Вражеский генерал становится рабом

Прихлёбывая благовонный чай, присланный в дар из государства Фаньбо, Гао Наньфэн приподнял густые брови и холодно усмехнулся: — Я уже слышал о том, как убийцы из Тара покушались на Дуаньму Ли… Жаль, что не сумели его убить. Ха! Фань Нин презрительно фыркнул: — Не понимаю, что у них в голове! Послать всего несколько человек — разве можно убить Дуаньму Ли таким образом? При одном упоминании имени Дуаньму Ли лицо Фань Нина исказилось от ярости. — А ты, канцлер Фан, тоже хорош! Сколько лет прошло, а ты всё не можешь свалить этого Дуаньму Ли! Разве не посылал ты трёх наложников в его резиденцию? Неужели нельзя было придумать способ обвинить его в чём-нибудь? — Ты думаешь, Дуаньму Ли — лёгкая добыча? — рявкнул Фань Нин, нервно дергая свою седую бороду. — Я ещё хочу пожить! На дворцовых советах Дуаньму Ли постоянно шёл против него, а в частной жизни — отбирал самых желанных юношей. Фань Нину вспомнился Чжань Тяньбай. — Кстати… разве ты, генерал, не такой же? — язвительно бросил он. — Я создал тебе столько возможностей! А ты не смог вытянуть ни слова из Чжань Тяньбая и в итоге позволил Дуаньму Ли увести его! При мысли об этом Фань Нин побагровел от злости. Услышав имя Чжань Тяньбая, Гао Наньфэн тоже мгновенно потемнел лицом.   Образ Чжань Тяньбая, измученного до полусмерти в его подземельях, до сих пор стоял перед глазами. Он до сих пор сожалел, что не успел «попробовать» его до того, как вмешался Дуаньму Ли. Пальцы Гао Наньфэна сжали чашу так сильно, что костяшки побелели. Его глаза налились злобой, а вокруг него повисла аура леденящей ярости. — Неужели нет способа усмирить этого наглеца Дуаньму Ли?! — прошипел он. — Ты, канцлер, тоже смиришься? — Конечно, нет! — Фань Нин хлопнул ладонью по столу так, что сам почувствовал боль. Как он мог смириться?!   Дуаньму Ли не раз срывал его планы, а однажды даже подослал ядовитых змей, из-за которых он раздулся, как свинья, и унизился при дворе на празднике молодого императора! Его репутация была разрушена. Чем больше он думал, тем сильнее дрожала его седая борода. — Обязательно найдётся способ… — процедил он сквозь зубы. — Мы не можем позволить Дуаньму Ли и дальше возвышаться. Особенно… из-за того юноши в его доме.   — Я до сих пор не могу его забыть, — добавил Гао Наньфэн, приподнимая брови. Его взгляд стал пошлым. — У меня в доме красавиц хоть отбавляй — любую женщину можно заполучить. И наложников купить — не проблема. Но Чжань Тяньбай… он другой. Все остальные были слабы — их можно было раздавить одним движением пальца. Но Чжань Тяньбай давал ему ощущение настоящего завоевания. А главное — он принадлежит Дуаньму Ли.   Одна мысль о том, чтобы отнять у Дуаньму Ли «его женщину», заставляла Гао Наньфэна дрожать от возбуждения. Фань Нин тоже облизнул верхнюю губу. В его воображении возник образ Чжань Тяньбая в алых одеждах — яркого, как пламя, пылающего, будто возвращающего ему молодость и азарт. — Лишь бы этот мешающий Дуаньму Ли исчез… — прошептал он сквозь зубы. Услышав это, Гао Наньфэн зловеще усмехнулся: — Именно! Как только Дуаньму Ли не станет…   — …этот Чжань Тяньбай станет нашим общим достоянием. *** Ночь становилась всё глубже.   Чжань Тяньбай только что вышел из горячей ванны и снял верхние одежды, чтобы надеть чистое нижнее бельё, как вдруг услышал у двери уверенные шаги. Этот ритм был ему знаком до боли.   Тук. Тук. — Чжань Тяньбай… можно войти? Не дождавшись ответа, Дуаньму Ли толкнул дверь — она скрипнула — и вошёл без приглашения. Чжань Тяньбай, застигнутый врасплох, инстинктивно повернулся спиной и быстро завязал пояс на одежде. — Ты опять меня нашёл? — холодно бросил он, обернувшись. — Скажи… ты не можешь просто уйти? Дуаньму Ли замялся.   Он знал, что Чжань Тяньбаю не нравится, когда он каждую ночь вторгается в его покои. Но что ему оставалось делать?   Чжань Тяньбай запретил прикасаться к себе, и Дуаньму Ли не хотел насиловать его волю. Но без него он не мог уснуть — лишь находясь рядом, он чувствовал покой. Он подтащил стул и сел у ложа. — Не волнуйся. Я ничего не сделаю, — тихо сказал он. Так проходили ночи за ночами: Дуаньму Ли сидел или лежал рядом, словно статуя, не шевелясь. Иногда Чжань Тяньбаю даже казалось, что наутро у того свернёт шею от такой позы. — Делай что хочешь, — буркнул он и задул мерцающий огонёк свечи. Покои погрузились во тьму — даже лунный свет не проникал сквозь плотные занавеси.   Чжань Тяньбай закрыл глаза, но в тишине отчётливо слышал тяжёлое, почти вздыхающее дыхание Дуаньму Ли. Из темноты донёсся тихий, бархатистый мужской голос — будто сам себе, боясь потревожить сон: — Хотя… просить прощения сейчас, наверное, слишком нахально…   Но… я всё же надеюсь… ты не будешь меня ненавидеть. Обычно Дуаньму Ли говорил твёрдо, уверенно, каждое слово — как удар меча. Но сейчас его голос дрожал, лишился силы. — Что мне нужно сделать… чтобы ты простил меня?   Если я помогу тебе восстановить внутреннюю силу… ты… простишь меня? Примишь? Длинные ресницы Чжань Тяньбая медленно поднялись. Он смотрел в темноту, где едва угадывался силуэт Дуаньму Ли. — Чжань Тяньбай… — в голосе Дуаньму Ли прозвучала тревога. — Я… на самом деле… очень противоречив. Слово «противоречив» точно отразило и чувства самого Чжань Тяньбая. Тот незаметно прикусил нижнюю губу. — Я хочу дать тебе свободу. Хочу, чтобы ты перестал чувствовать себя рабом. Хочу, чтобы ты снова стал сильным, великолепным, как прежде…   Но… — Дуаньму Ли провёл ладонью по лицу, сжимая виски, — я боюсь… что как только ты восстановишь ци, ты уйдёшь. Навсегда. В этом огромном мире… если ты не захочешь, чтобы я тебя нашёл, я, возможно, проведу всю жизнь в поисках и так и не встречу тебя. Возможно, именно тьма позволяла ему говорить то, что днём он не осмелился бы произнести. Тишина вновь накрыла покои. Каждый вдох Дуаньму Ли будто давился льдиной в груди. — Ты спрашиваешь, что тебе делать… — наконец тихо произнёс Чжань Тяньбай, не поворачиваясь. — Просто… перестань меня любить. Больше не люби меня — и всё. Сердце Дуаньму Ли резко сжалось. Он мгновенно обернулся к нему. Даже в темноте его глаза горели, как у зверя. — Ты же знаешь, что я не могу! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. — Почему не можешь? — холодно парировал Чжань Тяньбай. — Ты говоришь, что любишь меня… но каждый раз причиняешь мне боль, пока я не превращаюсь в окровавленную тряпку… Остальное он оставил в мыслях.   Ему было больно. Очень больно.   Любовь Дуаньму Ли казалась ему ядом. Он больше не верил — и не смел верить.   Если для Дуаньму Ли «ударить, а потом дать сладкое» — это игра, то он больше не хочет в неё играть. — Помоги мне восстановить ци, — сказал он твёрдо, — и после этого мы станем чужими. Ни река, ни колодец — не пересекутся. — Нет! Из тьмы вырвалась тень — плотнее самой ночи.   Чжань Тяньбай почувствовал тяжесть на груди: Дуаньму Ли навис над ним. — Моё терпение на пределе, Чжань Тяньбай… — горячее дыхание коснулось уха, защекотало.   Чжань Тяньбай инстинктивно отвернулся, брови сошлись. Дни напролёт Дуаньму Ли сдерживался. Но его взгляд никогда не скрывал жгучего желания.   Чжань Тяньбай знал: Дуаньму Ли — не тот, кто умеет ждать. Сдержанность ему не свойственна. Он закрыл глаза. В груди громко стучало сердце.   Он знал: чего бы ни захотел Дуаньму Ли — он добьётся этого. Любым способом. Дыхание сбилось. Тело напряглось.   Он чувствовал: тот, кто давит на него, — как голодный зверь, готовый вцепиться в добычу. Пока он не восстановит ци, он не сможет уйти. Не сможет стать равным Дуаньму Ли.   Голова шла кругом. Чжань Тяньбай молча ждал насилия. Но Дуаньму Ли не двинулся. Удивлённый, Чжань Тяньбай открыл глаза.   Их взгляды встретились. В темноте глаза Дуаньму Ли горели, как у леопарда — острые, пронзительные, полные боли. — Я обещаю, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни тени лжи. — Ничего не сделаю. Я сдержу слово.