Ферзь

Один точный выстрел в голову. Глухой стук мертвого уже тела, свалившегося на грязный, зловонный пол подвала давно заброшенного дома на окраине города… Всё. Всё, что было нужно для освобождения многострадальной Земли от осатаневшего зверя, по сравнению с которым Смолин чувствовал себя невинным ребенком… — Потерпи, я сейчас, — пробормотал он, тут же отведя от нее взгляд. Теперь — оттащить мерзкую падаль к стенке… вот к этой, дальней, где ящики. Быстро закрыть дверь… Ну вот, придется рассеять кромешную тьму фонариком… куда его положить… да только сюда, на ящики. Он уже догадывается, что в этих ящиках. Но это не его забота. Нужно решить… нужно понять… что делать с ней. Прежде всего — сесть на корточки и освободить стянутые… да тут же до крови, чуть не до мяса стерто… чертовой веревкой руки. А вот с кляпом будет сложнее… — Я его вытаскиваю, — заставил он себя смотреть прямо в кричащие от ужаса и боли карие глаза, — а ты ведешь себя тихо. Поняла? Она кивнула, не сводя с его лица этого жуткого — ни у одного человека Смолин еще не видел в глазах столько животного страха и вспарывающей душу боли! — взгляда. И он медленно, заставляя пальцы не дрожать… а ведь они только что сжимали стальной хваткой пистолет… развязал зловонную, как и ее изувеченное обнаженное тело, тряпку и освободил рот. — Дать воды? — тихо спросил он. Заслышав слово «вода», она задрожала всем истощенным, покрытым бесчисленными синяками, ранами и шрамами телом. И… нечеловеческим усилием воли заставила себя перевернуться и встать на колени. — Нет! — опомнился лишь через несколько секунд Смолин. Схватил дрожащие от жуткой слабости, покрытые многослойной грязью и пόтом плечи. Приподнял, чтобы она не смогла больше, словно заведенная, покрывать поцелуями его пыльные, видавшие всяческие виды ботинки… «Многолетняя привычка, — подсказала ему безошибочная, словно у дикого животного, интуиция. — Вбитая в голову. Возможно, палкой…» — Я просто дам тебе воды, — негромко, но очень четко произнес он. — Держи. Удержать небольшую пластиковую бутылку она смогла, но лишь всеми десятью дрожащими пальцами. Выпив всё до последней капли, снова пронзила ему душу этим страшным взглядом… «Я сделаю всё! — кричали расширенные от ужаса карие глаза. — Всё, что ты скажешь… Только пусть боли будет меньше! Молю тебя…» Молча забрав пустую бутылочку, Смолин швырнул ее подальше — к стене с ящиками. А она уже скорчилась, прижавшись лбом к грязному полу около его ботинок… Что с ней делать?! Если он сейчас вызовет скорую, ее заберут и сгноят в психбольнице. Без вариантов. Если… вообще смогут продержать там хоть сколько-нибудь долго. Она же похожа на труп из кожи и костей, который каким-то чудом еще дышит… Если прямо сейчас вытащить пистолет и… вот сюда, в затылок… она даже не почувствует боли. Не успеет понять, что умирает… Это интернатская девочка. Ее никто не ищет и не искал. Убить ее — завершить то, что собирался сделать вон тот дохлый ублюдок как раз перед своей смертью — значит избавить от страданий. Раз и навсегда. Рука Смолина, однако, не посмела даже потянуться за пистолетом. Ребенка он убить не сможет. Потому что душа у него живая. Душа, которую приходилось травить кокаином, чтобы только перестали мучить воспоминания о тех, кого он убивал… Но всё равно живая. Пока Пашка живой… А это ребенок. Такой же, как Пашка. Как Лера… Нет. Придется пойти на чудовищный риск. На неоправданный риск, ибо вероятность успеха ничтожна… И дело не в гаишниках. — Послушай меня, — снова приподнял он худющие, серые от грязи и пыли плечи, отрывая от пола искаженное постоянным ужасом лицо. — Придется еще с полчасика потерпеть. Я завяжу тебе рот, потому что каждый твой звук может стоить жизни нам обоим. Я вынесу тебя отсюда и закрою в багажнике. Будешь лежать там тихо — у нас есть шанс выжить. Везти тебя мне есть куда. Если доберемся — там полная безопасность. Поняла? Она медленно кивнула, чуть шевельнув дрожащими губами. Но Смолин и так знал, что всё она поняла. Сколько бы страха и боли ни было в этих пронзительных карих глазах, они не теряли осмысленности. Поискав как следует в карманах, он, к собственному удивлению, нашел именно то, что сейчас требовалось: крошечную упаковку влажных салфеток. Нужно же хотя бы лицо ей вытереть… Ну вот. Кожа, оказывается, не серая, а изжелта-бледная. А глаза будто стали еще больше… Кляп придется сооружать из подола футболки. Как ни крути, он будет чище, чем та тряпка, которую он с отвращением выбросил несколько минут назад. — Помни: что бы ни было — ни звука, — повторил Смолин, прежде чем приоткрыть дверь подвала, забрать фонарик и поднять на руки кажущееся невесомым полуживое тельце. — А теперь пойдем…