Pre-Wedding

      Япония всегда была для Шарля тем местом, куда он приезжал с особым настроением. Каждый год он надеялся, что затаённая глубоко к душе печаль на этот раз не выплывет наружу, и каждый год проигрывал в битве с собственными чувствами. Столько лет прошло, но всякий раз, проезжая седьмой поворот впервые за уик-энд на тренировке, Шарль не мог не смотреть туда, где разбился Жюль Бьянки. Всякий раз в нём поднималась волна той самой не выстраданной до конца боли и каждый раз он прятал эти эмоции ещё глубже в себе.              Этот год не стал исключением. Кроме очевидно ожидаемых воспоминаний к проблемам пятницы прибавились и сложности с болидом. Сколько раз со старта сезона Шарль бы ни садился за руль, но понять и прочувствовать до конца управление построенной по новому регламенту машины так и не смог.              После предсезонных тестов многие пророчили ему борьбу за чемпионат, такой долгожданный для команды Феррари, но Шарль был реалистом, а потому сам с собой уже знал — им не догнать Мерседес в этом году. Но он делал всё от него зависящее, чтобы принести команде как можно больше очков.              Единственным плюсом этого уик-энда явилось отсутствие Александры. Впервые со дня свадьбы они расстались больше, чем на несколько часов, и Шарль был этому только рад. Слишком много внимания требовала к себе новоявленная миссис Леклер, слишком мало времени у Шарля оставалось для себя самого. Так что этим вечером пятницы он шёл по тихим коридорам отеля прямо к номеру Макса и уже предвкушал момент, когда сможет оказаться в его желанных объятиях.              В памяти ещё были слишком свежи отголоски проведённой вместе ночи в Монако всего несколько дней назад. Макс был таким открытым, таким уязвимым после дисквалификации на Нюрбургринге, и Шарль был счастлив, что решился прийти к нему тогда. Не побоялся лишних вопросов Алекс, не обратил внимание на странные взгляды гостившего у них Антуана, не сомневался ни секунды, будучи уверенным, что нужен Максу здесь и сейчас. А теперь ситуация переминалась. Теперь ему самому нужен был Макс, и Шарль не намерен был упускать такую прекрасную возможность — один и тот же отель, отсутствие Алекс и Келли, свободный у обоих вечер пятницы, когда можно просто махнуть на всё рукой и быть рядом с тем, по кому успел ужасно соскучиться.              Шарль негромко постучал в дверь номера Макса. Прошло некоторое время, когда тот наконец открыл, и Шарль не мог не улыбнуться, скользя взглядом по до боли знакомой фигуре. Одетый в простую футболку и короткие шорты, Макс казался Шарлю самым привлекательным человеком на свете. Перешагнув порог и захлопнув дверь, он уже собирался привычно повиснуть на шее у Ферстаппена, но что-то остановило его. Макс выглядел слишком напряжённым, смотрел настороженно, словно и не ждал Шарля вовсе.              Только тут Леклер подумал, что он в действительности не предупредил о своём приходе. Это стало дурацкой привычкой в последнее время — зачем писать или звонить, когда тебя всегда ждут и готовы принять в любое время и в любом месте. Шарль настолько сроднился с этой мыслью, что и думать забыл о том, что ему здесь могли быть не рады. В миг из головы улетучились все заготовленные для разговора темы. Кажется, Шарль хотел пожаловаться на плохую управляемость болида, обсудить возможные проблемы в завтрашней квалификации. Он знал, что и у Рэд Булл было не всё гладко. Но то, как смотрел на него Макс, каким болезненным и вымотанным казался его взгляд, заставило Шарля чуть ли не проглотить язык, так и не начав желанного разговора.              — Привет, — выдохнул Макс, но не сделал ни шагу ближе. — Что-то случилось? Не думал, что ты придёшь.              Шарль растерялся. Он вздохнул, пытаясь отыскать подходящие слова, но те предательски застряли в горле. Остались лишь отголоски недавно мелькавших в голове мыслей, а потому он сказал первое, что пришло ему в голову:              — Ничего особенного, — он пожал плечами, продолжая вглядываться Максу в глаза. — Просто хотел обсудить практику. Болид ведёт себя, как дерьмо, не могу разобраться, что не так, и это раздражает.              Макс хмуро кивнул. Очевидно, у него имелось, что сказать. Потому что у Макса всегда было, что сказать, если дело касалось гонок, болидов и трасс. Но на этот раз он, как будто нарочно, одёрнул себя, не позволил словам течь свободно.              — Понимаю, у меня тоже всё дерьмово, — сдержанно кивнул он. — Но это не повод приходить. Мы могли бы поговорить позже. Не сейчас.              Шарль тряхнул головой. На миг ему показалось, что Макс говорит не с ним. Эти слова просто не могли быть адресованы ему, такие отчуждённые, такие холодные.              — Не сейчас? А когда? — Шарль сделал неуверенный шаг ближе к Максу. — Сейчас мы одни, у нас есть время до завтра... Или ты занят? Что-то произошло?              Макс мотнул головой и отвернулся, пряча взгляд.              Теперь Шарль разволновался уже всерьёз. Всего пара метров отделяло его от Макса, но тот, как специально, отходил всё дальше, пятился куда-то, словно избегал даже простых прикосновений своего любовника. Шарль не мог больше этого выносить. В два резких шага он приблизился к Ферстаппену, одной рукой притянул его за талию к себе, а второй поднял за подбородок чужое лицо, вынуждая смотреть в глаза.              — Посмотри на меня, Макс, пожалуйста, — тихо, но настойчиво попросил Шарль. — Что случилось?              — Ничего, — последовал ответ, но Шарль был к этому готов.              Осторожно потянув на себя сопротивляющееся тело, он повёл Макса к стоящему напротив телевизора небольшому дивану, усадил его и сам присел рядом. Между ними почти не было пространства, но Шарлю всё равно казалось, что Макс находился от него ужасно далеко. Таким недоступным ощущался сейчас Ферстаппен.              Они просидели в тишине, наверное, несколько минут. Шарль медленно протянул руку и погладил Макса по запястью, и тот, хвала богам, не отдёрнул ладони. Наоборот, его пальцы коснулись в ответ, и Леклер с облегчением выдохнул. Хотя бы часть дистанции была преодолена, а значит можно было попробовать разговорить Макса ещё раз.              — Что происходит? — почти шёпотом спросил Леклер, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более успокаивающе. — Я же вижу, что-то не так. Поговори со мной, пожалуйста.              И, возможно, подействовали тихие вкрадчивые интонации, а может быть, что-то попросту надломилось в Максе, когда тот внезапно обмяк и прислонился боком к плечу Леклера. Шарль рефлекторно обнял прижавшегося к нему мужчину одной рукой, второй продолжая держать его за запястье.              — Я устал, Шарль, я больше не могу, — голос Макса звучал глухо и пугающе безжизненно. — Всё ужасно, команда выводит меня на старт за рулём набитой болтами жестяной банки. Я ничем не могу помочь в разработке болида. Всем от меня что-то нужно, они давят, постоянно говорят о результатах и чего-то ждут. Эти люди, команда, болельщики, журналисты... Все хотят от меня невозможного. А я просто человек. И у меня больше нет сил со всем этим разбираться.              — Макс... — позвал Шарль, но сам не знал, что сказать.              А тот лишь придвинулся ближе, положил голову Леклеру на грудь и закрыл глаза. Шарль сидел почти неподвижно, гладил Макса по голове, пытался осмыслить сказанные им слова, но что-то всё равно не давало ему покоя. Да, Макс мог быть вымотанным от неудач в Ред Булле. Да, его могла подкосить дисквалификация. Но даже в выходные он не казался настолько морально раздавленным. Случилось что-то ещё, Леклер это чувствовал. Где-то между воскресеньем, когда они расстались в Монако, и прилётом Макса в Судзуку, должно было произойти нечто, о чём Макс хотел умолчать.              Шарль подумал о том, как ждал Ферcтаппена все эти дни, но тот сначала отправился на трассу Фудзи, где тестировал болид серии GT. Это были частные закрытые тесты, о которых даже Леклер узнал из прессы, а не от самого Макса. Это тоже казалось странным. Раньше тот бы обязательно поделился своими планами, а теперь умолчал. Что-то крутилось в голове Шарля, какая-то мысль, не до конца оформленная, но почти пойманная, словно птица, за хвост.              — Ты хочешь уйти из Формулы? — поникшим голосом произнёс Шарль, и ему самому стало страшно от того, как это прозвучало.              Макс напрягся в его руках. Вопрос повис между ними тяжёлым грузом осознания и одновременного нежелания принимать реальность.              — Я не знаю, Шарль. Я не хочу, но чем дальше, тем чаще эти мысли приходят мне в голову.              Шарль кивнул, инстинктивно сжимая объятия, не желая отпускать Макса, хотя тот пока ещё никуда и не уходил.              — Я не представляю паддок без тебя, — сглотнув, произнёс Леклер; слова давались ему с трудом, сердце глухо билось об рёбра, и его стук отдавался где-то в горле, мешая говорить. — Но я всегда поддержу тебя, если такое решение окажется наилучшем.              Макс в ответ лишь едва заметно кивнул. Его руки пришли в движение, и он обнял Шарля, одновременно прижимаясь губами к его шее точно там, где под кожей бился пульс беспокойного сердца монегаска. Прикосновения были приятными, и Шарль почувствовал тепло внизу живота. Пока ещё только зарождавшееся возбуждение, которое, однако, в скором времени грозило перерасти в нечто более основательное. Но следующая фраза буквально сбила ему весь настрой.              — Тебя кто-нибудь видел, пока ты шёл сюда? — спросил Макс, отвлёкшись от выцеловывания чужой шеи.              — Нет, кажется, никто, — Шарль нахмурился и прикусил губу, как делал всегда, когда начинал волноваться. — Если бы я и встретил кого-то, то что в этом такого? Мы что, не можем просто видеться, общаться?              Он нервно усмехнулся, продолжая сканировать внимательным взглядом лицо Макса.              Понимание пришло неожиданно.              — Что-то ещё случилось, да? Ты рассказал мне не всё?              Макс отодвинулся и сел прямо, руками потёр лицо.              — Тот журналист, которого я выгнал. Три дня назад он прислал мне письмо.              Шарль напрягся. Он ещё не знал, что происходит, но уже предчувствовал величину надвигавшегося провала.              — Какое письмо? — аккуратно спросил он.              — Там были наши фотографии, — Макс продолжал говорить, не глядя на Шарля. — Мы с тобой около дома в Монако. Ничего необычного, кроме того, что стояли мы слишком близко, и моя рука обнимала тебя слишком двусмысленно... Я помню тот день. Понимаешь, я тогда даже не заметил, что прикасался к тебе. Я, конечно, всё отрицал. Пригрозил ему судебным иском за клевету, если он не оставит нас в покое и даст ход такого рода спекуляциям. Но ты же знаешь Ричардса, он своего не упустит.              — Поэтому ты выгнал его с пресс-конференции?              Макс тяжело вздохнул.              — Да, просто не мог смотреть ему в лицо, зная, что он хочет нас подставить.              — Я понял, — Шарль отвернулся и сел, сжимая пальцы.              Только сейчас он заметил, что его руки слегка дрожали. Он не знал, что сказать, не понимал, как лучше реагировать. Впервые за столько лет отношений, которые они успешно прятали под маской дружбы и обычной приятельской близости, Шарль почувствовал, что испугался.              Журналисты — ушлый народ, и в погоне за сенсацией способны на всё. Если Ричардс поставит себе целью докопаться до истины, ему нужно будет всего лишь присмотреться к ним повнимательнее, чтобы понять. А после он землю сгрызёт зубами, но добудет фото-доказательства. И ни Макс, ни Шарль, ни команда хорошо обученных юристов не смогут ему помешать.              — Так что ты предлагаешь? — упавшим голосом спросил Шарль. — Нам теперь перестать общаться? Не видеться? Я так не смогу...              Макс повернулся к нему. Казалось, он выглядел растерянным даже сильнее, чем чувствовал себя сам Шарль.              — Нет, просто... Мы могли бы меньше взаимодействовать на публике? Не давать повода кому-то подумать, что между нами хоть что-то может быть... Я не знаю, Шарль, извини.              Ферстаппен встал с дивана и нервно зашагал по комнате. В его действиях не осталось и тени уверенности, на лице застыло выражение полной беспомощности. В любом другом случае Шарлю стало бы жаль Макса, но сейчас он чувствовал внутри лишь раздражение и нежелание мириться с ситуацией.              — Между нами и так ничего не может быть, — бросил Леклер, не в силах сдержать захлестнувшую его обиду. — Если бы могло, мы бы не прятались по номерам отелей уже столько лет.              Макс остановился у окна. Не глядя на Шарля, он сказал только:              — Значит, так даже лучше. Возьмём паузу, обдумаем всю эту... Ситуацию.              — Ситуацию, — фыркнул Шарль. — Ты так теперь это называешь?              — Что ты хочешь от меня? — Макс резко обернулся. — Я не знаю, что делать, не знаю, как жить эту чёртову жизнь! Я запутался, Шарль, и ты тоже. Ты женился, но продолжаешь сомневаться в себе, в своём выборе, а я так не хочу. Если я приму какое-то решение, то должен знать, что оно будет единственно верным.              Усмехнувшись, Шарль встал, подошёл к Максу и замер перед ним, совсем близко, но не прикасаясь. Их разделяло такое маленькое расстояние, но на миг показалось, что между ними пролегла целая жизнь. Та жизнь, которая никогда не станет общей, в которой не будет места для их чувств и отношений, для всего того, что они пытались сберечь столько лет, но так и не смогли.              Когда Шарль заговорил, в его голосе звучал непривычный холод, а зелёные глаза смотрели не то с жалостью, не то с отвращением.              — Столько лет тебя всё устраивало, Ферстаппен, — будто оскорбление, выплюнул он резанувшую по слуху фамилию так, что Макс скривился. — А теперь что произошло? Испугался какого-то журналиста? Или моя женитьба не даёт тебе покоя? Так я в который раз говорю, женись уже наконец-то сам! Прими решение, сделай что-нибудь, живи свою лучшую жизнь, где угодно и с кем угодно, только не обманывай ни меня, ни себя! Ты сам не знаешь, чего хочешь. Подумай об этом, Макс. А пока, действительно, нам лучше взять перерыв.              Не дожидаясь ничего в ответ, Шарль резко развернулся и практически бегом вылетел из номера. Последнее, что он увидел, было искажённое болезненной гримасой лицо любимого человека, его потухший в миг взгляд и поникшие плечи. Но Шарль не позволил себе остановиться, не дал ни себе, ни Максу возможности продолжить разговор. Если тот хотел перерыв, если не был уверен, что Шарль ему всё ещё нужен, что ж — Леклер мог дать ему сколько угодно времени на размышления.              Вернувшись в собственный номер, Шарль хлопнул дверью и, тяжело дыша, упал на кровать. Мысли путались в голове, глаза предательски щипало. Нет, он не станет плакать, не из-за этого придурка Ферстаппена, которого жизнь не научила ничему. За столько лет Шарлю не раз казалось, что Макс стал другим, повзрослел, изменился. Но сегодня он видел перед собой всё того же молодого парня с огромными амбициями и полным отсутствием эмпатии и заботы об окружающих.              Если Макс хотел подумать и переоценить свою жизнь, то Шарль не собирался в этом участвовать.              — Пусть делает, что угодно, только оставит меня в покое, — в сердцах шептал монегаск, лёжа ночь напролёт без сна в своей холодной одинокой постели.              Он старался не думать больше о проведённой с Максом ночи в Монако. Эти воспоминания, ещё недавно такие сладкие, теперь приносили лишь боль. Он гнал от себя бесполезные фантазии, мысленно клялся, что больше не будет это всё вспоминать, но сердце предательски сжималось болью от тяжёлого предчувствия.              Каким-то образом Шарль знал — тот момент теперь надолго станет последним в его личном списке проведённых в объятиях Макса ночей.       

***

             День квалификации выдался на редкость отвратительным. Во-первых, потому что Шарль ужасно хотел спать. Он впервые за долгое время нарушил режим, так что теперь ловил на себе вопросительные взгляды некоторых членов команды, но делал вид, что не замечает этого. Во-вторых, результаты заездов оставляли желать лучшего. В последней попытке третьего сегмента Шарль не смог справиться с болидом, а потому остался только четвёртым. Во время интервью он впервые за долгое время не сдержался и в резких выражениях выдал всё, что на самом деле думал о гонках с текущим регламентом.              Макс мог бы им гордиться, если бы слышал, как всегда сдержанный монегаск сыпал ругательствами, не особо выбирая выражения. Но пилот Ред Булл и сам был в гораздо худшем положении. Шарль понял это, когда обратил внимание, что тот не вышел в третий сегмент. Такого провала некогда чемпионская команда не достигала давно.              Но Шарль не хотел сочувствовать Максу, просто не мог. Не тогда, когда в голове, как на повторе, всё ещё прокручивался их вчерашний разговор. И даже когда Шарль, проходя мимо Макса в медиазоне, услышал часть фразы, сказанной им в интервью, он не позволил себе среагировать и хоть как-то дать понять, что его это тронуло.              — Я больше не испытываю ни разочарования, ни фрустрации. Есть много вещей, которые лично мне предстоит обдумать... — говорил Макс. — Чего это касается? Жизнь, это жизнь.       

***

             В воскресенье перед гонкой Шарль смог хоть сколько-нибудь поспать, а потому чувствовал себя не так скверно, как накануне. Гонка обещала быть непростой, но команда была настроена оптимистично, что передалось и самому Леклеру. Так что в паддок он прибыл с улыбкой на лице, которая почти не казалась фальшивой.              Но, вероятно, провести своим наигранным весельем он мог далеко не всех. И понял это, когда по пути на парад пилотов его перехватил Пьер.              — Шарли, с тобой всё хорошо? — спросил старый друг, и Леклер в миг почувствовал, что обмануть Гасли у него не получится.              Однако, это не мешало ему хотя бы попытаться.              — Всё в норме. А что?              — Просто ты какой-то странный в последнее время, — Пьер шёл рядом, не отставая, то и дело бросая на Шарля внимательный взгляд. — С Максом всё хорошо?              — При чём тут Ферстаппен? — Шарль поднялся на платформу, предназначенную для парада пилотов, и встал у ограждения.              Он старался, как мог, лишь бы ни один мускул не дрогнул на его лице при упоминании так много значащего для него человека, и сам понимал, что проигрывает в битве с самим собой.              — Просто вы всегда общаетесь, а сегодня даже не смотрите друг на друга, — Пьер не собирался отставать со своими дурацкими расспросами.              Шарль вздохнул и повернулся к другу. Боковым зрением он успел заметить, как на платформу поднялся сам Макс. Окружённый, как всегда, кучкой пилотов, среди которых был и юный Кими Антонелли, с кем Ферстаппен, по его собственным словам, делился опытом, Макс явно чувствовал себя отлично и совершенно не страдал от отсутствия внимания со стороны Леклера.              — Пьер, всё в порядке, правда. Я просто нервничаю, впереди гонка, а болид ведёт себя непредсказуемо, не хочу расстраивать команду, ты же понимаешь? — как заученную скороговорку, выдал Шарль.              — Хорошо, приятель, я понял, — Гасли улыбнулся и кивнул, не намереваясь больше продолжать диалог.              Тем более, к ним тоже подошли пара других пилотов. Пьер переключился на обсуждение каких-то проблем с Хаджаром, напарником Макса в Ред Булл, а сам Шарль старался ни с кем не контактировать без большой на то необходимости. Весь парад пилотов, пока машина везла их по трассе, он старался не думать о Максе, хотя буквально физически ощущал его присутствие. В то время, как мозг отчаянно сопротивлялся влечению, тело слишком хорошо помнило, рядом с кем на самом деле желало находиться. Чья близость могла успокоить, чьё простое прикосновение дарило силы проехать гоночную дистанцию, чей один взгляд и улыбка могли заставить сердце биться чаще.              Когда Шарль всё-таки не выдержал и повернулся в сторону Макса, тот о чём-то болтал с Антонелли. Молодой пилот Мерседеса прикасался к нему во время разговора, совершенно не чувствуя скованности, и Шарль мысленно завидовал ему. Почему кто-то мог спокойно говорить с Ферстаппеном, даже трогать его на глазах у множества камер и лиц, и только Шарлю он это запретил.              В голове вновь зазвучал вчерашний разговор. Шарль почувствовал, как уже почти привычно заныло сердце от тоски и невозможности что-либо сделать, как-нибудь изменить сложившуюся ситуацию. Он отвернулся и больше на Макса не смотрел.              Он не видел, как Пьер покачал головой и нахмурился, заметив мучения друга. Не видел и то, как Макс бросил в его сторону тяжёлый взгляд, когда по окончанию парада пилотов проходил мимо к лестнице с платформы. Шарль больше ничего не замечал, полностью сосредоточившись на гонке, в которой, к своему собственному удивлению и радости команды, смог приехать третьим. Он не дал возможности Расселу обойти себя, выместив на нём всю злость за то, что пилоты Мерседеса были слишком самоуверенными — гонялись слишком быстро, болтали слишком много и трогали Макса, его — Шарля — Макса! Тогда как сам Леклер больше не имел возможности просто прикоснуться к нему.              Если это и была ревность, то совсем немного. В конце концов, Шарль имел право испытывать эмоции. Даже если те оказались никому не нужны.       

***

             "Я легко могу смириться с тем, что нахожусь на 7-м или 8-м месте, где я сейчас и нахожусь, потому что я также понимаю, что нельзя доминировать вечно или всегда быть первым-вторым, борясь за подиум в каждой гонке. Я реалист и уже проходил через это. В Формуле 1 я не только побеждал, но в то же время, когда ты едешь на 7-й или 8-й позиции и при этом тебе не нравится сама «формула», стоящая за этим, это кажется неестественным для гонщика. Конечно, я пытаюсь адаптироваться, но то, как приходится пилотировать сейчас — это неприятно."              "Я думаю обо всем, что происходит в паддоке. В личной жизни я очень счастлив. К тому же, ждешь 24 гонки. А потом думаешь: стоит ли оно того? Или, может, мне больше нравится проводить время дома с семьей? Видеться с друзьями чаще, если ты не получаешь удовольствия от своего спорта? Да, есть вещи, которые мне нравятся, например, работа с командой. Это как вторая семья, но как только я сажусь в машину, это уже не приносит удовольствия. Я стараюсь. Каждый день говорю себе: «Попробуй получить удовольствие», но это очень сложно."              "У меня есть много других проектов, к которым я испытываю страсть. GT3 — не только гонки, но и развитие собственной команды. Это очень интересно и приносит удовольствие. И я хочу развивать это дальше в ближайшие годы. Если я уйду отсюда, это не значит, что я перестану что-то делать. Я всегда найду, чем наслаждаться. Но, честно говоря, немного грустно, что мы вообще об этом говорим, но такова реальность. Не нужно меня жалеть — у меня все будет хорошо."              — Как понимать твои вчерашние слова о том, что тебе нужно «разобраться с некоторыми вещами в жизни»?       — Речь о том, каким именно я хочу видеть свое будущее.       — В этом паддоке?       — Да, не в личной жизни, а именно здесь.       — Собираешься использовать этот месяц перерыва, чтобы все обдумать, или это более долгосрочный вопрос?       — Ближайшие недели, месяцы...       — Звучит не слишком многообещающе.       — Ай, ладно. Жизнь продолжается. Ф1 не единственное в жизни. Есть много других вещей, которыми можно заниматься.       — Да, но всё-таки мы бы хотели, чтобы ты оставался здесь.       — Тогда это должно приносить удовольствие.              Выдержки из интервью Макса после гонки в Японии, 29/03/26.