — Что жизнь — это не всегда хорошо. И что это нормально. Что можно быть сломанным и всё равно продолжать. Что слабость — это не стыдно. — Сабито помолчал, потом добавил тише: — Раньше я не мог такое читать. Голоса мешали. Они перебивали текст, комментировали, смеялись. А теперь — тихо.       Гию сделал пометку в блокноте. Сабито действительно шёл на поправку. Ещё пара месяцев — и можно будет говорить о выписке. Мысль была горько-сладкой. С одной стороны — профессиональный результат, то, ради чего он вообще пришёл в эту профессию. С другой — он привык к этим утренним разговорам. Привязался.       — Как думаете, доктор, — сказал Сабито, прерывая его мысли, — когда я выйду, я смогу нормально жить?       — Сможете. Вы уже сейчас нормально живёте. Просто в других условиях.       — В других условиях. — Сабито задумался, пробуя фразу на вкус. — Мне нравится эта формулировка. Я запомню. Буду всем говорить: я не псих, я просто живу в других условиях.       Гию почти улыбнулся.       — Так и говорите.       Они поговорили ещё немного. О книгах. О том, что Сабито хояет в горы.       — Горы, — сказал он — тише. В горах нет людей, только ветер и снег. И голоса там, наверное, не слышны. Вы были в горах, Томиока?       — Давно.       — А сейчас?       — А сейчас работа.       Сабито кивнул, будто всё понял. Гию встал, попрощался и вышел в коридор. День только начинался, а он уже чувствовал усталость. Но это была хорошая усталость. Правильная.       До вечера он занимался рутиной. Бумаги. Обходы. Консультация с Игуро по новому пациенту, которого должны были привезти на следующей неделе — мужчина в районе двадцати лет, острый психоз, подробностей пока нет. Гию слушал вполуха, кивал, делал пометки. Мысли были далеко.       Он ждал шести часов. В шесть медсестра женского отделения уходила на ужин. Её сменяла другая — молодая, неопытная, которая ещё не выучила все правила и не знала в лицо всех врачей. Гию выучил расписание медсестёр за первые две недели работы. Он вообще многое замечал — привычка, выработанная годами практики.       Когда часовая стрелка наконец доползла до шести, он встал из-за стола. Прошёл по коридору первого этажа. Поднялся в женское отделение. Молодая медсестра сидела на посту и листала журнал. Гию кивнул ей, прошёл мимо. Она не остановила его. Она ещё не знала, что к пациентке Кочо запрещено заходить после обеда без особого разрешения. Вернее, знала, но не помнила — указаний было много, а смена была длинной.       Гию открыл дверь палаты. Вошёл. Закрыл за собой.       Шинобу сидела на кровати, обхватив колени руками. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой. Стеклянного больше не было. Гию до сих пор не знал, кто его подложил. Игуро сказал, что разберётся, но ответа не было. Гию помнил об этом. Просто отложил.       — Я принёс, — сказал он.       Достал из-под халата свёрток. Положил на кровать рядом с ней.       Шинобу посмотрела на свёрток. Потом на него. Её лицо почти не изменилось — она всё ещё не умела улыбаться, и Гию уже привык к этому. Но пальцы потянулись к упаковке. Медленно, осторожно, как будто внутри могло быть что-то опасное. Или, наоборот, слишком ценное.       Она развернула бумагу. Коробка «Холбейн» легла ей на ладонь. Рядом легли кисти. Пачка бумаги, перетянутая бечёвкой.       — Это дорогие краски, — сказала она тихо.       — Хорошие. Их хватит надолго.       — Спасибо.       Гию сел на стул. Помолчал. Потом заговорил — медленно, чётко, как будто давал пациенту инструкцию перед процедурой:       — Теперь слушай внимательно. Главврач запретил тебе краски. Официально ты не рисуешь. Если кто-то спросит, ты не знаешь откуда у тебя краски. Я не знаю откуда у тебя краски. Мы с тобой не обсуждали это. Поняла?       — Да.       — Когда кто-то заходит в палату — ты прячешь всё под матрас. Рисуешь только когда одна. Готовые рисунки отдаёшь мне. Я их забираю и прячу в своём столе. Никто не должен знать. Ни медсёстры. Ни главврач. Никто.       — Я поняла. — Она подняла на него глаза. В них было что-то, чего он раньше не видел. Не благодарность. Доверие. — Вы рискуете из-за меня.       — Я обещал.       Она кивнула. Никаких лишних слов. Только понимание. Гию встал и вышел. В коридоре он на секунду прикрыл глаза. Внутри было спокойно. Он сделал то, что должен был сделать.

***

      Дни потекли один за другим. Они были похожи друг на друга, как капли дождя на оконном стекле. Утро — Сабито, обход, бумаги. День — консультации, отчёты, Игуро. Вечер — палата Шинобу. Гию заходил к ней после ужина, когда сменялись медсёстры. Садился на стул. Иногда говорил что-то нейтральное — про погоду, про парк, про то, что листья окончательно облетели и теперь аллея стоит голая, как скелет. Иногда просто молчал.       Шинобу рисовала. Краски она прятала под матрасом. Бумагу — между страниц старого журнала про моду, который ей дала одна из медсестёр ещё в первую неделю. Журнал был скучный, с фотографиями розовых платьев и схемами шитья. Шинобу не читала его. Просто использовала как тайник.       Когда в коридоре раздавались шаги, она мгновенно убирала всё под одеяло и опускала глаза в пол. Научилась различать походку: тяжёлая, шаркающая — санитар; быстрая, цокающая — медсестра; спокойная, почти бесшумная — Гию. При нём она не пряталась. При всех остальных замирала, как зверёк, почуявший опасность.       Медсёстры, заходившие проверить её, видели одну и ту же картину: тихая пациентка сидит на кровати, смотрит в стену, молчит. Они записывали в журнал одно и то же: «Состояние без изменений. Контакт формальный. Аппетит в норме. Сон в норме». Гию читал эти записи каждое утро и молчал. Пока всё шло по плану.       Готовые рисунки она отдавала ему. Обычно один в день, иногда два — если ночью не спалось и она рисовала до рассвета. Он уносил их в ординаторскую и прятал в нижний ящик стола, запертый на ключ. Ключ носил с собой, на отдельном кольце. Через две недели в ящике скопилось больше десятка листов.       Однажды вечером, когда все разошлись и в ординаторской было пусто, он достал их и разложил на столе. Разложил по порядку — от самого первого, набросанного простым карандашом на листе в клетку, до сегодняшнего, ещё пахнущего краской.       Аллея. Деревья с тёмными кронами, смыкающимися над головой, как свод готического собора. Синие цветы у корней — маленькие, яркие, живые. Фигура в конце пути — светлая, с длинными волосами, не то женская, не то детская. И новый образ, который появлялся всё чаще, но, пока, неразличимый.       Гию сидел над ними битый час. Перекладывал листы, всматривался в детали. Аллея была одна и та же, но не аллея перед клиникой. Он знал эту аллею наизусть: ровные ряды лип, гравий, кованые фонари. Здесь было другое. Деревья выше, темнее. Не липы, что-то другое, с более густой кроной. Горы на заднем плане. Старый дом с остроконечной крышей, такие строят в Европе.       Она не придумывала это. Она это помнила.       «Но откуда?»

***

      Фамилия Кочо не давала ему покоя. Он впервые задумался об этом, когда перебирал рисунки в тот вечер. Кочо. Фамилия звучала не по-японски. Она звучала по-другому — европейская, с жёстким «ч» посередине. Что-то румынское. Или венгерское. Или австро-венгерское. Может, немецкое. Что-то из тех мест, где старые замки, где готика, каменная, с горгульями на фасадах.       На следующий день он засел за ноутбук. Сначала зашёл в архив клиники — маленькую комнату без окон в подвальном этаже. Пахло пылью и старой бумагой. Металлические стеллажи уходили под потолок. Он нашёл папку Шинобу быстро, она была тонкая, почти пустая. Стандартный набор: направление на госпитализацию, подписанное опекуном, копия паспорта, согласие на лечение. В графе «Семейный анамнез» — почти ничего. Отец: умер. Мать: умерла. Сестра: умерла. И в самом низу, мелким почерком, приписка: «Семья Кочо. Подробности неизвестны».       «Неизвестны.»       Гию закрыл папку. Вернулся в ординаторскую. Открыл поисковик.       Фамилия всплывала в старых архивах. Церковные записи на румынском. Газетная заметка столетней давности — список землевладельцев уезда. Кочо держали мельницу и виноградник. Были известны в регионе. Не аристократия, но зажиточные, уважаемые люди.       А потом ничего. С 1915 года фамилия исчезла.       Гию продолжил копать. Запросы на румынском — он составлял их через онлайн-переводчик и не был уверен, что выходит правильно. Несколько мёртвых ссылок. Потом одна живая.       Маленький сайт, любительский, свёрстанный, наверное, в конце девяностых. Бежевый фон, чёрный шрифт, ни одной картинки. Кто-то из местных краеведов собирал информацию о трансильванских родах по крупицам, сканировал старые документы, выкладывал в сеть.       Страница называлась «Familia Kocso».       Гию читал медленно. Текст на румынском дублировался корявым английским переводом, видно, автор делал его сам. Семья Кочо жила в Трансильвании с XVII века, слыла замкнутой, но уважаемой. Ничего выдающегося.       В начале Первой мировой войны семья покинула Европу. Последний глава — Алан Кочо — эмигрировал в Японию в 1915 году. Причины не указаны. Возможно, война, возможно, что-то ещё.       Алан Кочо. Дед Шинобу. Всё сходилось.       И внизу страницы — короткая приписка, почти незаметная:       «В семейном архиве сохранился дневник Алана Кочо. Отсканированные страницы доступны по ссылке».       Гию нажал.       Файл открывался медленно — видно, сервер был старый, а сканы тяжёлые. Страница за страницей, пожелтевшие, исписанные от руки. Почерк ровный, мелкий, с наклоном влево — такой вырабатывается годами. Румынский. Гию не понимал ни слова. Он пролистывал: счета, записи о погоде, какие-то цифры. Будни человека, жившего сто лет назад.       А потом отдельная страница. Без даты. Без заголовка. Просто строчки — короткие, рубленые, как удары лопаты о мёрзлую землю. Отличная ночь для смерти и зла. На тебя роняет слёзы небо, а на небе звёзды Улыбаются во сне человеку на Луне.       Гию замер. Перечитал. Сердце застучало быстрее. Открытая дверь на свежей земле. Мы вколачиваем гвозди, чтоб в гробу лежали кости. Чтоб из-под земли не лез. На тебе поставлю крест. Трижды плюну на могилу. До свидания, милый, милый.       «До свидания, милый, милый»       Похоронный плач. Или стихи. Или песня. Гию перечитал ещё раз. Медленно. Вслух — шёпотом, чтобы никто не услышал. Строчки были ритмичные, напевные. Как будто их создавали для того, чтобы петь. Чтобы голос поднимался над кладбищем и уходил в горы.       Он сохранил скан на ноутбук. Потом переписал текст в блокнот. От руки. Медленно, старательно, выводя каждую букву. Как будто это могло помочь понять. Как будто сам процесс переноса слов с экрана на бумагу делал их ближе.       Закончив, он закрыл блокнот. Закурил. За окнами стемнело.

***

      На следующий вечер он пришёл к Шинобу, как обычно.       Она сидела на кровати и рисовала очередной синий цветок, тот самый, что рос на всех её рисунках у подножия деревьев. Краски были разложены на тумбочке.       Гию забрал готовый рисунок — аллея, горы, открытая дверь. Положил в папку. Потом сел на стул и, помедлив, спросил:       — Твоя семья. Откуда вы?       Она подняла голову от бумаги. Кисть замерла в воздухе.       — Почему вы спрашиваете?       — Фамилия Кочо. Она не японская.       Шинобу отложила кисть. Помолчала, глядя на свои руки, испачканные синим цветом.       — Я не знаю. Канаэ говорила, что мы откуда-то из Европы. Из гор. Она рассказывала сказки про старые дома с острыми крышами, про кладбища на холмах, про то, как там поют мёртвым. Но я думала, это просто сказки. Чтобы мне не было страшно.       — Почему страшно?       — Потому что родители умерли. Я была маленькая. Я не понимала, что значит «умерли». Канаэ говорила, что они ушли туда, в горы. Что там их дом. Что когда-нибудь мы тоже туда вернёмся. — Она опустила глаза. — Я ждала, а потом Канаэ умерла и возвращаться стало не к кому.       В палате повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по подоконнику.       — Я тебе кое-что покажу, — сказал Гию. — Через какое-то время, но не сейчас.       — Что?       — Пока не готово, но я покажу.       Она посмотрела на него долгим взглядом. В фиолетовых глазах мелькнуло что-то — любопытство? ожидание? — и исчезло.       — Хорошо.       Он вышел.

***

      После дежурства он приехал домой в туманных мыслях.       Снял пальто. Бросил сумку на стул. Прошёл в спальню. Квартира была пустая и тихая — только холодильник гудел на кухне да дождь шуршал за окнами. Ноябрь. Четвёртая неделя. Скоро декабрь.       Он не мог выбросить из головы текст. Строчки крутились в сознании, как заезженная пластинка.       «До свидания, милый, милый»       Он повторял их про себя, пока ехал домой, пока поднимался по лестнице, пока открывал дверь. Они звучали как заклинание. Или как молитва.       Что-то в этом тексте было. Что-то, что требовало музыки.       Он открыл шкаф — старый, деревянный, оставшийся ещё от матери. Пахло нафталином и временем. На верхней полке, под грудой старых свитеров и коробок с бумагами, лежала гитара.       Мать купила её, когда он был ребёнком. Ему было, наверное, лет десять или одиннадцать. Она принесла её откуда-то — с рук, наверное, потому что денег на новую не было. Сказала:       — Ты должен научиться играть. Музыка лечит.        Он не понял тогда, что она имела в виду. Он вообще многого не понимал тогда.       Гитара пролежала в шкафу годы. Мать умерла. Цутако умерла. Он поступил в медицинский, потом в ординатуру, потом устроился в «Тёмные аллеи». Гитара лежала в шкафу, и никто к ней не прикасался.       Теперь он достал её. Корпус был покрыт пылью — толстым серым слоем, который накапливался годами. Струны ослабли и звенели глухо, расстроенно. Дерево потускнело. Но гитара была цела.       Он протёр гриф рукавом свитера. Подтянул колки. Осторожно, чтобы не порвать струны. Настроил на слух, как умел. Сел на край кровати. Листок с переписанным текстом положил перед собой на подушку. Открытая дверь на свежей земле.       Тронул струну. Нижняя ми. Звук поплыл по комнате — низкий, тёплый, немного глухой от пыли внутри деки. Как будто гитара просыпалась после долгого сна.       Он не умел сочинять. Он вообще не понимал, как это делается. Но пальцы сами легли на лады. Минор. Ещё минор. Переход на пятый. Что-то тёмное, тягучее. Как ветер в горах. Как шаги по мёрзлой земле. Под землёй кипит работа — бесы варят позолоту. Там, в пещере, Аладдин всемогущ и нелюдим. Там, внизу, твоя могила, до свидания, милый, милый. Милый, бывай.       Он играл час. Второй. Третий. За окнами стемнело, потом начало сереть, он не замечал. Он был там, в Трансильвании, которую никогда не видел. На кладбище среди гор. В старом доме с остроконечной крышей. Рядом с Аланом Кочо, который записал эти слова сто лет назад, не зная, что их прочитает его праправнучка. Или её врач.       Мелодия рождалась трудно. Он перебирал аккорды, отбрасывал, возвращался, снова отбрасывал. Несколько раз вставал — курил у окна, смотрел на дождь, — возвращался. Пальцы болели с непривычки, ведь он не играл годами, кожа на подушечках отвыкла от струн, но он продолжал.       К утру у него были первые шестнадцать тактов. Простая, мрачная мелодия, как похоронный марш, но с какой-то странной нежностью внутри.       Он записал их на диктофон. Прослушал. Стёр. Записал заново.       Уснул под утро, прямо в одежде, с гитарой на соседней подушке.

***

      Рутина затянула его снова. Дни потекли как прежде: утро — Сабито, день — отчёты, Игуро, вечер — палата Шинобу. Но теперь у него появилось что-то ещё. Что-то, что ждало его дома. Гитара, мелодия, текст.       Он возвращался после смены, уставший, с красными глазами, и садился на край кровати. Брал гитару и играл. Перебирал аккорды, пока пальцы не начинали неметь. Записывал куски на диктофон. Стирал. Перезаписывал.       Мелодия росла. Обрастала переходами, вариациями. Он менял тональность, пробовал разные темпы. Медленный, как похоронная процессия, чуть быстрее — как шаги, совсем медленный — как дыхание спящего.       Через несколько дней у него была готова вся гитарная партия. Простая, без изысков — четыре аккорда, минорный ход, повторяющийся рефрен. Но в этой простоте было что-то живое.       Он записал песню на диктофон. Только гитара и голос.       Его голос. Он никогда не считал себя певцом. Голос был глухой, низкий, с хрипотцой — драматический баритон, в певческом виде и названии. Он звучал некрасиво в привычном смысле слова, но правильно. Слова ложились на музыку так, будто всегда в ней были. Будто ждали её. Отличная ночь для смерти и зла. На тебя роняет слёзы небо, а на небе звёзды Улыбаются во сне человеку на Луне. Глубоко тебя зарыли, до свидания, милый, милый. Милый, бывай.       Он допел до конца.       «До свидания, милый, милый. Милый, бывай».       Отложил диктофон. Посидел в тишине и закурил.

***

             Запись он принёс Шинобу через несколько дней.       Был вечер. За окнами темнело рано — конец ноября, самое тёмное время года. В палате горел ночник, бросая жёлтый круг на тумбочку. Шинобу сидела на кровати и рисовала очередной синий цветок. Краски были разложены перед ней.       Гию вошёл. Сел на стул. Достал диктофон.       — Я обещал тебе кое-что показать.       Она подняла голову. Отложила кисть. В глазах мелькнуло ожидание — и лёгкое недоверие.       Он положил диктофон на тумбочку. Помедлил секунду. Он не знал, узнает ли она этот текст. В дневнике Алана Кочо не было мелодии — только слова. Он рисковал. Если она не узнает — он будет выглядеть глупо. Если узнает — это может ничего не значить, а может значить всё.       Он нажал воспроизведение.              Гитара. Высокая, глуховатая, чуть дребезжащая. Открытая дверь на свежей земле. Под землёй кипит работа — бесы варят позолоту. Там, в пещере, Аладдин всемогущ и нелюдим. Там, внизу, твоя могила, до свидания, милый, милый. Милый, бывай.       Шинобу замерла. Кисть выпала из пальцев, покатилась по полу, оставляя синий след на линолеуме. Она не заметила. Отличная ночь для смерти и зла. На тебя роняет слёзы небо, а на небе звёзды Улыбаются во сне человеку на Луне. Глубоко тебя зарыли, до свидания, милый, милый. Милый, бывай.       Она сидела неподвижно. Только пальцы правой руки дрожали на колене — мелко, почти незаметно. Открытая дверь на свежей земле. Мы вколачиваем гвозди, чтоб в гробу лежали кости. Чтоб из-под земли не лез, на тебе поставлю крест. Трижды плюну на могилу, до свидания, милый, милый. До свидания, милый, милый. До свидания милый, милый. Милый, бывай. Бывай.       Когда запись закончилась, в палате повисла тишина. Густая, почти осязаемая — как вода, заполнившая комнату до потолка.             Шинобу не двигалась. Потом плечи её дрогнули. Она подняла руки к лицу. И заплакала.       Гию молчал. Он не знал, что означают эти слёзы — боль, радость, узнавание или что-то ещё. Просто ждал.       — Это... — голос срывался. — Это те слова. Те самые. Которые пела Канаэ.       — Значит, я угадал, — тихо сказал он.       — Но она пела иначе. — Шинобу подняла на него заплаканные глаза. — Медленно, тихо. Как колыбельную. А у вас... у вас по-другому. Как будто хороните. Как будто правда прощаетесь.       — Это похоронный плач, — сказал Гию. — Так он был записан у твоего деда.       — Похоронный плач. — Она попробовала слова на вкус. Гию растерялся не почувствовав удивления о том, как он узнал кому принадлежали эти строчки и где он их нашёл. — Я не знала. Канаэ пела её мне на ночь. Я думала, это просто песня. Чтобы я не боялась темноты.       — Ты боялась?       — Все дети боятся. А я боялась больше всех. — Она опустила глаза. — Канаэ говорила, что эта песня — как одеяло. Что она укрывает от страха.       Гию молчал.       — Вы нашли её, — сказала Шинобу. — Вы нашли слова моего деда и написали музыку. Для меня.       — Да.       — Почему?       — Я не знал, та ли это песня. Я рискнул. — непонятно ответил Гию.       Шинобу долго смотрела на него. Слёзы текли по щекам, капали на больничный комбинезон. Она не вытирала их.       — Спасибо, — прошептала она сквозь руки. — Спасибо.       И в этот момент что-то между ними сдвинулось. Связь. Не врач и пациент. Два человека, которых соединила мёртвая песня. Которая теперь ожила — дважды: в устах Канаэ как колыбельная, и в голосе Гию как похоронный плач.

***

      Через пару дней Игуро вызвал Гию в кабинет для очередного отчёта.       Это была стандартная процедура — раз в месяц каждый врач отчитывался о динамике своих пациентов. Гию подготовил бумаги заранее: показатели, назначения, прогнозы. Всё как обычно. Аккуратные стопки листов, подшитые в папку.       Игуро сидел за столом, перебирал бумаги. Хмурился. Делал пометки на полях красной ручкой. Гию отвечал коротко и по делу: пациент А — стабилен, пациент Б — улучшение, пациент Сабито — готовится к выписке через пару месяцев, пациентка Кочо — прогресс.       — Прогресс? — Игуро поднял бровь.       — Она начала говорить полными предложениями и идёт на контакт.       — Хорошо.       Когда формальная часть закончилась, Игуро отложил ручку, сеял очки, потёр переносицу — устало, как человек, который слишком много работает и слишком мало спит.       — Томиока. Ты принёс ей краски?       Тишина.       — Не ври. Я знаю.       Гию выдержал его взгляд.       — Да, принёс.       — Нарушил мой прямой запрет.       — Да.       Игуро помолчал. Потом неожиданно хмыкнул, тихо, почти про себя.       — Я знал. С самого начала. Она стала рисовать — это было заметно. Медсёстры не слепые, хоть ты и думаешь, что всех перехитрил. Но пациентке стало лучше. Она перестала резать руки. Она начала говорить. Она больше не пытается рисовать кровью на стенах. — Он поднял глаза на Гию. — Я закрыл на это глаза. И правильно сделал.       Гию молчал.       — Это ещё не всё, — сказал он.       Игуро насторожился.       — Что ещё?       — Я написал для неё музыку, — зачем-то признался Гию       Игуро замер. Снял очки. Снова надел.       — Что?       — На слова её прапрадеда. Его звали Алан Кочо. Он жил в Трансильвании, эмигрировал в Японию в 1915 году. В его дневнике был текст. Я нашёл скан в интернете, переписал текст, написал мелодию на гитаре. Записал на диктофон. Она послушала.       — Ты... — Игуро замолчал. Было видно, что он не может подобрать слов. — Ты написал музыку для пациентки?       — Да.       — Ты принёс ей краски, запрещённые моим приказом, а теперь ещё и написал музыку?       — Да.       Игуро долго смотрел на него. Потом откинулся на спинку кресла и — неожиданно — рассмеялся. Коротко, сухо, но искренне.       — Томиока. Ты самый странный психиатр из всех, кого я видел за все годы стажа.       — Я знаю.       — Может, вас в одну палату положить? Койку рядом поставить. Будете рисовать и петь дуэтом.       Гию промолчал.       — Ладно, — сказал Игуро, отсмеявшись. — Ничего плохого не вышло. Пациентке лучше. Это главное. Иди работай. И постарайся без новых подвигов. Хотя бы до Нового года.       Томиока встал.       — И ещё, Томиока, — добавил Игуро, когда он был уже у двери. — Спасибо. За то, что не отказался от неё.             Он кивнул и вышел.       — И сыграй мне её как-нибудь, хочу послушать. — сказал в догонку Игуро, не надеясь что его услышат.

***

      Дома, ночью, он сел за ноутбук. Гитарная запись лежала на диктофоне. Он перегнал её в программу — простую, любительскую, но достаточную для того, что он задумал. Долго сидел, слушая собственный голос.       Потом начал добавлять слои.       Синтезатор — тенорный, гудящий фон. Как ветер в горах.       Бас — глубокий, ритмичный. Как удары сердца.       Барабаны — быстрые, лёгкие. Как комья земли, падающие на крышку гроба.       Он сводил трек до рассвета. Переслушал. Поправил эквалайзер, убрал лишние частоты, добавил глубины. Снова переслушал. Законченная аранжировка звучала мрачно и красиво, как саундтрек к фильму, который никто никогда не снимет. Готика. Карпаты. Старый дом с остроконечной крышей. Дверь, открытая в темноту.       Когда за окном начало сереть, он сохранил файл. Назвал.       «Трансильвания».       Потом открыл старый музыкальный форум, на котором когда-то сидел в студенчестве. Тогда он просто читал и никогда не писал. Теперь зарегистрировался под ником, который ничего не значил. Залил трек. Нажал «отправить».       Закрыв ноутбук, Гию присел, закурил, глядя в окно. За окном рождался серый ноябрьский рассвет — такой же, как вчера. Такой же, как всегда. Но что-то изменилось. Что-то, чему он пока не знал названия.       Где-то далеко, на границе сна и яви, ему показалось, что Цутако улыбается.