Ферзь

Липа-пограничница. Смолин разглядел бы ее из окна машины даже в безлунную и беззвездную ночь. А сейчас на небе ослепительно сияет круглая красавица луна. Всё. Теперь полная безопасность. Он остановил машину, просто чтобы пару раз спокойно вздохнуть. К великому счастью, обошлось без гаишников. Но нервы были натянуты так, что сейчас, когда Липа — живой символ безопасности — уже рядом, они, кажется, расслабляются с жутким скрипом, который отдается эхом по всему Лесу. Отдышавшись, Смолин снова завел машину и поехал несколько медленнее, спокойнее. До Хижины уже рукой подать.

* * *

— Всё, — тихо сказал он, открыв багажник. — Ты хорошо справилась, всё в порядке. Здесь нам ничто не угрожает. Смолин осторожно освободил ее от кляпа. Заставил себя посмотреть в полные животного ужаса и боли карие глаза. — Здесь хоть кричи, — сказал он почти шепотом. — Никто не услышит, кроме зайцев и ежиков… Ну, скажи что-нибудь… Почему ты так плачешь? Изжелта-бледное лицо полуживого существа, мало чем напоминающего человека, было залито слезами, которые и сейчас ручьями текли из-под плотно закрытых век. Тонкие губы, почти синие в лунном свете, дрожали в явной попытке что-то сказать. Да всё бесполезно… — Посмотри на меня, — мягко сказал Смолин. Огромные карие глаза снова широко раскрылись. — Просто кивни, если я угадаю, — так же спокойно продолжал он. — Ты хочешь в туалет? Она часто, со всхлипами закивала. — Этому горю мы поможем, — с некоторым облегчением вздохнул Смолин. — Хватайся за шею… «Удобства» были, разумеется, во дворе. Что такое канализация, Лес не ведал, и в ближайшем будущем такого рода вторжение точно ему не грозило. Электричество нынешнему хозяину заменяли свечи (фонарик он берег для особенных случаев), а старая пузатая печь скучала без дела в компании молчаливых, таких же пузатых черных пауков. Что до холодильника, то под Хижиной, к счастью, находился добротный холодный погреб. Кажется, там завалялся небольшой кусок сливочного масла… Усадив ее куда положено, Смолин не стал терять времени. Открыл вечно скрипящую дверь Хижины и вынес оттуда вещи, от которых она уже давно должна была отвыкнуть: мыло, мочалку, полотенце и просторную футболку. На ней будет висеть, как на вешалке, — но лучше же, чем ничего. Положив сии сокровища на траву неподалеку от Ручья, он вернулся к ветхой деревянной кабинке. Дверь как раз открылась: она выползала оттуда на четвереньках. По спине Смолина пробежали мурашки ужаса. Дело же не в том, что у нее нет сил ходить. Вернее, и в этом тоже… Но… сколько месяцев… или лет… она просто не могла вставать на ноги, потому что ей запрещали? И ведь говорить запрещали тоже. Он это чувствует. Шкурой чувствует, нервами. — Держись за шею, — негромко сказал Смолин, упав рядом с ней на колени. — Сейчас вымою тебя. Будет легче…

* * *

Ручей был прохладный, прозрачный и быстрый. Не замерзающий даже зимой — хотя здесь, в Лесу, морозов никогда не бывало. Так что Смолин мылся в нем круглый год и был доволен. А что до воды питьевой — рядом с Хижиной находился жутко скрипучий, но исправный колодец. Вода в нем была чище слезы младенца. А вкусная же какая… — Черт, — шепотом ругнулся он, положив ее на мягкую траву около Ручья. Помыть ее, оставаясь одетым на берегу, не получится. Слишком неудобно. И нужно же будет всё время поддерживать спину. Она просто не сможет сидеть прямо. — Послушай меня, — тихо сказал Смолин, опустившись на колени и подложив руку ей под голову. — Я сейчас разденусь. Я понимаю, не бояться ты не можешь. Просто хочу, чтобы ты знала: никакой дряни я с тобой делать не буду. Просто помою тебя, и всё. Ты будешь чистая. Понимаешь? Пока он говорил, в широко раскрытых карих глазах мелькнул сначала такой безотчетный, первобытный ужас, что ему стоило нечеловеческого усилия не отвести взгляд. Но потом из глаз этих снова полились крупные слезы. Она негромко, но страшно — словно смертельно раненое животное — застонала. Когда ей в последний раз приходилось мыться? Нет, ему не хочется об этом думать… Отойдя на несколько шагов, он быстро разделся до нижнего белья. Потом вернулся к ней и с наслаждением погрузился в бодряще-прохладную, но бесконечно ласковую воду довольно широкого Ручья. Колени впечатались в мягкое, без единого острого камушка дно. В таком положении вода доставала ему до груди. Значит, ей будет по шею. Вот и хорошо. — Залезай в воду, — спокойно сказал Смолин. — Если нет сил — падай, я тебя поймаю. Вода чистая… Он набрал полную пригоршню чудесной прозрачной воды и выплеснул на почти плоскую, покрытую многослойной грязью и пылью грудь. Она вздрогнула всем телом. И… просто упала в Ручей. Видно, ей было уже всё равно: пусть захлебнется — но зато ощутит всем телом чистую воду… — Держу! Смолин подхватил ее под мышки, прежде чем она успела вдохнуть под водой. — Вытяни ноги… Вот. Будешь пока попой сидеть на дне. Спиной опирайся на меня… Тихо… Тихо… Вода не могла быть для нее слишком холодной. После подвала-то… Чтобы выжить там, она должна была поневоле закалиться так, что опусти ее хоть в ледяную воду — и не пикнула бы. Другие — те, чьи останки потом найдут в ящиках у стены подвала — к несчастью, не обладали столь крепким здоровьем. Только она выдержала. Дождалась спасения. Смолин понимал, что эта дикая дрожь во всём теле — не от холода. От страха, от ужаса. Нет, это уже паника… — Кричи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Кричи. Пусть весь Лес узнает, как тебе страшно… Ну! Давай! Только бы закричала… Иначе ведь сойдет с ума. Просто от того, что рядом с ней сидит почти голый незнакомый мужчина и заставляет спиной опираться на его грудь. Как бы ни было дико об этом думать, но к тому ублюдку и ко всему, что он с ней вытворял, она привыкла. А тут — полная неизвестность… Лихорадочные мысли Смолина прервал крик — дикий, совершенно не похожий на человеческий. — Господи… — сорвалось с его губ. Но потонуло в ее крике… — А-а-а-а!!! — уже более по-человечески кричала она. — А-а-а-а!!! Ма-а-а… Ма-а-ма-а-а!!! Смолин, до боли стиснув зубы, чудовищным усилием воли подавил неудержимое, казалось бы, желание обнять, прижать к груди трясущиеся костлявые плечи. А вот слёз сдержать не смог. Это было выше всяких человеческих сил. Но, к счастью, она сидела к нему спиной и не видела его лица. Лица, искаженного ее болью. — Девочка… — зашептал он, прижавшись лбом к ее макушке. — Девочка моя… Никто не в силах вернуть тебе маму… Но… Просто закрой глаза и представь, что это она тебя моет. Тебе нечего бояться… Тебе помогают… И всё… Ее дыхание постепенно замедлилось. Острые лопатки впечатались ему в грудь…

* * *

Она позволила себя помыть. С головы до пят. Смолин не видел ее лица, но знал, что измученные карие глаза закрыты, и слезы льются и льются из-под век. Когда ее страшное, изуродованное голодом и всевозможными издевательствами тело стало из темно-серого мертвенно-белым — если не считать бесчисленных разноцветных синяков и шрамов разной давности, — Смолин вынес ее из воды. — Полежи с закрытыми глазами, — тихонько сказал он, закутывая ее в полотенце. — Я оденусь и приду. Вернувшись через несколько минут, Смолин с ужасом понял, что она заснула. — Проснись! — вскрикнул он, резким движением оторвав ее обнаженные плечи от мягкой травы. — Спать нельзя! Она слабо застонала, но открыть глаза не смогла. — Черт… — в бессильной злобе пробормотал Смолин. Придется бить по щекам… Но что с ней будет после этого?