Раскрашенная душа

      Утро началось с дождя. Гию проснулся в темноте, задолго до будильника. Несколько минут просто лежал, глядя в потолок. По серой штукатурке тянулась тонкая трещина — он заметил её ещё когда въехал в эту квартиру. Она начиналась в углу и уходила к люстре, извилистая, как русло пересохшей реки. Он запомнил её с первого дня. Она стала чем-то вроде ориентира. Единственной вещью, которая не менялась. В отличие от всего остального.       За окнами моросил дождь. Мелкий, ноябрьский, затяжной — из тех, что превращают город в серую акварель. Капли барабанили по жестяному отливу монотонно и ритмично. Этот звук стоял в ушах уже которую ночь подряд. Гию привык к нему, как привыкают к шуму моря или к тиканью часов. Он вообще ко многому привык за эти годы.       Спал он плохо. Снова снился один и тот же сон — мутный, размытый, из тех, что не запоминаются, но оставляют после себя тяжёлый осадок. Чьё-то лицо, чей-то голос. Что-то белое кружилось в воздухе и оседало на плечи. И голос звал его по имени — тонко, пронзительно. Но он не мог обернуться. Ноги не слушались. Тело было чужим.       Он сел на кровати, спустил босые ноги на холодный пол. Деревянные половицы отозвались знакомым скрипом. Нашарил на тумбочке пачку сигарет. Закурил. Первая сигарета за день — всегда самая горькая. Дым поднимался к потолку, слоился в сером утреннем полумраке, и Гию смотрел на него, ни о чём не думая. Или думая обо всём сразу. Что, в сущности, было одним и тем же.       Взгляд упал на распятие.       Оно висело над старым комодом — маленькое, деревянное, потемневшее от времени и бесчисленных прикосновений. Мать держала его у изголовья своей кровати. В детстве Гию засыпал, глядя на тёмный силуэт креста в отсветах ночника, и ему казалось, что этот крест охраняет их дом. От чего — он не знал. От бед, от болезней, от того, что однажды вошло в их жизнь и уже не вышло.       Теперь он не назвал бы себя верующим. Слишком многое случилось. Слишком многое он видел — в работе, в жизни, в собственной голове. Но выбросить распятие не мог. Оно висело годами, и каждый вечер, перед сном, он бросал на него короткий взгляд — не молитва, скорее привычка. Или суеверие. Или надежда на то, что кто-то там, наверху, всё-таки ведёт счёт его долгам.       Или не ведёт.       Он затушил сигарету в жестяной банке из-под кофе, служившей пепельницей. Встал. Прошёл в ванную, плеснул в лицо холодной водой. Капли потекли по шее, по плечам, по старым шрамам на левом предплечье — белёсым, пересекающим кожу неровной сеткой. Откуда они, он не помнил. Не хотел помнить. Может быть, это тоже было связано с ней. А может — нет. Память — ненадёжный свидетель. Она врёт, недоговаривает, прячет самое страшное за пеленой тумана.       Он вытерся, оделся. Тёмно-синий свитер, серые брюки. Белый халат в сумке. Часы на запястье показывали без десяти семь. Сегодня он не опоздает. Он дал себе слово.       Перед выходом он на секунду задержался у распятия. Не перекрестился. Не прочитал молитву. Просто посмотрел. И вышел.

***

      Дорога до клиники заняла чуть больше получаса. Дождь лупил по лобовому стеклу, дворники в такси мотались туда-сюда в своём бесконечном ритме. Город тонул в серой дымке. Прохожие прятались под зонтами, светофоры отражались в мокром асфальте красными и зелёными разводами. Гию курил, приоткрыв окно, и думал о том, что ноябрь — самый паршивый месяц в году. Слишком темно. Слишком сыро. Слишком много времени для мыслей, от которых хочется избавиться.       Он вышел из машины, у ворот клиники, в восемь двадцать — на десять минут раньше начала смены. Вышел под дождь, поднял воротник пальто. Тёмная аллея встретила его привычным сумраком. Голые ветви лип сплетались над головой в мокрый свод. Под ногами хрустел гравий. Пахло прелыми листьями и сырой корой — горький, осенний запах, который он знал наизусть.       В холле он сдал пальто в гардероб, надел белый халат поверх свитера. Поправил воротник. Поднялся в ординаторскую. В коридоре было ещё тихо — утренняя смена только начиналась. Медсёстры расставляли лекарства на посту, санитары готовили кабинеты к обходу.       В коридоре его перехватил Игуро. Шёл навстречу быстрым шагом, засунув руки в карманы. Гию внутренне приготовился к выговору — в последние недели они случались часто. Но Игуро, поравнявшись с ним, бросил взгляд на часы на стене, потом на Гию, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.       — Томиока. Явился вовремя. Даже раньше.       Гию моргнул.       — Прогресс, — продолжил Игуро. — Так держать. Ещё пара таких дней — и я, может быть, даже перестану тебя штрафовать.       — Я работаю над собой.       — Похвально. Продолжай в том же духе — глядишь, к весне до премии дослужишься. — Игуро уже двинулся дальше, бросив через плечо: — Сабито тебя ждёт. Зайди до обхода. И не забудь — новая пациентка с сегодняшнего дня твоя. Кочо. Карта у секретаря.       — Я помню.       — Вот и славно.       Игуро скрылся за поворотом. Гию проводил его взглядом. Странное чувство — когда тебя хвалят. Он отвык. В последние месяцы он слышал в свой адрес только замечания: опоздал, задержался, нарушил. И вдруг — «так держать». Он не знал, радоваться этому или насторожиться. Решил пока не думать об этом. Пошёл в мужское отделение.

***

      Сабито сидел на кровати, скрестив ноги, и листал старый журнал. Что-то про садоводство — Гию краем глаза заметил яркую фотографию розовых кустов на глянцевой обложке. При звуке открывающейся двери Сабито поднял голову, и его лицо осветилось улыбкой — искренней, открытой, почти мальчишеской, несмотря на тёмные круги под глазами и болезненную худобу.       — Док, вы сегодня рано.       — Я сегодня вовремя, — поправил Гию, усаживаясь на стул напротив кровати.       — О, Игуро, наверное, в обморок упал.       — Почти. Сказал, что я прогрессирую.       — Ничего себе. — Сабито присвистнул. — Может, и меня тогда скоро выпишут?       — Вас и так скоро выпишут. Через два месяца.       — Знаю. Вы мне напоминаете об этом каждый день, доктор.       — Чтобы вы не забывали. Это важно — помнить, что есть выход.       Сабито кивнул. Он отложил журнал в сторону и посмотрел в окно. Там, за стеклом, мокрые ветви лип чертили по серому небу нервные линии. Дождь всё шёл — мелкий, упрямый, бесконечный.       — Как спали? — спросил Гию, доставая блокнот.       — Сносно. Голоса сегодня молчали. — Сабито помолчал, потом добавил задумчиво: — Знаете, доктор, когда они молчат, мне даже немного одиноко. Привык уже. Как к соседям по комнате.       — Это хороший знак. Означает, что вы учитесь жить без них.       — Или они устали от меня. — Он снова улыбнулся. — Что, в сущности, одно и то же.       Гию записал что-то в блокноте. Потом поднял глаза.       — Аппетит?       — Нормально. Кашу съел. Суп обещал съесть в обед.       — Настроение?       — Как у всех в этой больнице. Не очень, но жить можно.       — Суицидальные мысли?       Сабито помедлил. Этот вопрос Гию задавал каждое утро, и каждый раз Сабито отвечал с заминкой — не потому что врал, а потому что проверял себя. Прислушивался к тому, что внутри.       — Нет. Сегодня нет.       — Точно?       — Точно. — Он встретился с Гию взглядом. — Я же обещал вам, доктор. Я не сделаю этого снова.       Гию кивнул. Закрыл блокнот. Формальная часть была закончена. Но он не вставал. Оставался на стуле, и они продолжали разговаривать — о море, о книгах, о том, что Сабито будет делать, когда выйдет. Тот рассказывал с энтузиазмом, почти с жаром: снимет маленькую квартиру где-нибудь на побережье, заведёт кота, устроится на работу — может, в садовый центр, он всегда любил возиться с растениями. Голоса? Ну, они, наверное, никуда не денутся. Но он научится. Научится не слушать. Или слушать, но не подчиняться.       — Это как шум волн, — сказал Сабито задумчиво. — Вы когда-нибудь слышали шум волн, доктор?       — Давно.       — Говорят, он успокаивает. Мне кажется, голоса — они как волны. Сначала кажутся страшными, а потом привыкаешь. И уже не боишься.       Гию смотрел на него и думал о том, что этот парень прошёл путь от полного разрушения до почти полного восстановления. Что он пришёл сюда сломанным, кричащим, слышащим приказы, которым не мог противиться. А теперь сидит и рассуждает о волнах, как какой-нибудь философ. Это было почти чудо. И Гию знал, что будет скучать.       Привязанность. Проклятая профессиональная привязанность, против которой он сам себе дал зарок в первый же день работы. Но с Сабито ничего не получалось. Тот был слишком живой. Слишком настоящий. Слишком похожий на человека, которого Гию когда-то потерял. Или на него самого.       — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Завтра увидимся.       — Завтра, Томиока. — Сабито помедлил. — И спасибо.       — За что?       — За то, что не бросили. Тогда, в самом начале. Помните, я кричал и пытался… ну, вы помните.       Гию задержался у двери. Пальцы сжались на ручке.       — Я не бросаю, — сказал он тихо. И вышел.

***

      После обеда он зашёл к секретарю. Женщина за стойкой — немолодая, строгая, в безупречно выглаженной блузке — молча протянула ему тонкую папку. Почти пустую. Только что заведённую.       — Кочо Шинобу, — сказала она. — Тяжёлая. Говорят, почти не разговаривает.       — Почти — это сколько?       — Пара слов за сутки. И те шёпотом. — Она поджала губы. — Удачи, доктор. Она вам понадобится.       Гию взял папку и пошёл в ординаторскую. Сел за стол. Открыл.       «Кочо Шинобу.       Возраст: 20 лет.       Диагноз при поступлении: тяжёлый депрессивный эпизод с психотическими симптомами (уточняется). Диссоциативное расстройство? (уточняется).       Обстоятельства поступления: доставлена опекуном. В течение последних шести месяцев — социальная изоляция, отказ от пищи, мутизм. Эпизоды самоповреждения — старые шрамы на запястьях. Суицидальная попытка? (пациентка отрицает, опекун утверждает обратное).       Семейный анамнез: старшая сестра погибла при невыясненных обстоятельствах два года назад. Родители умерли в детстве. Воспитывалась сестрой, после её смерти — дальним родственником.       Психический статус при поступлении: сознание ясное. Контакт формальный. Речь скудная, шёпотом, односложная. Мимика обеднена. Взгляд фиксирован на полу или на собственных руках.       Галлюцинации: «иногда слышу её голос».       Суицидальные мысли: «бывают».       Намерения: отрицает. Аффект глубоко снижен.       Примечание: пациентка проявляет выраженный интерес к рисованию. На пальцах и под ногтями — следы краски (фиолетовая, тёмно-синяя). Отказывалась мыть руки. Рисование — единственное занятие, на которое пациентка реагирует эмоционально.       Рекомендации: наблюдение, уточнение диагноза, медикаментозная терапия.»       Гию закрыл папку. Положил руки на стол. Долго сидел неподвижно, глядя в окно.       Двадцать лет. Всего двадцать. Старшая сестра погибла. Слышит её голос по ночам. Шрамы на запястьях. Краски на пальцах — отказывалась мыть руки. Рисование — единственное, на что она реагирует.       Что-то в этом было. Что-то, за что зацепилось внимание, как за занозу. Гию не сразу понял, что именно. А потом понял: она держалась за краски так же, как он держался за распятие над комодом. Не потому что верила в их спасительную силу. Просто это была единственная ниточка, связывающая её с реальностью. Единственное, что ещё имело значение.       Он закурил прямо в ординаторской. Плевать на правила. Плевать на штрафы Игуро. Дым поплыл к окну, смешиваясь с серым светом угасающего дня.       Он затушил сигарету. Поднялся. Пора было идти.

***

      Палата Шинобу находилась в конце женского крыла — самая дальняя от поста, самая тихая. У двери дежурила медсестра — пожилая женщина с усталыми глазами и седеющим пучком волос, заколотым на затылке. Увидев Гию, она отложила журнал и поднялась.       — Доктор Томиока? К новой пациентке?       — Да. Я её лечащий врач.       — Хорошо. — Она помедлила, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше. Потом всё же сказала, понизив голос: — Она странная. Не буйная, не плачет. Сидит целыми днями, смотрит в одну точку. Еду почти не трогает. А сегодня ночью я заглянула проверить — она не спала. Сидела на кровати и водила пальцем по стене. Как будто рисовала что-то. Я спросила — не ответила. Даже не обернулась.       Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как в коридоре гудит лампа дневного света.       — И знаете, доктор… — медсестра понизила голос почти до шёпота. — В палате пахло краской. Но красок у неё нет. Мы проверяли. Ничего нет. Ни кистей, ни карандашей, ничего.       Гию ничего не сказал. Он уже читал об этом в карте, но услышать подтверждение от медсестры было… странно. Тревожно. Он кивнул. Медсестра отпёрла дверь.       В палате было тихо. Так тихо, что собственные шаги казались оглушительными.       Окно выходило на парк — серое небо, голые мокрые ветви, аллея, теряющаяся в тумане. На подоконнике лежал жёлтый лист — занесло ветром, и он прилип к дереву, мокрый и жалкий. На стенах — бледно-бежевая краска. Кровать, застеленная белым. Тумбочка. Стул. И всё. Ни книг, ни личных вещей, ни цветов. Только пластиковый стакан с водой на тумбочке — нетронутый.       Шинобу сидела на кровати, подобрав под себя ноги. Больничный комбинезон — мешковатый, бледно-голубой — делал её ещё более хрупкой, почти невесомой. Чёрные волосы с густым фиолетовым отливом были распущены. Спутанные пряди лежали на плечах, закрывали пол-лица. Кожа — бледная до прозрачности, как фарфор, который слишком долго пролежал в темноте. Под глазами — глубокие тени, синеватые, почти чёрные.       Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях ладонями вверх. Пальцы едва заметно шевелились — как будто перебирали что-то невидимое. Как будто рисовали в воздухе. Круги. Спирали. Волны.       Гию вошёл, закрыл за собой дверь. Взял стул — он стоял у стены — и поставил его не напротив кровати, а чуть сбоку. Так, чтобы не создавать прямую конфронтацию. Так, чтобы она могла видеть его боковым зрением, не поворачивая головы. Он знал: для некоторых пациентов прямой взгляд — это угроза. А она и так была напугана, даже если не показывала этого.       Он сел.       — Кочо Шинобу. Меня зовут Томиока Гию. Я ваш лечащий врач.       Тишина.       Она не шевельнулась. Даже не моргнула. Пальцы продолжали своё беззвучное движение — круги, спирали, волны. Как будто она чертила на невидимом холсте что-то, видимое только ей одной.       Гию выждал паузу. Он умел ждать. За годы работы он научился: с такими пациентами нельзя торопиться. Тишина — тоже разговор. Иногда — самый важный.       Прошла минута. Две. Три. Пять.       — Я прочитал вашу карту, — сказал он наконец. Голос звучал ровно, негромко, почти монотонно. — Вы можете не отвечать, если не хотите. Это не допрос. Я просто задам несколько вопросов. Отвечайте или не отвечайте — как вам удобно.       Тишина.       — В карте написано, что у вас была сестра.       Пальцы замерли.       Впервые с его появления — реакция. Не взгляд, не слово, не движение головы. Просто пальцы перестали двигаться. Но этого было достаточно. Гию понял: он попал в цель.       — Она погибла два года назад. Сейчас вы живёте с опекуном.       Никакой реакции. Но пальцы не двигались. Она слушала.       — Вы слышите её голос? — спросил он прямо.       Медленно, очень медленно, она подняла голову.       Гию наконец увидел её лицо целиком. Оно было бледным, тонким, с правильными чертами — почти кукольным. Но не красота поразила его. А глаза. Большие, тёмно-фиолетовые, цвета ночного неба перед грозой. В них стояла пустота. Но не та пустота, что бывает у мёртвых. Не безразличие. Не отупение. Другая пустота. Пустота человека, который всё чувствует, но не может выразить. Пустота, до краёв заполненная беззвучным криком.       Она едва заметно кивнула.       — Что она говорит?       Губы дрогнули. Она открыла рот, закрыла. Было видно, как трудно ей даются слова — как будто каждое нужно выталкивать из горла силой, преодолевая сопротивление. Потом она прошептала — так тихо, что Гию пришлось податься вперёд, чтобы расслышать:       — Она зовёт меня. По имени. «Шинобу». Иногда по ночам. Я просыпаюсь и думаю, что она здесь. В комнате. За дверью. Но её нет. — Голос сорвался, упал до почти беззвучного шёпота. — Никогда нет.       Руки сжались в кулаки — так сильно, что костяшки побелели. Гию заметил, как ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она делала себе больно, даже не замечая этого. Или замечая. Или именно этого и добиваясь.       — Вы рисуете, — сказал он.       Кулаки медленно разжались.       — В карте написано — у вас на пальцах были следы краски. Фиолетовая, синяя. Вы не хотели их смывать. Медсестра говорит, что в палате пахло краской. Но красок у вас нет. Что вы рисуете?       Она опустила взгляд на свои ладони. Долго смотрела на них, будто видела впервые. Или, наоборот, видела то, чего не видел никто другой. Линии. Цвета. Образы, которые существовали только в её голове.       — Её, — прошептала она. — Я рисую её. Чтобы не забыть.             — И краски помогают?       — Они — всё. — Голос стал чуть громче, но всё ещё дрожал, как натянутая струна. — Без них — тишина. А в тишине — она. Зовёт. И я не могу… не могу это заглушить. Не могу.       Гию помолчал. За окном дождь всё так же барабанил по подоконнику. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Прошла минута.       — Я попробую договориться, чтобы вам дали краски, — сказал он. — Акварель, бумагу. У нас есть арт-комната на первом этаже. Там хороший свет. Вы сможете рисовать.       Она подняла голову. В фиолетовых глазах что-то мелькнуло — не надежда, не вера. Удивление. Как будто ей протянули руку, а она забыла, что такое рукопожатие. Как будто она уже давно не ждала от людей ничего, кроме равнодушия.       — Вы не обманете?       — Нет. Но я ничего не обещаю. Нужно разрешение.       Она кивнула. Медленно. Как будто каждое движение давалось с трудом.       Гию поднялся. Пошёл к двери. У порога остановился и обернулся.       — Как звали вашу сестру?       — Канаэ, — сказала она. — Кочо Канаэ.       — Красивое имя.       И вышел.

***

      Разрешение нужно было получать у Игуро.       Гию знал, что это будет непросто. Игуро был человеком правил. Каждое отклонение от протокола он воспринимал как личное оскорбление. А дать пациентке с суицидальным риском краски — это было не просто отклонением. Это было почти вызовом.       Он постучал в дверь кабинета.       — Войдите. — донеслось оттуда.      Кабинет Игуро был маленький, но безупречно организованный. На столе — ни пылинки, бумаги сложены ровными стопками. На стене — дипломы, сертификаты, часы. Сам Игуро сидел в кресле, просматривая какой-то отчёт. Белый халат безупречно выглажен. Шрам у уголка рта, тонкий и старый, придавал его лицу выражение вечной иронии.       — Томиока. — Он отложил бумаги. — Чего хотел?       — Мне нужно разрешение на арт-терапию для Кочо Шинобу. Акварель, бумага, кисти.       Игуро снял очки и откинулся на спинку кресла.       — Ты шутишь.       — Нет.       — Она резала руки. У неё суицидальные мысли в карте. Ты её вообще видел? Один раз? И уже хочешь дать ей краски?       — Я говорил с ней. Она молчит почти всё время, но когда я упомянул рисование — заговорила. Это её единственный способ коммуникации. Если мы отнимем его — она замкнётся окончательно.       — Или, — Игуро подался вперёд, — она выпьет акварель. Или размажет её по стенам. Или попытается порезаться кисточкой. Ты знаешь, что пациенты творят с канцелярией. Карандаш — и тот опасен. А ты хочешь дать ей целый набор.       — Я буду контролировать. Арт-комната. Моё присутствие. Материалы — пересчёт до и после.       — Ты понимаешь, что если что-то случится — это твоя голова?       — Понимаю.       — Она нестабильна, Томиока. Ты видел её один раз. Один. Ты не знаешь, что у неё в голове. Никто пока не знает. А ты уже готов рисковать.       — Я готов рисковать, потому что видел её глаза. — Гию помолчал. — Она не опасна. Она напугана. И единственное, что держит её здесь, — это рисование. Если мы отберём его, мы её потеряем.       Игуро долго смотрел на него. В кабинете было тихо — только дождь за окном.       — Три дня, сначала просто карандаши, после арт-комната. — сказал он наконец. — Пробный период. Только акварель. Только бумага. Только при тебе или при медсестре. Материалы пересчитываются. Увижу прогресс — продлю. Нет — закрою тему. Идёт?             — Идёт.       — И ещё. — Игуро поднял глаза. — Если она сорвётся, если навредит себе — это будет на твоей совести.       Гию выдержал его взгляд.       — Я понимаю.       — Свободен.

***

      Следующие три дня тянулись медленно, как сгустившийся мёд.       Гию приходил к Шинобу каждое утро, после обхода. Садился на стул сбоку от кровати. Иногда молчал. Иногда говорил — нейтрально, негромко: про погоду, про парк, про то, как листья облетели и теперь лежат мокрым ковром на аллее. Она не отвечала. Но он знал, что она слушает. Это было заметно по тому, как иногда замирали её пальцы, когда он начинал говорить. Как она чуть наклоняла голову — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять: она здесь. Она с ним. Она не ушла в ту пустоту, куда уходят некоторые пациенты и откуда уже не возвращаются.       На второй день он принёс бумагу и простой карандаш. Положил на тумбочку.       — Краски пока нельзя. Но это — начало.       Она не притронулась к карандашу при нём. Но вечером медсестра доложила: лист был исписан. Мелкие линии, круги, спирали — ровные, тщательные, почти геометрические. Шинобу спала, сжимая карандаш в кулаке. Медсестра не стала забирать.       На третий день Шинобу заговорила первой.       — Почему вы здесь?       Гию, уже привыкший к тишине, не сразу понял, что вопрос адресован ему.       — Я ваш врач.       — Нет. — Она по-прежнему смотрела в стену, но голос звучал яснее, чем раньше. — Почему вы здесь? В этой больнице. В этой профессии. Вы не похожи на других врачей.       Гию помедлил. Потом ответил — коротко, не вдаваясь в подробности:       — Я хочу помогать.       Шинобу медленно повернула голову. Посмотрела на него — впервые за всё время долгим, изучающим взглядом. Так смотрят люди, которые узнают в чужом лице что-то знакомое.       — Вы странный, — сказала она.       — Знаю.       На четвёртый день Игуро продлил разрешение.       Арт-комната находилась на первом этаже, в тихом крыле, рядом с библиотекой. Раньше там была кладовая, но несколько лет назад её переоборудовали: поставили столы, мольберты, закупили материалы. Большие окна выходили на парк, давая много естественного света. Даже в пасмурный день здесь было светло. Пахло гуашью, бумагой и старым деревом — запах, который Гию находил успокаивающим.       Он привёл Шинобу туда на пятый день.       Она вошла и замерла на пороге. Обвела комнату глазами — медленно, как будто впитывала каждую деталь. Её лицо почти не изменилось, но Гию заметил, как дрогнули пальцы. Как будто она уже рисовала — в воздухе, невидимой кистью.       Ей выдали набор акварели, две кисти, стакан с водой и лист плотной бумаги. Она села за стол. Долго смотрела на краски, не прикасаясь. Просто смотрела. На синий кружок. На фиолетовый. На чёрный. Гию сидел в углу, не мешал.       Потом она протянула руку и потрогала пальцем синий кружок в палитре. Осторожно, как будто он был живой. Как будто он мог её укусить. Или согреть.       А потом начала рисовать.       Гию наблюдал за ней из своего угла и не мог отвести взгляд. Она работала быстро и точно, без единого колебания. Её движения были скупыми, но уверенными — так рисуют люди, которые делали это всю жизнь. Краски ложились на бумагу, смешивались, текли. Она не смотрела по сторонам. Не замечала ни Гию, ни медсестру, которая дежурила у двери. Только краски. Только бумага. Только цвет.       Прошёл час. Она не останавливалась. Прошёл второй. Гию тихо встал и подошёл ближе, стараясь не шуметь. Взглянул на лист через её плечо.       Это была та же аллея, которую он видел каждое утро. Деревья, смыкающиеся кронами. Длинная перспектива, уходящая в туман. Но теперь аллея была цветная. Кроны — тёмно-зелёные, почти чёрные. Небо — серое, с узким просветом в центре, через который пробивался бледный жёлтый луч. А на земле, под деревьями, росли маленькие синие цветы. Яркие, живые, неожиданные среди всей этой серости.       И в конце аллеи стояла фигура. Человеческая. С длинными волосами — не то чёрными, не то фиолетовыми. Светлая. Как будто сотканная из того самого луча, что пробивался сквозь тучи.       — Это ваша сестра? — спросил Гию тихо.       Шинобу не ответила. Но её кисть на секунду замерла над бумагой. Потом она добавила ещё один синий цветок у ног фигуры — маленький, едва заметный.       — Она ждёт, — сказала Шинобу. Голос был тихим, но уже не таким хрупким, как в первый раз. — Всегда ждёт.       Гию кивнул. Вернулся в свой угол. Сел. Закурил — молча, не спрашивая разрешения. Дым поплыл к окну. Шинобу продолжала рисовать. Медсестра сделала вид, что не заметила сигареты.

***

      Вечером Гию зашёл к Игуро. Положил на стол лист с синими цветами — копию, которую попросил Шинобу сделать для отчёта.       Игуро взял рисунок. Долго смотрел. Крутил в пальцах, разглядывая то синие цветы, то фигуру в конце аллеи, то просвет в тучах.       — Она это видит? — спросил он наконец. — В смысле — реально видит? Или это просто фантазия?       — Не знаю. Но она начала говорить. Полными предложениями. Рассказала о сестре. Это первый подобный контакт за всё время.       — Она сказала что-то полезное? Что-то, что поможет нам понять её состояние?       — Она сказала, что сестра ждёт её. В конце аллеи.       Игуро отложил рисунок. Снял очки. Потёр переносицу.       — Знаешь, Томиока, я работаю здесь двенадцать лет. И я видел много странного. Но пациентка, от которой пахнет краской, которой у неё нет, и которая рисует синие цветы на аллее, которую она видела один раз в жизни... это что-то новенькое.       — Она талантлива.       — Талант тут ни при чём. — Игуро поднял глаза. — Меня беспокоит другое. Откуда запах краски? Откуда эти цветы? Она их реально видит или это галлюцинации?       — Может быть, и то и другое.       — Весело. — Игуро вздохнул. Пододвинул к себе бланк. — Ладно. Продлеваю разрешение на месяц. Правила прежние: акварель, бумага, контроль, пересчёт. И докладывать мне о каждом занятии. Ясно?       — Ясно.       — Иди. И постарайся без фокусов.       Гию вышел. В коридоре было тихо и пусто. За окнами темнело. Дождь наконец стих, оставив после себя мокрый асфальт и запах сырой листвы. Он постоял минуту, глядя в окно. Потом пошёл в женское отделение.       Медсестра удивилась — обход был давно закончен, — но дверь открыла. Шинобу не спала. Сидела на кровати, обхватив колени руками. В свете ночника её волосы отливали фиолетовым серебром. Она подняла голову, когда Гию вошёл.       — Разрешение продлили, — сказал он. — Завтра снова в арт-комнату.       Она смотрела на него молча. Потом уголок её губ дрогнул — впервые за всё время. Не улыбка. Тень улыбки. Но Гию заметил.       — Спасибо.       — Не за что. Это моя работа.       — Нет. — Она покачала головой. — Вы сделали больше, чем должны были. Я знаю.       Гию не нашёлся, что ответить. Постоял ещё немного. Потом кивнул и вышел.

***

      Дома, перед сном, он подошёл к распятию. Долго стоял, глядя на тёмное дерево, на перекрестье, на маленькую фигурку Христа. Не молился. Просто смотрел. Думал о Шинобу. О синих цветах на серой бумаге.       Потом лёг спать. И впервые за долгое время кошмары не пришли.

***

      Ночь шестого дня разрезал крик. Гию дежурил. Сидел в ординаторской, заполнял протоколы за день. Час был поздний — около трёх. В коридоре стояла мёртвая тишина, только ветер гудел в водостоках да где-то далеко скрипела рассохшаяся половица. Он дописывал последнюю строчку в карте Сабито — «пациент стабилен, настроение ровное, готовится к выписке», — когда услышал его.       Крик.       Пронзительный, короткий, как птичий вскрик. Из женского крыла. Гию бросил ручку, вскочил, побежал. Стул отлетел к стене. В висках застучало. Он знал этот крик. За годы работы он слышал его много раз — крик человека, который перешагнул какую-то внутреннюю грань. Крик падения.       У двери палаты Шинобу уже толпились санитары. Двое мужчин в форменной одежде. Медсестра — та самая, пожилая, с седеющим пучком — трясущимися руками пыталась открыть замок. Ключ выскальзывал из пальцев, звякал о металл.       — Она кричала! — голос медсестры срывался. — А потом тишина! Дверь заблокирована изнутри!       — Ломайте.       Санитары переглянулись. Навалились плечами. С третьего удара замок вылетел, дверь распахнулась.       В палате было темно. Пахло резко — металлически, с солёным оттенком. Запах, который ни с чем не спутаешь. Запах крови. Гию нашарил выключатель на стене. Свет залил комнату.       Шинобу стояла у дальней стены. Босиком, на холодном полу. Больничный комбинезон был разорван у ворота — ткань свисала лоскутами, оголяя ключицы. Волосы рассыпались по плечам, слипшиеся, мокрые — то ли от пота, то ли от слёз. Лицо — белое как мел. В правой руке она сжимала осколок стекла. Края осколка уже покраснели от крови — она порезала ладонь, когда ломала стакан.       «Стакан?»       Гию перевёл взгляд на тумбочку. Пластиковый стакан, который там стоял раньше, исчез. Вместо него — осколки на полу. Но это был не пластик. Это было стекло. Настоящее, тонкое, прозрачное стекло. В палате психбольницы. У пациентки с суицидальным риском.       Что-то внутри Гию похолодело. Это было неправильно. Это было невозможно. Стеклянная посуда в отделении была запрещена категорически. Всё — пластик. Даже зеркала в санузлах были из полированного металла. Откуда у неё стекло? Кто принёс? Кто дал? Или... кто подложил?       Но времени на эти мысли не было.       На стене напротив кровати багровели линии. Кровь. Она рисовала кровью.       Огромные крылья. Во всю стену — от угла до угла. Птичьи, ангельские. Каждое перо было прорисовано с пугающей, неестественной точностью — с прожилками, с тенями, с изгибами. Красные дорожки стекали вниз, капали на пол, собирались в маленькие тёмные лужицы. Это было... невозможно. Человек не мог нарисовать такое. Не в таком состоянии. Не так быстро. Но рисунок был перед ним — огромный, почти живой. Казалось, крылья вот-вот дрогнут.       — Шинобу!       Она обернулась. Глаза — огромные, лихорадочно блестящие, зрачки расширены настолько, что радужки почти не было видно. Она смотрела сквозь Гию, куда-то в угол комнаты, в пустоту, которую видела только она одна.       — Я должна её вернуть! — голос был сбивчивый, быстрый, слова наскакивали друг на друга, как волны в шторм. — Она зовёт! Она здесь! Сейчас! Я чувствую — она близко, она совсем близко, ей нужно помочь, ей нужны крылья! Мне нужны крылья, чтобы долететь до неё!       — Опусти стекло. — Гию говорил медленно, ровно, хотя внутри всё скрутилось в тугой ледяной узел. — Шинобу, посмотри на меня. Опусти стекло. Давай поговорим.       — Вы не понимаете! — она вскинула руку со стеклом. Санитары за его спиной дёрнулись вперёд, но Гию остановил их коротким жестом. — Вы не теряли сестру! Вы не слышите её голос каждую ночь! Она там, одна, в темноте, и ей холодно, и ей страшно! А я здесь! Я не могу уйти! Я не могу к ней! Я не могу, не могу, не могу!       — Шинобу. — Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. Он чувствовал запах крови. Видел, как дрожит осколок в её пальцах. — Откуда у тебя стеклянный стакан?       Она моргнула. Вопрос застал её врасплох.       — Что?       — Стеклянный стакан. В палате. Здесь должен быть пластик. Кто тебе его дал?       — Я... не помню. — Голос дрогнул, стал менее уверенным. — Он был здесь. На тумбочке. Просто был. Я не помню, откуда.       — Ты понимаешь, что это значит? Кто-то принёс тебе стекло. Кто-то хотел, чтобы ты порезалась. Ты понимаешь это?       — Я не хотела резаться! — истерика прорвалась в голос. — Я хотела рисовать! У меня не было красок! У меня не было ничего! Я ждала! А она звала! Каждую ночь! И я не могла... не могла больше...       — Шинобу. — Гию заставил себя говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Он сделал ещё полшага. — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Она посмотрела. Впервые за эту ночь — прямо. Не сквозь. Не мимо. В глаза.       — Мою сестру звали Цутако.       Она замерла.       — Она тоже... болела. — слова выходили тяжело. — И я не смог её спасти. Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, каково это — слышать голос того, кого больше нет. Я знаю, каково это — просыпаться среди ночи и думать, что она здесь, в комнате, за дверью. Я живу с этим каждый день. Уже много лет.       Рука со стеклом дрогнула. Опустилась на несколько сантиметров.       — Вы... вы правда? — шёпот был едва слышен.       — Правда.       — Почему вы не сказали раньше?       — Потому что я врач. — Он помолчал. — Но сейчас это не важно. Важно, чтобы ты опустила стекло. Пожалуйста, Шинобу. Я прошу тебя.       Секунда... другая... третья.       Стекло выпало из её пальцев — звякнуло об пол, разлетелось мелкими осколками. Шинобу пошатнулась. Гию шагнул вперёд и подхватил её, не дал упасть. Она вцепилась обеими руками в его халат, прижалась лицом к груди. Её трясло — крупной, беззвучной дрожью, от которой зуб не попадал на зуб.       — Я не могу больше, — прошептала она в ткань его халата. — Не могу. Я устала. Я так устала.       — Можешь. — Гию держал её, чувствуя, как её слёзы пропитывают ткань. — Ты сильнее, чем думаешь. Я помогу тебе.       Санитары подошли осторожно. Забрали её — бережно, под руки. Повели в процедурную. Шинобу больше не сопротивлялась. Она шла, опустив голову, и только пальцы её левой руки продолжали чертить в воздухе — круги, спирали, невидимые узоры.       Гию остался в палате.       Он стоял перед стеной и смотрел на кровавые крылья. Огромные. Почти живые. Каждое перо было прорисовано так тщательно, что казалось — вот-вот дрогнет от ветра. Пахло железом и солью. На полу валялись осколки стекла — тонкого, настоящего, которое не должно было здесь оказаться.       Он наклонился. Осторожно, двумя пальцами, поднял один осколок. Повертел. Обычное стекло. Прозрачное. От стакана для воды. Но откуда? Кто мог пронести его в палату? Кто угодно. Санитар. Медсестра. Кто-то из персонала. Мысль была неприятная, липкая. Он завернул осколок в салфетку и сунул в карман. Позже. Он разберётся с этим позже.       Осколки убрали, но Гию не собирался уходить, рисунок его зацепил.       В коридоре хлопали двери. Слышались голоса — Игуро отдавал приказы, вызывал дежурного психиатра. Гию не слушал. Он смотрел на крылья и думал о Цутако. О том дне. О том, что он никогда её не рисовал. Никогда не пытался изобразить. Просто носил в себе. Просто помнил.       — Томиока. Матерь божья...       В дверях стоял Игуро. Лицо — каменное, но в глазах — что-то тяжёлое. Что-то похожее на усталость и раздражение одновременно. Он посмотрел на крылья.       — Что это?..       — Крылья. — Лишь сказал Гию. Слово звучало иронично.       Обанай вернул внимание на Гию.       — Ты нарушил протокол. Пошёл к ней без санитаров. Если бы она полоснула тебя стеклом, ты был бы уже в морге.       — Не полоснула.       — Повезло. В этот раз. — Игуро помолчал. — Я закрываю разрешение на краски. Никакой арт-терапии. Только медикаменты. Круглосуточное наблюдение. Ясно?       — Это её убьёт.       — А краски убьют её быстрее. Ты это видел. — Он кивнул на стену. — Она рисовала кровью. Собственной кровью. Что будет дальше? Она вскроет себе вены, чтобы получить синий цвет? Ты об этом подумал?       Гию молчал.       — Я понимаю, что ты пытаешься сделать. — Голос Игуро чуть смягчился. — Но иногда спасение — это не дать человеку то, чего он хочет. Иногда — это не дать ему умереть. Даже если для этого нужно сделать его несчастным.       — Это не жизнь.       — Это лучше, чем смерть. — Игуро развернулся и пошёл к двери, бросив через плечо: — Зайди в процедурную. Она спрашивала тебя.       — Игуро.       Тот обернулся.       — У неё был стеклянный стакан. — Гию достал из кармана салфетку с осколком. — Стеклянный. В палате. Откуда?       Игуро замер. Взял осколок. Посмотрел. Лицо стало жёстким — таким Гию его ещё не видел.       — Ты уверен?       — Абсолютно. Пластиковый стакан исчез. Вместо него — стекло. Кто-то принёс и подменил.       Игуро долго смотрел на осколок. Потом сунул его в карман своего халата.       — Я разберусь, — сказал он тихо. И вышел.

***

      В процедурной горел яркий белый свет. Пахло спиртом и бинтами. Шинобу сидела на кушетке — ей уже сделали укол. Запястья были перевязаны свежими бинтами, белыми и плотными. Она смотрела в пол. В ту же точку, что и всегда. Но теперь в её позе появилось что-то новое. Не напряжение. Наоборот — какая-то усталая, вымученная расслабленность. Как будто после бури наступил штиль.       Гию вошёл, сел рядом. Она не подняла головы.       — Я всё испортила, — прошептала она. — Да?       — Нет. Ты просто хотела нарисовать крылья. Они получились.       Она медленно подняла голову. В глазах стояли слёзы — не проливаясь, дрожали на ресницах, как утренняя роса.       — Вы правда потеряли сестру? Или сказали так, чтобы я остановилась?       — Правда.       — Как вы с этим живёте?       Гию помолчал. Потом сказал — медленно, подбирая слова:       — Я не знаю. Иногда мне кажется, что я и не живу вовсе. Просто существую. Хожу на работу. Курю. Жду, когда станет легче. Пока не стало.       — А легче бывает? Хоть иногда?       — Иногда. Когда удаётся кому-то помочь.       — Вы мне помогли.       — Пока нет. Но я пытаюсь.       Шинобу опустила голову. Плечи дрогнули. Она не заплакала — не смогла, но что-то в ней надломилось, и одновременно — что-то сдвинулось. Как будто дверь, запертая годами, приоткрылась на щелочку.       — Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что больше никогда не увижу её. Даже во сне.       — Ты видишь её на рисунках. Этого достаточно. Пока — достаточно.       Она кивнула. Её пальцы перестали чертить по колену. Просто лежали спокойно.       Гию достал сигарету. Закурил — молча, не спрашивая разрешения. Дым поплыл к потолку. За окном начинало светать. Серое, мутное, ноябрьское утро. Дождь наконец стих.       — Краски запретили, — сказала Шинобу без выражения. — Да?       — Да.       — Я знала.       Она помолчала. Потом повернула голову и посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.       — Вы сказали, что поможете мне.       — Сказал. — подтвердил Гию.       — Как?       Гию выпустил дым в потолок.       — Я всё равно принесу их тебе. Завтра. Запрещено, но я принесу. Потому что по-другому ты не выживешь. А я обещал тебе помочь. — сказал он, замечая, что сказал «обещаю».       Уголок её губ дрогнул — впервые за всё это бесконечное утро. Не улыбка. Тень улыбки. Но он заметил, снова.       — Вы странный доктор, Томиока-сан.       — Знаю.       Он поднялся. Пошёл к двери.       — Томиока-сан.       Он обернулся.       — Спасибо, что не бросили.       Гию ничего не ответил. Просто кивнул. И вышел в коридор, где за окнами медленно, неуверенно разгорался рассвет.