Раскрашенная душа

      Утро началось как обычно — с дождя.       Дождь хлестнул в лицо сразу за порогом. Холодный, косой, ноябрьский — из тех, что пробирают до костей за пару минут. Гию сунул руку в карман пальто. Зонта не было.       «Чёрт.»       Он точно помнил: вчера оставил его в ординаторской, на крючке у двери. Задержался допоздна, уходил уже в темноте, забыл. Можно было вернуться — но это значило опоздать. А ему надоело опаздывать. Он дал себе слово и пока держал его.       Он поднял воротник повыше и зашагал к остановке.       Улица была пуста. Только дворник в дальнем конце квартала безуспешно сгребал мокрые листья в кучу — ветер снова и снова размётывал их по асфальту. Вода текла ручьями вдоль бордюров, пузырилась у водостоков. Через полквартала волосы намокли. Через квартал — капли потекли за шиворот, холодные, противные. Гию выругался сквозь зубы и ускорил шаг.       В автобусе было душно и влажно. Окна запотели изнутри, и кто-то из пассажиров нарисовал на стекле кривой смайлик. Пахло мокрой одеждой, чьим-то сладким парфюмом и сигаретами — несмотря на табличку «Не курить». Гию втиснулся в угол у двери, прижался плечом к поручню. Достал телефон. Проверил почту — пусто. Мессенджеры — тишина. Он не ждал сообщений, но всё равно проверял.       За окном проплывал серый город: размытые огни светофоров, мокрые крыши, голые ветви деревьев. Акварель. Как рисунок Шинобу.       Он подумал о ней — и сразу одёрнул себя. Не сейчас. Не в автобусе. Он провёл три дня, стараясь не думать о ней больше, чем нужно для работы. Получалось плохо. Её лицо всплывало перед глазами в самые неожиданные моменты: когда он закуривал, когда открывал дверь палаты, когда смотрел на дождь. Он говорил себе, что это профессиональный интерес. Он врал.       На работу пришёл вовремя. Сдал мокрое пальто в гардероб — оно было хоть выжимай, ткань потемнела от влаги. Надел белый халат поверх свитера, поправил воротник. В коридоре его уже ждал Игуро. Стоял, прислонившись к стене, засунув руки в карманы.       — Томиока. Опять без опозданий. Ты меня пугаешь.       — Привыкайте.       — Уже начал. — Игуро хмыкнул. — Зайди к Сабито сначала, как обычно, потом ко мне. Есть разговор.       — Что-то срочное?       — Не срочное. Хорошее. И плохое. В общем, зайди.       Гию кивнул и направился в мужское отделение. Мысли о Шинобу он отодвинул в дальний угол сознания. Работа. Сначала — работа.       Сабито сегодня был какой-то особенно оживлённый.       Гию заметил это сразу, как только вошёл в палату. Обычно Сабито сидел на кровати, скрестив ноги, читал или смотрел в окно на аллею. Сегодня он стоял у подоконника и вертел в пальцах карандаш — простой, деревянный, из тех, что выдают в арт-комнате. Увидев Гию, он повернулся, и его лицо осветилось почти детской гордостью.       — Доктор, смотрите. Я научился.       Он протянул Гию лист бумаги — обычный, в клеточку, вырванный из блокнота. На нём был рисунок. Неумелый, но старательный: горы с заснеженными вершинами, тёмные ели у подножия, маленький домик с треугольной крышей. И солнце. Кривое, с неровными лучами, но солнце.       Гию взял лист. Долго смотрел. Что-то в этом рисунке было — не художественная ценность, конечно, но искренность. Та самая искренность, которую не подделаешь.       — Это горы, — сказал Сабито. — Те, куда я поеду после выписки. Я их себе так представляю. Снег, ели, домик. И тишина. Полная тишина. Ни голосов, ни шума.       — Хорошо. Очень хорошо.       — Я раньше не рисовал. Думал, не умею. Ну, в детстве, может, но это не считается. А тут медсестра дала карандаш — говорит, попробуйте, это успокаивает. Я попробовал. — Он улыбнулся — открыто, без тени прежней настороженности. — Оказывается, умею. Не как ваша пациентка, конечно.       Гию поднял бровь.       — Какая пациентка?       — Ну, та, что рисует. Про неё все медсёстры говорят. Говорят, у неё талант. Настоящий. А я так, любитель.       Гию мысленно выругался. Медсёстры говорили. Значит, тайна Шинобу была тайной только для него и Игуро, да и то недолго. Впрочем, теперь это не имело значения. С сегодняшнего дня всё легально.       — Она много работает, — сказал он нейтрально. — У неё практика. Годы практики.       — А у меня теперь тоже будет практика. — Сабито бережно, почти благоговейно, положил рисунок на тумбочку, рядом с книгой. — Буду рисовать горы каждый день. Чтобы не забыть, куда еду. Чтобы голоса не вернулись.       Гию сделал пометку в блокноте. Это было важно. Он уже видел этот механизм у Шинобу — творчество как якорь, как точка опоры, как способ заглушить внутренний шум. Теперь то же самое происходило с Сабито. Другой пациент, другой диагноз, другой подход — но результат похожий. Может быть, арт-терапия действительно работала. Может быть, им стоило расширить программу на всё отделение.       — Вы слышите меня, Томиока?       — Да. Извините, задумался.       — Я говорю: может, мне тоже в арт-комнату записаться? Когда ваша пациентка не рисует. Чтобы ей не мешать.       — Я узнаю расписание.       Они поговорили ещё немного. О книгах, Сабито взялся за Мисиму, «Золотой храм». О голосах, они стали тише и реже, как радиопомехи в хорошую погоду. О выписке, осталось меньше двух месяцев. Сабито говорил об этом спокойно, без прежнего страха, но Гию чувствовал: за этим спокойствием скрывается тревога.       — Я боюсь, док, — сказал Сабито вдруг, уже когда Гию поднялся уходить. — Не клиники. Клиника — это понятно. Здесь расписание. Здесь правила. Здесь вы. Я боюсь того, что снаружи. Там нет расписания. Нет медсестёр. Нет вас. Там надо самому. Каждый день.       — Вы справитесь.       — Откуда вы знаете?       — Знаю. — Гию помедлил, подбирая слова. Он редко говорил такое пациентам, но сейчас чувствовал: нужно. — Вы уже справляетесь. Каждый день. Вы встаёте, читаете, рисуете, разговариваете. Вы научились не слушать голоса. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.       Сабито ничего не ответил. Но улыбнулся — чуть грустно, но искренне. Гию вышел в коридор и аккуратно закрыл за собой дверь.       Игуро ждал его через полчаса.       Кабинет был как всегда в идеальном порядке — ни пылинки, бумаги ровными стопками, ручки в стаканчике строго по цветам. Сам Игуро сидел в кресле и вертел в пальцах ручку — привычный жест, но сегодня какой-то особенно задумчивый. Когда Гию вошёл, он жестом указал на стул.       — Садись. У меня две новости. Одна хорошая, вторая... пока не знаю. Начну с хорошей.       Гию сел. Сложил руки на коленях. Приготовился слушать.       — Я пересмотрел запрет на арт-терапию для Кочо. После того эпизода с крыльями я был уверен, что краски её добьют. Честно скажу: я хотел отстранить тебя от её ведения. Думал, ты слишком... вовлечён. Слишком эмоционально включён в процесс.       Гию открыл рот, чтобы возразить.       — Молчи, — сказал Игуро. — Я не закончил. Я был неправ. Прошло достаточно времени, и я вижу динамику. Она стабильна. Эпизодов самоповреждения не было ни одного. Ест, спит, разговаривает. Медсёстры докладывают, что она перестала вздрагивать, когда открывается дверь. Для пациента с её диагнозом и историей это значительный прогресс. Возможно, лучший за всё время её пребывания здесь.       Он снял очки, протёр о рукав халата.       — Короче. С сегодняшнего дня — официальное разрешение. Арт-комната три раза в неделю по расписанию. Краски, бумага, кисти — за счёт клиники. Твои нелегальные художественные поставки прекращаются.       Гию выдохнул — медленно, как будто выпускал воздух из лёгких после долгой задержки.       — Спасибо.       — Не за что. — Игуро надел очки. — А теперь вторая новость. Сегодня привезут нового пациента. Твоего.       — Кого?       — Имя Доума, фамилии нет. Двадцать пять лет. Принудительное лечение по решению суда. Подробности в карте, я распорядился, чтобы её принесли тебе до обеда. — Он помолчал, и в его голосе появилось что-то, чего Гию раньше не слышал. — Я бы сказал «удачи», но не уверен, что она тебе понадобится. Просто... будь осторожен.       — Насколько осторожен?       — Очень.       Игуро ничего не добавил. Гию кивнул, поднялся и вышел. В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене и прикрыл глаза.       Две новости. Одна — хорошая, даже отличная. Шинобу больше не нужно прятаться, не нужно ждать, пока медсестра уйдёт на ужин, не нужно вздрагивать от каждого шага в коридоре. Её талант — а это действительно был талант — признан официально.       Вторая новость тревожила. «Будь осторожен». Не «будь внимателен», не «следи за динамикой», не «соблюдай протокол». Будь осторожен. Игуро никогда не говорил так о пациентах. Даже о самых тяжёлых.       Что-то было в этом Доуме. Что-то, чего Гию ещё не знал, но уже чувствовал.       Он тряхнул головой к Шинобу.       Шинобу он нашёл не в палате, а в коридоре у окна.       Это было необычно. Обычно она сидела на кровати, обхватив колени руками, и не выходила без сопровождения. А тут — стояла у окна в конце женского крыла, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на парк. Дождь ненадолго прекратился, и сквозь тучи пробивался бледный свет — не солнечный, но хотя бы не серый.       — Ты вышла, — сказал Гию, подходя.       — Да, здесь тихо, никого нет. Вот и захотелось.       Она не обернулась. Он встал рядом, на расстоянии вытянутой руки. Внизу, на аллее, дворник закончил сгребать листья и теперь просто стоял, опершись на грабли, и смотрел в небо. Может, тоже ждал декабря. Может, просто устал.       — Главврач разрешил арт-терапию, — сказал Гию. — Официально. С сегодняшнего дня.       Теперь она обернулась. Медленно, как будто слова доходили до неё с задержкой.       — Официально?       — Да. Арт-комната по расписанию, три раза в неделю. Понедельник, среда, пятница. Краски, бумага — всё легально. Больше не нужно прятаться.       Она помолчала, переваривая. Гию видел, как в её глазах что-то происходит — какая-то внутренняя перестройка. Он уже научился читать её лицо. Оно было не таким пустым, как раньше. Эмоции проступали — медленно, скупо, но проступали.       — А те краски? Которые вы принесли?       — Можешь оставить себе. Для рисования в палате, в нерабочее время. Они твои.       — Значит, вы больше не будете приходить тайком?       — Теперь можно открыто.       Она кивнула. Снова отвернулась к окну. Пальцы правой руки машинально зачертили по подоконнику — круги, спирали, волны. Но уже не нервно, не судорожно, как раньше. Скорее задумчиво. Медитативно.       — Странно, — сказала она тихо. — Я привыкла прятаться. Когда вы приносили краски по вечерам, когда я ждала вас, когда мы говорили шёпотом, чтобы никто не услышал... это было... как будто у нас была тайна. Общая. А теперь тайны нет. Всё стало официально. Как в протоколе.       — Тебе жаль?       — Не знаю. — Она пожала плечами — лёгкое, почти незаметное движение. — Может, немного. Глупо, да? Я должна радоваться. Это же хорошо. Это прогресс. Так вы говорите?       — Так я говорю.       — Но мне немного жаль. — Она повернулась к нему. — Вы всё равно будете приходить? В арт-комнату?       — Буду, если хочешь.       — Хочу.       — Тогда договорились.       Она не ответила. Но уголок её губ дрогнул — почти улыбка. Почти. Гию заметил это и ничего не сказал. Просто постоял ещё немного, глядя, как дворник наконец подобрал грабли и пошёл прочь, а потом развернулся и направился в ординаторскую.       Нового пациента привезли сразу после обеда.       Гию был в ординаторской — дописывал отчёт по Сабито, — когда в дверь постучали. Санитар Танака, коренастый мужчина с вечно хмурым лицом и квадратной челюстью, просунул голову в дверь.       — Доктор Томиока, там новенький. Ваш.       — Иду.       Он закрыл ноутбук, взял папку, которую ему оставила секретарша на столе, и пошёл в приёмный покой. По дороге попытался представить, кого увидит. По тону Игуро — кого-то тяжёлого. Может быть, буйного. Может быть, глубоко депрессивного. Может быть, кататоника.       Он ошибся по всем пунктам.       Пациент сидел на кушетке. Молодой — лет двадцать пять. Светлые волосы, зачёсанные назад, открытый лоб, правильные черты лица — почти красив, но что-то в этой красоте было не так. Какая-то неестественная симметрия, как у фарфоровой куклы. Или как у человека, который слишком тщательно следит за своим лицом. Одет в гражданское — брюки, рубашка, — но уже без ремня, без шнурков, без часов. Стандартная процедура при поступлении.       Он не выглядел испуганным. Не выглядел растерянным. Он сидел, закинув ногу на ногу, и улыбался.       Улыбка была хорошая. Открытая. Дружелюбная.       Слишком дружелюбная.       Гию взял со стола папку. Открыл. Пробежал глазами.       Доума.       Возраст: 25 лет.       Диагноз при поступлении: антисоциальное расстройство личности (уточняется). Нарциссические черты. Манипулятивное поведение.       Обстоятельства поступления: направлен судом на принудительное лечение после инцидента с причинением вреда здоровью. Множественные эпизоды психологического насилия, сталкинга. Один подтверждённый случай физического насилия — жертва выжила, но отказалась от показаний. Пациент вину отрицает, характеризует инцидент как «недоразумение».       Семейный анамнез: единственный ребёнок. Отец — крупный предприниматель, мать — домохозяйка. Отношения с родителями характеризуются как «формальные». Со слов пациента: «Они давали мне всё, кроме внимания».       Психический статус при поступлении: сознание ясное. Контактен. Речь свободная, богатая, с тенденцией к театральности. Интеллект выше среднего. Эмпатия снижена. Пациент демонстрирует поверхностное обаяние, легко располагает к себе. Аффект ровный. Агрессии активно не проявляет. Суицидальные мысли отрицает.       Примечание: пациент имеет незаконченное высшее образование по специальности «психология» (отчислен с четвёртого курса за неэтичное поведение). Склонен к манипуляциям. Рекомендуется соблюдать дистанцию, не поддаваться на провокации, ограничить время индивидуальных бесед на начальном этапе.       Гию дочитал и поднял глаза. Доума смотрел прямо на него — взгляд прямой, изучающий, но не агрессивный. Скорее оценивающий. Как будто он уже знал о Гию что-то и теперь проверял, сходится ли.       — Доктор Томиока, я полагаю? — Голос мягкий, вкрадчивый, с лёгкой растяжкой гласных. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушают. — Мне сказали, что вы будете меня вести. Я Доума. Очень приятно.       — Взаимно. — Гию сел на стул напротив кушетки, положил папку на колени. — Я ознакомился с вашей картой. Вы знаете, почему вы здесь?       — Ах, эта скучная история. — Доума небрежно махнул рукой. У него были длинные, ухоженные пальцы — пальцы пианиста или хирурга. — Один человек неправильно меня понял. Судья был в плохом настроении. Адвокат попался нерасторопный. В общем, цепь досадных случайностей.       — В карте написано «физическое насилие».       — Физическое? — Доума поднял бровь, изображая оскорблённую невинность. Получилось очень убедительно. — Боже, как грубо. Я бы назвал это дискуссией с элементами телесного контакта. Мы обсуждали философские вопросы. Мой оппонент слишком эмоционально воспринял критику. Знаете, как бывает: говоришь человеку правду, а он вместо благодарности обижается.       Гию знал. Именно поэтому он держал лицо неподвижным.       — Расскажите о себе. Чем вы занимались до клиники?       — О, я много чем занимался. Учился — бросил. Работал — бросил. Путешествовал. Знакомился с людьми. Изучал их. — Он улыбнулся шире, показав ровные белые зубы. — Люди — это самое интересное, доктор. Вы как психиатр должны меня понимать. Каждый человек — как шкатулка с секретом. Достаточно найти правильный ключ — и она открывается.       — И что вы поняли о людях?       — Что ими очень легко управлять. — Доума смотрел прямо на Гию, не мигая. Разноцветная радужка — серая, зеленоватая, почти жёлтая по краям — меняла оттенок в зависимости от угла освещения. — Почти всеми. У каждого есть рычаг. У одного — страх. У другого — желание. У третьего — одиночество. У четвёртого — чувство вины. Достаточно найти этот рычаг и нажать. Аккуратно. Без грубой силы. Грубая сила — это для примитивных.       Последние два слова — «одиночество» и «чувство вины» — он выделил особенно отчётливо, продолжая смотреть Гию в глаза. Гию не дрогнул. Ни мускулом.       — А какой рычаг у вас?       — У меня? — Доума рассмеялся — мягко, мелодично. Смех был приятный, заразительный. Именно это и настораживало. Смех человека, который никогда не смеётся искренне, но отлично знает, как звучит искренний смех. — Доктор, это очень личный вопрос. Мы ведь только познакомились. Дайте мне хотя бы неделю. Или месяц. Или год. У нас впереди много времени.       Первый приём длился двадцать минут. Гию задавал стандартные вопросы — сон, аппетит, настроение, отношение к госпитализации, наличие суицидальных мыслей. Доума отвечал легко, свободно, с неизменным обаянием. Он шутил. Делал комплименты — не грубые, не льстивые, а тонкие, почти незаметные. Отметил, что у Гию «умные глаза». Спросил, где он учился. Посетовал, что сам не доучился — «система образования слишком косная для нестандартных умов».       Он ни разу не вышел из себя. Ни разу не запнулся. Ни разу не дал повода заподозрить его в неискренности.       И именно поэтому Гию ему не поверил.       Когда он вышел из приёмного покоя, то поймал себя на том, что ладони влажные. Не от страха — от напряжения. Этот пациент был другим. Не как Сабито, сломленный голосами и пытающийся собрать себя заново. Не как Шинобу, замкнувшаяся в своём горе и рисующая одни и те же образы, чтобы не сойти с ума. Доума не был сломлен. Он был целым. Пугающе, неестественно целым — как зеркало, в котором не отражаешься ты, а видишь только его самого. Бесконечный коридор отражений.       Вечером Гию сделал подробную запись в карте: «Пациент контактен, демонстрирует поверхностное обаяние высокого уровня. Речь свободная, интеллект выше среднего. Эмпатия объективно снижена, при этом пациент успешно имитирует эмпатические реакции. Выраженные манипулятивные тенденции. Отмечается склонность к обесцениванию пережитого жертвой, перекладыванию ответственности. Рекомендуется соблюдать дистанцию, не поддаваться на провокации, ограничить время индивидуальных бесед на начальном этапе. Все высказывания пациента фиксировать дословно».       Следующие несколько дней прошли спокойно.       Доума вёл себя примерно. С медсёстрами был вежлив, с санитарами — дружелюбен. Он запоминал имена с первого раза — все до единого, от старшей медсестры до практикантки. Спрашивал о самочувствии, о семье, о детях. Делал комплименты. Медсестра Накамура, обычно суровая и неразговорчивая, однажды заметила за обедом:       «А этот новенький — очень приятный молодой человек. Вежливый, обходительный. Не то что некоторые».       Гию, сидевший за тем же столом, ничего не сказал. Просто допил кофе.       Он наблюдал. Доума словно коллекционировал людей — запоминал, кто чем дышит, кто на что реагирует. С одним санитаром он обсуждал бейсбол. С другим — политику, выборы, налоговую реформу. С третьим — семейные проблемы, больную мать и непутёвого сына. Каждому находил нужный тон. Каждому говорил то, что тот хотел услышать. Каждому давал почувствовать себя особенным.       Гию это не нравилось. Но формально придраться было не к чему. Доума не нарушал правил. Он был идеальным пациентом. Настолько идеальным, что это пугало.       Шинобу тем временем осваивала легальную арт-терапию. Гию заходил на каждое занятие. Сидел в углу на старом скрипучем стуле, смотрел, как она рисует. Иногда они разговаривали — коротко, о погоде, о красках, о том, что синий цвет кончается быстрее остальных. Иногда просто молчали. Молчание было не тягостным — скорее уютным. Как будто они оба понимали: слова не всегда нужны.       Однажды — это был четвёртый день после прибытия Доумы — Гию задержался в ординаторской. Игуро попросил срочно доделать ежемесячный отчёт для администрации, и он просидел с бумагами до половины первого. Шинобу возвращалась из арт-комнаты одна. Это было разрешено — она больше не числилась острой, ей не требовался сопровождающий.       В коридоре первого этажа, у высокого окна, выходящего на аллею, стоял Доума.       Он смотрел на дождь. Вернее, делал вид, что смотрит. Гию потом часто возвращался к этому моменту, прокручивал его в голове. Случайность? Совпадение? Доума уже знал расписание. Знал, кто в какие часы ходит на процедуры, кто в какие часы возвращается. Он вообще много чего знал для человека, который провёл здесь меньше недели.       Когда Шинобу поравнялась с ним, он повернулся — плавно, без резких движений, как будто ждал именно её.       — Какая красивая девушка. — Голос был тихий, почти интимный, с той же мягкой растяжкой гласных. — Я вас раньше не видел. Вы, должно быть, пациентка?       Шинобу остановилась как вкопанная. Ничего не ответила. Пальцы, сжимавшие папку с рисунками, побелели от напряжения.       — Я Доума. — Он чуть склонил голову набок, как птица, изучающая незнакомый предмет. — Мы с вами соседи по несчастью. Ну, в переносном смысле. Вы ведь пациентка доктора Томиоки? Я видел, он к вам заходит. Такой заботливый. Почти нежный.       Она молчала. Он продолжал — мягко, почти ласково, как разговаривают с испуганным ребёнком:       — Знаете, он и ко мне заходит. Мы беседуем. Он очень интересный человек. Такой серьёзный. Такой... правильный. Вам не кажется, что ему не хватает чувства юмора? Хотя, может быть, с вами он другой.       Тишина. Только дождь барабанил по стеклу.       — Ладно. Не буду вам мешать. — Доума отступил на шаг, всё ещё улыбаясь. — Приятно было познакомиться. Надеюсь, мы ещё увидимся. В этой клинике не так много интересных людей.       Он пошёл по коридору. Шинобу стояла неподвижно ещё несколько долгих секунд. Потом быстро, почти бегом, направилась в свою палату.       Вечером, когда Гию зашёл к ней с обычным визитом, она сказала:       — Там был человек. У него были светлые, почти белые, волосы. Он говорил со мной.       Гию мгновенно напрягся. По спине пробежал знакомый холодок — тот самый, из первого приёма Доумы, из первого взгляда в разноцветные глаза.       — Что он сказал?       — Ничего такого. Просто слова. Но мне было... неприятно. — Она помолчала, подбирая слова. Шинобу всегда подбирала слова тщательно, как краски на палитре. — У него глаза как вода. Красиво, но глубоко. И не видно дна. И когда он смотрит, кажется, что он видит всё. Даже то, что ты сам о себе не знаешь.       — Он что-нибудь спрашивал? Что-то конкретное?       — Нет. Просто говорил. О вас. Сказал, что вы серьёзный. Что вам не хватает чувства юмора. — Она помолчала, потом добавила тише: — Это неправда. У вас есть чувство юмора. Просто оно другое. Не как у всех.       Гию не знал, радоваться этой защите или тревожиться ещё больше.       — Постарайся не оставаться с ним наедине, — сказал он. — Если увидишь его в коридоре — иди в другую сторону. Не разговаривай. Не отвечай. Просто уходи. Я договорюсь с Игуро, чтобы ваши расписания не пересекались.       — Он опасен?       Гию помедлил. Он не привык врать пациентам. Но и пугать без повода не хотел.       — Не знаю, — сказал он честно. —Но лучше перестраховаться              В тот же вечер он снова зашёл к Игуро. Тот уже собирался уходить — снимал халат, стоя у вешалки, и насвистывал что-то себе под нос.       — Доума. Он нашёл Шинобу в коридоре. Говорил с ней.       Игуро замер. Медленно, очень медленно повесил халат на крючок. Повернулся.       — Что-то случилось?       — Пока нет. Но он знает, что она моя пациентка. И ему это интересно.       — Интересно?       — Он коллекционирует людей. Я это понял на первом приёме. Ему нравится находить слабые места. У Шинобу их много. Она уязвима. Он это чувствует.       Игуро побарабанил пальцами по столу. Пальцы у него были короткие, сильные — пальцы человека, который много работает руками.       — Я распоряжусь, чтобы их расписания не совпадали. Арт-комната — в другие часы. Прогулки — в разных крыльях. Процедуры — в разное время. Но ты понимаешь: полностью изолировать их невозможно. Клиника не тюрьма. Они могут случайно столкнуться в коридоре или в столовой.       — Понимаю.       — Присматривай за ней. И за ним. — Игуро помолчал. — У меня плохое предчувствие, Томиока.       — У меня тоже.       Они встретились взглядами. Ничего больше не сказали. Но этого было достаточно.

***

      Вечером того же дня Гию зашёл на форум.       Он сделал это почти машинально — открыл ноутбук, набрал адрес, кликнул на раздел. Руки двигались сами, как будто помимо его воли. И замер.       «Трансильвания» была на главной странице. Количество прослушиваний перевалило за одиннадцать тысяч. Модераторы повесили тег «Выбор редакции» — жёлтый, заметный, мигающий. Комментариев — сто сорок три, и это было только на одной ветке. Трек перепостили на три других сайта. Кто-то написал длинный разбор гармонии, сравнивая её с ранними работами известных японских композиторов-авангардистов. Кто-то спрашивал, кто автор и когда будет альбом.       «Альбом?»       Они ждали альбом.       Гию сидел, глядя в экран, и не мог отвести взгляд. Одиннадцать тысяч. Это было... много. Очень много. Он не ожидал. Когда он выкладывал трек он думал: может, послушают пара человек. Может, напишут пару комментариев. Может, забудут через неделю. Он не был музыкантом. Он был психиатром. Это был просто... эксперимент. Попытка понять.       Но не это.       Он пролистал комментарии. Один за другим. Медленно, вчитываясь в каждое слово.       «Готик-фолк высшей пробы. Давно не слышал ничего подобного».       «Мурашки от текста».       «Автор — гений или безумец, третьего не дано. Но в хорошем смысле».       «Кто-нибудь знает, откуда слова? Похоже на старый румынский фольклор, но я не уверен. Если автор здесь — отзовись».       «Трансильвания — название в точку. Жутко и красиво одновременно».       «Я слушаю это пятый раз за вечер. Не могу остановиться».       «Жду альбом. Если автор это читает — пожалуйста, не останавливайся. У тебя дар».       «Дар...»       Гию закрыл страницу. Закурил. Руки дрожали — не от страха, а от странности происходящего. Он, психиатр из частной клиники, написал музыку на чужие слова. Достал гитару из шкафа. Вспомнил, как мать говорила:       «Музыка лечит».       И теперь незнакомые люди — десятки тысяч незнакомых людей — слушали его голос, его гитару, его боль. И ждали продолжения.       Он затушил сигарету. Пошёл на кухню. Открыл холодильник. Пусто. Почти. Половина упаковки яиц, засохший сыр, банка растворимого кофе. И сигареты на исходе — в пачке оставалось три штуки.       «Надо выйти в магазин.»       Дождь кончился, но асфальт был мокрый, а в воздухе стоял тяжёлый запах прелых листьев и выхлопных газов. Лужи отражали жёлтый свет уличных фонарей, и в этих отражениях было что-то кинематографичное — как будто весь город стал декорацией к чьему-то забытому фильму.       Гию натянул пальто — то самое, которое только утром высохло после сегодняшнего ливня. Вспомнил, что зонт опять забыл в ординаторской. Плюнул и вышел.       Магазин был через два квартала — круглосуточный, с тусклой неоновой вывеской, у которой не горела одна буква. Внутри было пусто, только сонный кассир-студент листал что-то в телефоне. Гию взял корзину. Прошёлся по рядам.       Кофе. Растворимый, самый дешёвый, в жестяной банке. Хлеб — нарезной, в пластике. Консервы — две банки тунца, одна фасоли. Сыр — на этот раз нормальный, не засохший, в герметичной упаковке. Сигареты — два блока, чтобы не бегать потом. И бутылку дешёвого виски — просто так, без повода. Или с поводом. С одиннадцатитысячным поводом.       На кассе он расплатился, сложил покупки в пакет и вышел.       Обратно шёл медленно. Дышал. Впервые за несколько дней дождь прекратился полностью, и в разрывах туч даже проглядывали звёзды — бледные, ноябрьские, редкие, но всё же звёзды. Он смотрел на них, задрав голову, и думал. О Шинобу. О том, как она стояла у окна и говорила:       «У нас была тайна».       О Доуме. О том, что его разноцветные глаза не обещали ничего хорошего. О форуме. О незнакомых людях, которые ждали альбом. О том, что завтра первое декабря и надо бы купить новый календарь — старый кончился ещё в октябре, и он жил без дат, ориентируясь только на дни недели. О том, что мать говорила. О том, что Цутако...       И тут он поскользнулся.       Нога ушла в сторону на мокрой листве — предательски скользкой, невидимой в темноте, притаившейся у самого бордюра. Пакет вылетел из рук. Гию рухнул — тяжело, всем телом, не успев сгруппироваться, — прямо в огромную лужу, грязную, холодную, глубокую. Вода попала в рукава, за шиворот, в ботинки. Консервные банки покатились по асфальту, звеня, как колокола. Хлеб намок и превратился в бесформенную кашу в разорванном пакете. Бутылка виски, к счастью, уцелела — откатилась к бордюру и остановилась.       — Блять, — сказал он вслух.       Громко. От души. Так, что эхо разнеслось по пустой улице и где-то вдалеке залаяла собака.       Он поднялся. Отряхнулся — бесполезно. Грязь была везде. На пальто, на брюках, на рукавах, на ладонях. Даже на лице — он почувствовал холодную каплю, стекающую по щеке к подбородку. Стоял посреди улицы, мокрый, грязный, с дурацким пакетом в одной руке и бутылкой виски в другой, зол на весь мир, на этот ноябрь, на этот дождь, на Доуму, на форум, на самого себя — и вдруг, ниоткуда, из тишины, из темноты, из грязи на ладонях, в голове всплыла строчка. Ты в первый раз целуешь грязь.       Он замер.       Строчка была чужая и одновременно — его. Она пришла не извне. Она пришла изнутри — из этого мокрого асфальта, из ноябрьской темноты, из холода, из усталости, из одиннадцати тысяч прослушиваний, из разговора с Доумой, из молчания Шинобу у окна. Из всего сразу. Из всей этой бесконечной, безнадёжной осени. Ты в первый раз целуешь грязь.       Он не понимал, что она значит. Не понимал, откуда она взялась и во что вырастет. Но она была правильная. Как будто кто-то — или что-то — подсказало ему первую строку того, что ещё не родилось. Того, что только начинало шевелиться где-то глубоко внутри.       Он постоял ещё секунду. Потом наклонился. Подобрал с асфальта консервные банки — одну, вторую. Сунул их в пакет. Поднял бутылку. И пошёл домой — грязный, мокрый, но странно спокойный. Как будто это падение было не просто падением. Как будто оно что-то запустило.       Дома бросил пальто на пол — прямо у двери, не заботясь о том, что оно испачкает паркет. Стащил мокрые ботинки. Прошёл на кухню, оставляя грязные следы. Закурил. Достал из сумки блокнот — тот самый, в который переписал текст Алана Кочо, который теперь лежал на столе как самая важная вещь в доме. Открыл чистую страницу. В самом низу, мелким, но твёрдым почерком записал:       «Ты в первый раз целуешь грязь.»       Больше ничего. Только эти шесть слов. Закрыл блокнот. Открыл виски. Налил полстакана. Выпил — залпом, не закусывая. Лёг спать прямо в одежде, не раздеваясь, глядя в потолок, где всё та же трещина тянулась от угла к люстре.       Утро встретило его тишиной.       Гию проснулся очень рано — будильник ещё не звенел. Редкость. Обычно он просыпался до сигнала, в темноте, с первыми каплями дождя. Сегодня было иначе. Он встал медленно, чувствуя лёгкую тяжесть в голове после вчерашнего виски. Подошёл к окну. Отодвинул штору.       Дождь прекратился.       Впервые за несколько недель небо не было сплошной серой пеленой. Тучи расступились — не полностью, но в просвете показалась полоска света. Бледного, нового, декабрьского, но всё-таки света. Голые ветви ив за окном блестели от влаги. Асфальт был мокрый, но луж на нём уже не было — вода ушла в землю за ночь. Воробей сидел на карнизе и чистил пёрышки.       Первый день зимы. Или «последний месяц осени» — с какой стороны посмотреть. Но сегодня — точно первое декабря.       Он закурил. Смотрел, как дым поднимается к потолку, и думал о том, что ноябрь наконец кончился. Самый тёмный месяц в году — позади. Впереди — декабрь. Может, будет снег. Может, будет что-то ещё. Может, альбом. Может, новая песня. Может, что-то, чему он пока не знал названия.       Где-то на границе сна и яви всё ещё звучала та строчка.       «Ты в первый раз целуешь грязь».       Он не знал, что с ней делать. Не знал, станет ли она песней, как «Трансильвания». Знал только, что вернётся к ней позже. Когда будет готов. Когда поймёт, что она значит.       Он затушил сигарету. Бросил взгляд на распятие. Ему показалось — всего на мгновение, — что в комнате стало светлее.       За окном занималось первое декабрьское утро. Тихое. Светлое. Почти мирное.