Восхождение на пик Доброй Боли

      — Белую рубашку надень! — мать выглядывает из кухни в прихожую, где у зеркала стоит Антон и сосредоточенно расчесывает непослушные кудри.       — Ма-а, ну там же тепло! А днем до тридцати двух обещали. К тому же она с длинным рукавом, — Антон в легком голубом поло и явно не намерен переодеваться.       — Ну и что, ты же на экзамен идешь, а не в кино.       — Нет, мам, я уже собрался. Всё, пока!       Он чмокает маму в щеку и схватив папку с необходимым скарбом для ЕГЭ поспешно скрывается за входной дверью.       — Ни пуха, ни пера!       — К черту!       Традиционное ругательство, а затем и топот ног по лестничной клетке постепенно затихают внизу. Писк домофона, гулкий хлопок закрывающейся двери подъезда и тишина. «Неужели это всё? Вот так и уходят дети во взрослую жизнь? Хлопнув дверью и послав родителей к черту?», — горько усмехнувшись своему странному умозаключению, женщина возвращается на кухню. «Семнадцать лет. Хотя можно сказать, что и восемнадцать уже. До сентября каких-то два месяца осталось. Школа позади, мой мальчик действительно вырос, но это не значит, что он больше во мне не нуждается. Сколько всего пережито и пройдено — и плохого, и хорошего. Сколько бессонных ночей остались в прошлом, когда любая болячка, заканчивающаяся приходом врача, доводила до истерики не только его, но и меня. Вряд ли эта проблема ушла навсегда. Неужели он всю жизнь будет этим страдать?» «А последний год? Сплошные подготовки к экзаменам в школе, репетиторы, куча тестов и контрольных, натаскивающих на результат. Не мудрено, что дети получают такой стресс, что тут и до нервного срыва недалеко. Такие нагрузки на психику бесследно не проходят!», — машинально махнув рукой, как бы завершая череду ретроспективных мыслей, женщина возвращается к приготовлению обеда. «Часам к трем вернется, надо успеть еще котлет пожарить», — думает напоследок она, открывая морозильную камеру холодильника.

***

«До экзамена еще полтора часа, успею заскочить в ларек у автобусной остановки. Воды взять. Сегодня действительно жарко, как и предсказывал прогноз», — думает Антон, обыскивая карманы брюк в поисках мелких денег. Он ускоряет шаг, подходит к остановке и, открыв дверь небольшого продуктового бутика, входит внутрь. Прохладно, хорошо! «Вот бы тут и оставаться, никуда не ходить. К черту послать эти экзамены!», — думает Антон, расплачиваясь за пластиковую поллитровку воды. «Нет, нельзя! Разве я могу подвести маму? Она столько в меня вложила сил, нервов, да и денег за последний год. Я просто обязан хорошо сдать экзамены и поступить в университет. Она так на это надеется».       — Возьми салфетки парень! — продавщица показывает на пачку бумажных платочков. — Воды на улице выпьешь, вмиг мокрым станешь!       — Нет, спасибо! Это мне на экзамен. В помещении выпью. Да у меня и сумки-то нет.       — Ну, тогда…       — Ой, не посылайте меня к черту! Меня уже посылали сегодня! — Антон улыбается и выходит на воздух, возвращаясь в жаркий июнь.       — Ну, тогда удачи, тебе парень! «Удача мне не помешает», — думает Антон и машет рукой в ответ, не оборачиваясь. «Еще минут десять пешком до метро, а там опять прохлада. Дотяну до школы как-нибудь. И почему учиться надо в одной школе, а сдавать экзамены в чужой? Кто такое придумал? Таскайся теперь по городу, ищи этот гребаный пункт сдачи экзаменов. Хорошо, что адрес дали, да рассказали всем как добраться», — на Антона вдруг накатило раздражение и беспричинная злость. «Тут еще этот тополиный пух, блять! Откуда он тут взялся? Лезет во все дырки, даже в ушах что-то шевелится и щекочет!», — Антон, поморщившись, вставил мизинец в ухо и пошуровал в нем, словно туда попала вода.       А вот и виновник торжества! На обочине тротуара, раскинувшись трехэтажной кроной, высится, словно припорошенный снегом, красавец-тополь. Приствольная ямка вся заполнена пухом. Пух, превратившийся в белые облачка, уютно расположился у бордюра. Пух словно снегопад кружится в воздухе. Пух повсюду!       Антон, размахивая руками, будто отмахиваясь от невидимых мух, почти бегом устремляется по направлению к метро. Но поздно — пух на лице. Он щекочет ноздри, нежно покусывает щеки, лезет в глаза. Он почти невидимый, но живой. Или Антону это просто кажется? Он трёт глаза, растирает щеки, даже фыркает. На лице ничего нет! Но откуда же это чувство чужого прикосновения к коже? Ворвавшись в метро Антон первым делом отряхивается, локтевым сгибом проводит по лицу, окончательно стирая следы нападения неожиданного агрессора.       И вдруг мощный взрыв вулкана сотрясает подземку, отдаваясь гулким эхом в её тоннелях: звук исходит от Антона, а он в изумлении смотрит по сторонам. Что это было? Это он так чихнул?       — Будьте здоровы, молодой человек! Пройдите, пожалуйста, через рамку, — полицейский улыбаясь, указывает Антону на металлодетектор, — И сложите ваши вещи в контейнер для досмотра, пожалуйста.

***

      К началу сбора у школы, где предстояло сдавать экзамен, Антон прибыл вовремя. Классный руководитель, Клавдия Антоновна, отмечала прибывших учеников и давала последние напутствия.       — Все помнят инструкции по заполнению бланков? У вас столько раз проходило пробное ЕГЭ, что проколов быть не должно. Паспорт никто не забыл? Вещи запрещенные на экзамене лучше сразу сдайте мне, не позорьтесь, — говорит она и потом переводит взгляд на Шастуна. — Здравствуй, Антон. А что это с тобой? Ты так плохо выглядишь. Не заболел случайно? Ты, давай, держись, Антон. Впереди еще один экзамен, последний. Вот, возьми салфетку, вытри нос. Сразу после экзамена в кровать и чай с липой горячий попей.       Антон взял салфетку, тихо высморкался и почему-то подумал: «Зря я не купил салфетки в киоске. Возможно еще не одна потребуется. Лишь бы к врачу не попасть!». От одной мысли, что придется идти в больницу, сразу вспотели ладони и появилась слабость в ногах.       — Дайте ещё парочку платочков, Клавдия Антоновна. Пожалуйста!

***

      В дверь зазвонили настойчиво и нетерпеливо. Звонок беспорядочно бил в колокола, грохот которых сорвал женщину с дивана, на котором она еще минуту назад сладко спала. «Чёрт, я кажется задремала!», — женщина лихорадочно запахнула ворот халата и, пытаясь на ходу попасть в стоящие рядом шлёпки, рванула в прихожую.       — Антон?!       На пороге стоял сын. Оперевшись о косяк, он продолжал рассеянно давить на кнопку, пока она своими ладонями осторожно не опустила его руку.       — Входи, не стой в дверях. Что случилось? У тебя же ключи есть.       — Я забыл… Я забыл, мам. Извини...       — Тош, ты сам не свой! Ничего не написал? Завалил экзамен?       — Написал, всё написал. Только я… , — Антон запнулся и с тоской посмотрел на мать. — Я кажется заболел. Мне нельзя сейчас болеть! У меня экзамен…— мать хочет уже что-то сказать, но Антон не даёт ей это сделать, выставляя руки вперед. — Но вот только не начинай! Я никуда не пойду!       Только сейчас мать разглядела красные, воспаленные глаза сына, раскрасневшиеся щеки. Расслышала его сиплый, гнусавый голос сквозь заложенный нос. Вдобавок ко всему он резко чихнул и, поспешно выхватив из кармана скомканный бумажный платок, мощно высморкался.       — Да ты простыл! Мороженое не ел, случайно, перед экзаменом?       — Какое мороженое, ма-а?! Мне в туалет сходить было некогда! Я и сейчас хочу. Пусти, мне в туалет надо.       Антон поспешно прошмыгнул мимо матери в ванную комнату. В унитазе зажурчало.       — Антон, — мать попыталась открыть дверь, но та оказалось запертой.       — Антон, открой, нам надо поговорить!       — Ма-а, дай поссать спокойно!       — Давай скорее, надо же что-то решать! Надо срочно начинать лечение. К врачу сходить, в конце концов.       — Отстань, я никуда не пойду.       — У тебя последний экзамен через три дня. Мы не можем его пропустить. Иначе попадешь на пересдачу и опоздаешь с документами в университет.       — Мама, прекрати! — Антон перешёл на крик, а в раковине громко зашумела вода. — У меня всё уже хорошо. Всё прошло. Я сейчас умоюсь и выйду. Уйди! — парень осекается и поджимает губы. — Пожалуйста…       — Как скажешь, — говорит женщина и вроде, как понял по звукам Антон, уходит куда-то.       Вскоре Антон выходит из ванной. Он вытирает руки о штаны и поднимает глаза. Мать уже вышла из кухни и направляется к нему, встаёт прямо напротив сына, скрестив руки на груди. В её взгляде тревога, жалость и какая-то жёсткая решимость.       — Ну? — говорит она спокойно.       — Ну, — бурчит Антон и пытается пройти мимо неё в коридор.       Но мать мягко, но настойчиво преграждает ему путь.       — Тош, давай без игр. Послушай…       — Мам, я устал. Голова болит, хочу лечь.       — Ляжешь. Но сначала мы договоримся. У тебя через три дня экзамен. Ты меня слышишь? — она говорит тихо, но каждое слово бьёт наотмашь. — Ты начал чихать. Нос не дышит. Глаза как у кролика. А завтра может и температура подскочить. Ты этого хочешь?       — Не хочу, — Антон отворачивается и смотрит в стену. — Но и к врачу я не пойду.       — Антош, — мать вздыхает и берёт его за руку. — Никто тебя там не съест. Просто посмотрят. Ну, может, горло там, осмотрят как-то. Скажут, чем лечиться. И всё.       Антон выдёргивает руку и делает шаг назад.       — Всё? Ты сама в это веришь? А если они скажут «надо кровь сдать», «надо укол сделать»? Так всегда происходит! А если в больницу положат? Я не хочу! Я не пойду! Мам, ну пожалуйста, давай просто дома полечусь. Чай с малиной, таблетки какие-то, что угодно. Только не это.       Голос у него дрожит. В глазах блестит что-то совсем детское, беспомощное.       — Милый мой, — она обнимает его за плечи, прижимает к себе. — Ты же всё понимаешь, да? Экзамен. Университет. Если мы сейчас не возьмёмся, потом будет хуже. Пересдача — это потеря времени. А нервы? Ты хочешь заново всё это переживать?       Антон молчит, дышит тяжело через рот — нос окончательно заложило.       — Послушай меня, — мать отстраняется и заглядывает ему в лицо. — Я тебе точно говорю, тебя только осмотрят. Я буду рядом. Надо же хотя бы узнать, что с тобой? Может какая-то лёгкая простуда? Тогда просто таблетки выпишут.       Антон закусывает губу. Внутри всё колотится. Одна часть его кричит: «Соглашайся! Она права!» А другая воет: «Не езди! Там больно и страшно! Ты же знаешь, зажмут силой, либо снова что-то захотят вколоть!».       Он смотрит на мать. В её глазах такая усталость и такая надежда, что у него что-то ломается внутри.       — Ладно, — выдавливает он еле слышно. — Поехали…       Мать сразу светлеет лицом. Напряжение с неё спадает, она быстро чмокает Антона в щёку.       — Умница. Давай, переодевайся в джинсы и футболку чистую. Чтобы удобно было.       Антон кивает и идёт в свою комнату. Чувствует себя приговорённым. Снимает домашние штаны, натягивает джинсы, потом чистую тёмную футболку. Всё делает медленно, будто надеется, что время остановится. Смотрит на кровать, на подушку — туда, где можно было бы проваляться три дня. Вздыхает и выходит в прихожую.       Мать уже ждёт. В лёгком платье, волосы собраны в пучок. В руках небольшая сумка и её неизменный пакет с документами.       — Обувай кроссовки, — командует она. — Я ключи взяла, деньги, паспорта на всякий, если попросят, медицинскую карту. Всё.       Антон молча зашнуровывает кроссовки. Пальцы слушаются плохо, он дважды перевязывает шнурки.       — Готов? — спрашивает мать уже у двери.       — Нет, — честно отвечает Антон.       — Хотя что я спрашиваю? Ты никогда не будешь готов пойти к врачу.       Дверь за ними закрывается с тихим щелчком. Лифт спускается медленно, каждой остановкой добавляя Антону тревоги. На улице снова бьёт солнце и летит тополиный пух. Антон чихает, ругается про себя и лезет за платком.       В машине душно, мать включает кондиционер. Антон откидывается на сиденье и смотрит в окно. Машина выезжает со двора, потом на главную дорогу. Город привычно шумит, люди куда-то бегут, некоторые торопятся, некоторые просто на пробежке, а он едет в свою личную камеру пыток.       Парень то и дело кусает губу. Нижняя уже болит и припухла — за сегодня он искусал её почти до крови. Нога нервно постукивает по полу машины. Мать косится на него, но ничего не говорит. Только кладёт руку на его колено и сжимает.       — Всё будет хорошо, — говорит она тихо. — Хватит себя так изводить.       — Ага, — отвечает Антон и снова закусывает губу.       Они сворачивают на знакомую улицу, и Антон всем телом чувствует приближение новой тревоги. Вдалеке показывается серое четырёхэтажное здание с вывеской «Городская поликлиника №12». Для него это здание всегда было символом всего плохого. Запах лекарств, белые халаты, металлические инструменты, зловещие кабинеты. И эти двери, за которыми тебе всегда могут сделать больно.       Машина тормозит у парковки. Антон прерывисто выдыхает, стараясь взять себя я в руки и успокоиться.       — Приехали, — говорит мать, глуша двигатель.       Антон смотрит на эти блеклые ступеньки, на дверь с ручкой-скобой, на людей, которые периодически входят и выходят. И ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание.       — Я не хочу, — шепчет он одними губами. Но мать уже выходит из машины, обходит её и открывает дверь со стороны Антона. Тот сидит, вцепившись в сиденье, и смотрит прямо перед собой.       — Выходи, — говорит она спокойно. — Быстро управимся, честное слово. Посмотрят — и всё. Десять минут, максимум пятнадцать. Даже не заметишь, как выйдем обратно.       Антон молчит, потом медленно вылезает из машины. Ноги у него ватные, колени чуть дрожат. Женщина нажимает кнопку на ключе — машина пикает и моргает фарами, блокируясь.       — Всё, пошли, — она берёт его за локоть, чтобы поторопить.       Они идут к крыльцу. Ступеньки знакомые до боли. Антон много раз поднимался по ним в детстве, и каждый раз это заканчивалось плохо. Тяжёлая дверь поддаётся с трудом. Внутри пахнет хлоркой, лекарствами и чем-то ещё больничным, от чего у Антона сжимается горло. И без того заложенный нос улавливает этот запах так, будто он в десять раз сильнее обычного.       — На третий нам надо, — говорит мать, кивая на лестницу.       Шастун поднимается медленно, держась за перила. На площадке между вторым и третьим этажом он останавливается перевести дух — не столько от усталости, сколько от страха, который расползается по телу.       — Тош, давай, — подбадривает мать. — Считай, уже полдела сделано.       Он выдыхает и заставляет себя идти дальше.       Нужное отделение находится в конце коридора. Табличка «Терапевтическое отделение» висит прямо над дверью. Женщина толкает её, и они заходят внутрь. Небольшое помещение, несколько стульев вдоль стены, на стене объявления о прививках и диспансеризации. В углу кулер с водой.       У кабинета с табличкой «304» сидят три человека. Пожилая женщина с палочкой, мужчина лет сорока с повязкой на руке и девушка в наушниках, которая листает что-то в телефоне, вроде ровесница Антона.       Антон садится на свободный стул рядом с матерью. Нервно вытирает вспотевшие ладони о джинсы. «Как я вообще сюда добровольно пришёл? — крутится у него в голове. — Как так получилось? Сказал же «нет», а теперь сижу тут, жду, когда меня начнут мучить. Она меня уговорила. Опять уговорила. Всегда так. Говорит «быстро», «ничего страшного», «просто посмотрят». А потом раз, и тащат по кабинетам; два, и зажимают; три, и уже лезут с иголками и шприцами. Или даже хуже». Он трогает губу — она уже болит, но он всё равно продолжает её кусать. Кожа на ней стёрлась до крови, но остановиться он не может.       Мысль о том, что этот терапевт им знаком, немного успокаивает. Антон пытается вспомнить его лицо, голос. Кажется, его зовут Константин Николаевич. Или Константин Васильевич? Фамилию он вообще не запомнил. Но они были у него несколько раз. И вроде ничего. Нормальный мужик. Не злой. Не делал больно. Даже шутил иногда. «Может, и сейчас обойдётся», — думает Антон, но тут же сам себя обрывает. Не может обойтись. Потому что он болен, но не дай бог, конечно. И врач это увидит. И что-то назначит. А что он может назначить? Уколы? Таблетки — это ладно. Таблетки он проглотит. А если уколы? Или ещё хуже — скажет, что нужно в больницу лечь?       Антон закрывает глаза и делает глубокий вдох через рот. Нос не дышит совсем.       Время тянется медленно. Очень медленно. Каждая минута кажется часом. Антон смотрит на белые, с черными цифрами часы на стене. «Ну почему так долго? Вот бы: хуяк — и ты уже, как по щелчку пальцев, дома. Желательно абсолютно здоровый. А так ещё жда-ать надо, потом пытки эти терпеть. Мг.»       Пожилую женщину с палочкой запускают в кабинет. Она выходит минут через десять, шаркая тапками. Мужчина с повязкой заходит следом. Его очередь длится минут семь. Потом выходит, кивает кому-то и уходит. Девушка в наушниках заходит с каким-то листиком в руке, улыбаясь, хлопает дверью.       Остаются только они.       Антон смотрит на дверь кабинета, уже внимательнее рассматривая. На ней висит табличка. Номер — 304. Ниже — «врач-терапевт». И ещё ниже — фамилия и инициалы.       Он щурится, пытаясь прочитать. Глаза всё ещё красные и немного слезятся, буквы плывут. Но он разбирает. «Попов А. С.»       Сердце парня болезненно ёкнуло.       — Мам, — хрипит Антон и дёргает её за рукав. — Тут не Константин Николаевич. Тут какой-то Попов.       Мать тоже смотрит на табличку и хмурится.       — Странно, — говорит она негромко. — Может, перевели куда-то. Или заменяет кто-то. Ничего страшного, Антош. Врачи все одинаковые.       — Не одинаковые, — бормочет Антон и снова принимается кусать губу. Теперь глаза у него становятся влажными не только от простуды. «Попов А. С. Кто такой Попов А. С.? — паника накрывает его с головой. — Может, он злой? Может, он любит так же издеваться над пациентами, как все прошлые врачи, с которыми я имел дело? Может, он отправит меня слечь в больницу, как увидит?»       Антон мысленно закапывает себя. Он уже представляет, как лежит на койке в палате, как медсестра заходит с иголкой, как он кричит и плачет, а ему всё равно делают этот чёртов укол. Потому что взрослым плевать. Потому что «так надо» и «потерпи, это не больно». Да и плюсом аргументом будет возраст Антона: «Здоровый лоб, семнадцать лет, а он врачей боится, вы посмотрите». Парня аж передергивает от жутких мыслей.       В горле встаёт ком. Антон прерывисто вздыхает и вздрагивает от прикосновения родительской руки к своему плечу.       — Всё хорошо будет, — шепчет она. — Я рядом. «Рядом, — горько думает Антон. — Ещё хуже, наверное…»       Дверь кабинета открывается, и оттуда выходит девушка, которая зашла до них. На неё даже внимания никто не обращает. Мать встаёт.       — Наша очередь, — говорит она и стучит в дверь.       Антон смотрит на эту дверь, на табличку с незнакомой фамилией, и ему хочется встать и убежать. Просто взять и побежать по коридору, вниз по лестнице, на улицу, к машине. Сел бы и сидел там. Или вообще ушёл пешком куда глаза глядят. Но ноги не слушаются. Он сидит как приклеенный.       Из-за двери доносится голос. Бархатный такой, спокойный, низкий.       — Войдите.       Мать берёт Антона за руку и тянет за собой. Он поднимается на негнущихся ногах, переступает порог кабинета. Кабинет как кабинет. Ничего не поменялось. Большой стол, на нём компьютер, какие-то бумаги, стопка карточек, печать в подставке. В углу — кушетка, застеленная белой простынёй. На стене плакаты с лёгкими и скелетом. Шкаф с лекарствами за стеклом. Запах такой же, как в коридоре, только чуть сильнее.       За столом сидит мужчина. Брюнет, волосы коротко стриженные, зачёсаны набок. Лет двадцать восемь, может, тридцать, не больше. На нём белый халат, наглаженный, без единой складки. В руке — ручка, которой он что-то быстро записывает в какой-то бланк. Потом ставит печать и откладывает бумагу в сторону. Только после этого он поднимает голову. Лицо у него серьёзное, но не злое. Глаза тёмные, хоть и голубые, внимательные, смотрят так, будто видят человека насквозь. Антону становится не по себе от этого взгляда.       — Проходите, — говорит врач спокойным, ровным голосом. — Присаживайтесь на кушетку.       Мать идёт первой. Антон за ней, как на привязи. Он садится на самый край кушетки, почти на подлокотник. Спина прямая, руки сцеплены в замок на коленях. Он не знает, куда девать глаза, и в итоге смотрит в пол.       — Я Попов Арсений Сергеевич, — представляется мужчина. — Новый терапевт.       — А что с Константином Николаевичем? — не выдерживает мать. — Он уволился? Перевёлся? Нам с ним очень нравилось работать.       — Я не имею права разглашать личную информацию о другом человеке, — говорит он. — Извините.       Мать понимающе кивает. Антон чувствует, как внутри него всё трясётся. «Такой же спокойный, как удав, — мелькает в голове. — И явно не любитель поболтать, как Константин».       — Дайте медицинскую карточку, пожалуйста, — просит врач.       Мать достаёт из сумки медицинскую карту Антона — потрёпанную, в синей обложке — и протягивает через стол. Арсений берёт её, открывает и начинает листать. Листает медленно, внимательно, иногда останавливается на какой-нибудь записи, вчитывается. Потом поднимает взгляд на Антона.       — Антон Шастун? — спрашивает он, хотя по карточке и так всё понятно.       — Да, — отвечает Антон. Голос звучит глухо, с хрипотцой.       — На что жалуемся? — врач смотрит прямо на него. И замечает, как парень зажат: плечи приподняты, голова чуть втянута, взгляд бегает.       Антон открывает рот, чтобы ответить, но мать опережает.       — У него глаза воспалились, красные такие. Нос заложен, сопли. И чихает он постоянно, — тараторит она быстро, будто пытается всё выложить за раз, пока не забыла.       Арсений Сергеевич переводит взгляд на неё.       — Я не с Вами разговариваю, — говорит он вежливо, но с лёгким холодком. — Я спрашиваю у парня, — он кивает на Антона. — Ему уже семнадцать. Он вполне может сам рассказать, что у него болит. Пацан взрослый.       Антона передёргивает от этих слов. Внутри всё переворачивается. С одной стороны, он даже рад, что маму осадили — иногда она реально бесит своим гиперконтролем. С другой стороны… этот врач совсем не похож на прошлого. Константин Николаевич был мягче, проще, добрее. А этот Попов — жёсткий, прямолинейный. Сразу видно, что шутить не будет и сюсюкать тем более.       — Итак, — мужчина переводит взгляд на Антона. — Что ещё тебя беспокоит? Кашель есть? Усталость? Голова болит?       Антон молчит, пытается подобрать правильные слова и прислушаться к собственному телу. Секунды тянутся. Пять, десять, пятнадцать. Он даже удивляется, любой другой врач бы уже поторопил или наорал за медлительность, но этот терпеливо ждет, не торопит. Парень чувствует, как мать рядом с ним буквально кипит от желания ответить. И она не выдерживает.       — У него ещё жуткая слабость бывает, — выпаливает она. — И он плохо ест последние дни. И вообще, он у меня мнительный, может себе надумать лишнего. Вы уж с ним помягче, пожалуйста. «Ну что ж ты делаешь? Почему суёшь нос куда не просят?» — мысленно взвыл Антон, даже немного стыдясь такого поведения родительницы.       Арсений Сергеевич медленно переводит взгляд с Антона на мать. Смотрит на неё спокойно, без раздражения, но с той уверенностью, от которой хочется съёжиться.       — Как мне к Вам обращаться? — спрашивает он.       — Меня зовут Шастун Майя Олеговна, — отвечает женщина.       — Майя Олеговна, — врач вздыхает. — Выйдите, пожалуйста, из кабинета.       Мать замирает.       — То есть? — переспрашивает она.       — Я задаю вопросы Антону, а не Вам, — терпеливо объясняет Арсений Сергеевич. — Сейчас ваше присутствие только мешает. Будет лучше, если вы подождёте в коридоре.       Майя Олеговна смотрит на сына. Антон сидит с широко раскрытыми глазами, даже не моргает. Его колотит изнутри. Да, он сам понимает, что мама иногда перехватывает инициативу, и это его очень раздражает. Но с другой стороны, остаться одному с незнакомым врачом? Это же страшно. В прошлые разы никто не просил её выходить. Просто глотали её быстрый лепет и лишь закатывали глаза.       — Хорошо, — говорит Майя не сразу. — Извините.       Она встаёт, поправляет сумку на плече, подходит к Антону. Гладит его по голове, сжимает плечо.       — Я за дверью если что, — шепчет она.       Антон не отвечает. Он сидит как каменный, смотрит прямо перед собой.       Мать выходит. Дверь закрывается. В кабинете тихо. Даже очень тихо. Антон слышит, как гудит компьютер на столе, как тикают часы где-то на стене. И как колотится его собственное сердце — так громко, что, наверное, и врачу слышно.       Арсений откидывается на спинку стула, смотрит на Антона внимательно, но без давления.       — Ну, — говорит он спокойно. — Теперь никто не помешает.       Арсений Сергеевич смотрит на Антона ещё пару секунд, потом кивает на стул рядом со своим столом. Обычный офисный стул, стоит прямо у края стола, для пациентов.       — Ну-ка сядь сюда, поближе, — говорит он спокойно и усмехается. — Не волнуйся, я не кусаюсь.       Антон мнётся. Встаёт с кушетки, делает несколько неуверенных шагов и садится на стул. Он садится на самый край, спину держит прямо, руки кладёт на колени. Со стороны похоже на школьника, который боится, что его сейчас вызовут. Терапевт откидывается на спинку кресла, сложив руки на столе.       — Так, ещё раз. Что беспокоит?       Антон молчит. Сжимает пальцы на коленях так, что костяшки белеют. В голове пустота, слова разбегаются как тараканы.       — Я… — начинает он и замолкает. Глубоко, сквозь заложенный нос вдыхает, рвано выдыхает через рот. — Нос заложен, — говорит он тихо. — Глаза чешутся и красные. Чихаю в последнее время постоянно. Утром всё началось, на улице. А потом… ну, в общем, может, простудился, наверное. На ветру, может, стоял.       — Голова болит? — уточняет врач.       — Да. Немного.       — Горло?       — Пока нет и не надо.       — Понятное дело, что не надо, — Попов хмыкает. — Температуру чувствуешь? Озноб? Жар?       — Нет… — Антон запинается. — То есть немного знобит, но не сильно. Я просто устал. Экзамен сегодня был.       Арсений Сергеевич кивает, запоминает. И замечает, как Антон снова начинает кусать нижнюю губу, прокусывая до крови уже и так полностью искусанную, припухшую, с красными следами зубов.       Врач вздыхает. Ничего не говорит, просто встаёт из-за стола и идёт к ширме в углу кабинета.       Антон напрягается всем телом. Смотрит на эту белую ширму, за которой что-то там стоит, и сердце начинает колотиться быстрее. «Зачем он туда пошёл? Что он там делает? Достаёт что-то? Шприцы? Иголки?»       Он сглатывает, чувствует, как ладони мгновенно становятся мокрыми. Хочется встать и выбежать, но ноги как будто приросли к полу.       Арсений Сергеевич выходит из-за ширмы. В руке у него виднеется ватка. Антон смотрит на эту ватку немного с опаской. «В чём подвох? Что он будет делать?»       — Посмотри на меня, — спокойно говорит врач.       Антон поднимает глаза. Взгляд у него испуганный, затравленный. Арсений подходит ближе, останавливается прямо перед ним.       — Дай-ка, — говорит он и протягивает руку к лицу Антона. — Не надо себе больно делать. Перестань кусать губу.       Антон замирает. Он даже дышать перестаёт.       — Почему ты так переживаешь? — спрашивает Арсений Сергеевич, глядя ему прямо в глаза. — Я же не обижаю тебя. Что ты так боишься?       Антон молчит. Ему кажется, что его раскусили. Что врач видит его насквозь — и страх, и панику, и этот детский ужас перед всем больничным.       — Бояться не надо, — говорит Арсений ровно, без лишней мягкости, но и без жёсткости. — Я ничего плохого тебе не сделаю. «Ага, знаю я вас.»       Антон смотрит на ватку. Такая безобидная вещь, пушистая, белая. И всё равно страшно. Какой будет подвох?       — Это перекись, — поясняет врач, заметив его взгляд. — Обычная перекись.       Он берёт Антона за подбородок. Пальцы у него тёплые и уверенные. Он приподнимает голову парню, вынуждая смотреть вверх.       Антон зажмуривается. Он чувствует, как вата касается его губы — там, где он искусал её почти до крови. Перекись начинает шипеть на ранках, пощипывает, но более-менее терпимо. Но Антон всё равно дёргает головой, скорее от неожиданности.       — Потерпи, — спокойно говорит Арсений Сергеевич. — Не дёргайся, — водит ваткой по губе аккуратно, без лишних движений. Потом убирает руку. — Всё, — говорит он. — Открой глаза.       Антон открывает. Моргает несколько раз.       — От этой привычки избавляйся, — советует врач и идёт к мусорному ведру, выбрасывает ватку. — Губу не терзай. Только хуже делаешь. И так воспаление, а ты ещё раны делаешь, в которые с легкостью может попасть пыль, зараза всякая.       Он возвращается к Антону, встаёт напротив, склонив голову набок, и начинает осматривать его лицо.       — Глаза открой шире, — говорит он.       Антон распахивает глаза. Чувствует, как они слезятся и щиплют. Врач наклоняется, смотрит внимательно. Белки красноватые, сосуды расширены, под глазами небольшие тёмные круги.       — Поморгай, — просит Арсений.       Антон моргает несколько раз. Ресницы становятся влажными.       — Зуд есть? Чешутся?       — Да, — отвечает Антон. — Сильно.       — Понятно.       Потом врач осматривает ему в нос. Не трогает, не лезет инструментами, просто смотрит сверху, чуть запрокинув голову Антону.       — Носом дыши.       Антон пытается вдохнуть — получается слабо, с присвистом.       — Через рот дыши, — разрешает Арсений и продолжает осмотр. — Ноздри воспалены, слизистая отекает.       Он отстраняется, но не садится на место.       — А теперь поверни голову влево, — командует он.       Антон поворачивает. Арсений Сергеевич смотрит на его шею — нет ли покраснений, сыпи. Всё чисто.       — Вправо.       Антон поворачивается в другую сторону. Врач осматривает шею с другой стороны, потом заглядывает за уши, потом быстрым движением отодвигает ворот футболки и смотрит на ключицы и плечи.       — Чисто, — бормочет он себе под нос. Потом снова просит. — Подними футболку до груди.       Антон напрягается, но поднимает, пока врач не брал никакие инструменты, не кричал и не делал ничего плохого. Поэтому страх немного ушел. Арсений Сергеевич осматривает живот, бока, грудь. Ищет высыпания, пятна, покраснения. Ничего нет. Кожа чистая, бледноватая, но без признаков аллергической реакции.       — Хорошо, опускай, — разрешает врач и садится на своё место.       Антон одёргивает футболку. Ему немного неловко, но он уже понял, что это просто осмотр, ничего страшного не происходит. Попов открывает карту, берёт ручку и снова смотрит на Антона.       — Слушай, — говорит он. — Это не простуда в чистом виде и не какая-то серьёзная болезнь. Всё, что я вижу — типичные признаки аллергической реакции. Заложен нос, чихание, красные и зудящие глаза — это классика аллергии на цветение. Тополиный пух, берёза, амброзия — сейчас сезон, могло на что угодно среагировать. Кожных проявлений нет, но это ничего не меняет. Аллергия бывает и без сыпи.       Антон слушает и чувствует, как страх потихоньку отпускает. Аллергия — это не так страшно. Аллергия — это не ангина, не пневмония, не вирус какой-то. «Фух, значит надо какие-то таблетки и капли.»       — Ты, конечно, мог ещё и простыть на фоне ослабленного иммунитета, — произносит Арсений, потом задумывается и берет медицинский шпатель, распаковывает, берет фонарик. — Открой рот, — парень слушается, а Попов по ходу дела продолжает. — Потому что аллергия организм выматывает. Сопли, чихание, плохой сон — вот и подхватил что-то. Но первопричина — аллергия, — он убирает фонарик и использованный инструмент. Он подчёркивает последнее слово и ставит какую-то пометку в карте. — Так что не накручивай себя. Ничего смертельного. Я выпишу тебе направление к аллергологу, — продолжает он, беря ручку. — Этот отдел находится в конце коридора, в правом крыле. Найдёшь?       — Найду, — шепчет Антон.       — Вот и хорошо. Сходишь, там тебя посмотрят. Скажут, на что именно реакция и чем лечиться. Если не запускать, то уже через пару дней будет в норме. Но, наперёд ничего сказать не могу.       Арсений ненадолго замолкает. Антон напрягается.       — Бояться раньше времени не надо, — говорит Арсений спокойно. — Сходите с мамой к аллергологу. Он вас посмотрит, всё расскажет. Ничего страшного.       Антон закусывает губу, нервничая. Арсений Сергеевич замечает это мгновенно.       — Антон, — говорит он чуть строже. — Я же сказал, не делай так.       Врач смотрит на него пару секунд, потом наклоняется вперёд и говорит ровным, спокойным голосом, в котором, однако, чувствуется сталь:       — Если ты не перестанешь терзать себя, то я могу отправить на сдачу крови. Как раз точно узнаю простудился ты или нет. Так что прими к сведению и перестань кусать губу. Понял?       Антон смотрит на врача. Тот не улыбается. Лицо серьёзное. И Антон понимает — не шутит. Вот вообще ни капли не шутит. Этот Попов из тех, кто сначала предупреждает, а потом делает. И спорить с ним бесполезно.       — Понял, — тихо говорит Антон и отводит взгляд.       — Вот и молодец, — кивает Арсений Сергеевич и снова берётся за карту.       Он открывает её, берет ручку поудобнее и начинает писать. И тут Антон замечает странную вещь. Врач пишет быстро. Ручка словно летает по бумаге, он почти не останавливается. Но при этом почерк у него… понятный. Красивый. Каждая буква выведена чётко, ровно, без этих врачебных закорючек, которые никто не может разобрать. «Как так? — думает Антон, забыв на секунду о страхе. — Он же врач. У них всегда каракули. Это же у них в базовых настройках, разве нет? А этот пишет как учитель русского. Или как студент-отличник. Красиво и понятно. Разве такое бывает?»       Он смотрит, как Арсений Сергеевич вытягивает из стопки бумаг один лист. Стопка толстая, в ней какие-то разные листы — с печатями, со штампами, с датами. Врач находит нужный, пододвигает к себе.       Это направление. Антон понимает это по шапке бланка и по тому, как Арсений начинает его заполнять. Пишет фамилию Антона, дату, диагноз какой-то — Антон не разбирает, но видит, что буквы снова красивые. Потом ставит печать — уверенным, чётким движением. Берёт подпись на себя — росчерк быстрый, но аккуратный.       — Держи, — говорит Арсений Сергеевич, складывая карту и протягивая её вместе с направлением.       Антон берёт. Руки у него чуть дрожат, но он старается не показывать.       — Спасибо, — говорит он тихо. Голос хриплый.       Потом смотрит на врача. И задаёт вопрос, который вертится на языке:       — Я могу идти?       Арсений Сергеевич кивает.       — Да, иди. Всего хорошего. Не болей.       — До свидания, — отвечает Антон и быстро идёт к двери.       Он открывает её, выходит в коридор и только там выдыхает. Шумно, тяжело, как будто всё это время не дышал. Дверь за ним закрывается.       — Ну что? — тут же спрашивает мать, вскакивая со стула.       Но Антон не отвечает. Он смотрит на дверь кабинета с табличкой «Попов А. С.» и думает только о: «Как хорошо, что это кончилось» и «Какой же странный этот Арсений».       Не дождавшись ответа, Майя негромко стучит в дверь и быстро заходит в кабинет, из которого только что вышел Антон.       — Ма-а-м! — но дверь захлопывается прямо перед носом у Антона. Он, наконец-то, пришел в себя. Он жив и ни чуть не пострадал. Его не кололи, не выкручивали руки, зажимая в тиски, чтобы содрать штаны и всадить укол и даже не привязывали к кушетке, чтобы сделать еще что похуже. «Ничего не сделали, но и не полечили. Даже таблеток никаких не выписал», — подумал парень, тупо уставившись в бумажку, на которой вполне разборчиво было написано: «Консультация у аллерголога. Диагноз: Гиперчувствительность к пыльце растений???». «Три вопросительных знака! Значит он еще толком и не знает, что это такое. Поэтому и не выписал ничего», — то ли с облегчением, то ли с досадой догадался Антон и уселся на стул, ожидая когда вернется мать.       Не прошло и пяти минут, как дверь кабинета распахнулась и из него вышагнула мама в сопровождении врача.       — Так что не переживайте. Абсолютно ничего страшного! Спокойно сдавайте экзамены и всего вам хорошего. Всё будет нормально! — как бы подытоживая разговор уверенно проговорил Арсений Сергеевич и пригласил зайти следующего пациента. Он кинул беглый взгляд на Антона, потом на его губы, негромко хмыкнул, не замечая новых ранок и кровоподтеков, и скрылся за дверью. У дверей кабинета к тому времени оставались не только Шастуны, но и подошел мужчина в спортивном костюме с пухлой потрепанной книжкой, явно смахивающей на медицинскую карту. «Может даже хорошо, что теперь он здесь будет работать?»,— окончательно успокоившись подумал Антон и посмотрел на мать.       — Вот видишь, — засуетилась она. — Ничего страшного. Совсем ничего! Никакой простуды у тебя нет. Надо только сходить еще к одному доктору и он скажет, чем быстро тебе можно помочь. Давай, прямо сейчас, Тош? — мама заискивающе, но в то же время твердо и уверенно посмотрела сыну в лицо, как бы не ожидая возражений. — Мы могли бы и завтра, но у тебя слишком мало времени, тебе надо готовиться к следующему экзамену. Поэтому тебе надо быть в порядке, чтобы сдать его хорошо.       — Хорошо, мам, хватит уже! Раз уж я здесь, давай покончим с этим быстрее, у меня всё равно выбора нет… — и хотя на Антона снова навалилась тревога, а в груди мгновенно защемило от своих слов, он решительно отвернулся от матери и пошагал вдоль коридора.

***

      Кабинет аллерголога сильно отличался от других, в которых доводилось до этого бывать Антону.       Во-первых, в нем было целых два стеклянных шкафа! В одном явно находились разные инструменты и шприцы, поскольку, тут же, стояло несколько, отливающих хромом, прямоугольных и круглых металлических боксов. Во втором было множество небольших закрытых коробочек из картона. Все были аккуратно разложены на стеклянных полках и под каждой была напечатана этикетка с названием на незнакомом Антону языке, скорее всего, на латыни.       Во-вторых, на стенах висело множество картинок, схем и плакатов. Изображены на них были растения, цветы, кусты и деревья. «Блять, прям ботанический сад!», — ошарашенно подумал Шастун, но напряжение и страх никуда не делись, продолжая сдавливать грудную клетку. Попадались среди них и детские плакатики, изображающие мультяшных героев, нюхающих яркие, красочные цветы и обнимающих пушистых котят.       Но, что больше всего поразило Антона — это то, что помимо кушетки, в кабинете располагался небольшой кожаный диван, на которым небрежно восседали несколько плюшевых, меховых и просто мягких матерчатых игрушек: огромный медведь, собачка, несколько кошечек и даже мохнатый мамонтёнок.       Полностью войдя в кабинет Антон тут же испуганно завертел головой, всматриваясь в такую незнакомую, странную, а потому еще более пугающую обстановку.       — Удивлен? — услышал он бархатный, воркующий голос врача, который по-своему, видимо, истолковал взгляд Шастуна. Врач сидел за столом и пристально смотрел на вошедшего. В его голосе не ощущалось опасности, но Антон всё равно уловил какую-то скрытую для себя угрозу в его еще более твердом тоне, чем у Попова. А чего ждать еще от врача? Даже если у него приятный, ласковый голос. Он сначала нежно разговаривает с тобой, а потом — бац!, назначает уколы, как будто конфеты раздает.       — Врач-аллерголог лечит не только взрослых, но и детей, — продолжил, новоиспеченный прямо на глазах Антона, доктор-Айболит. По крайней мере, парень его сразу таким себе и представил в окружении такого зверинца. Седеющий сорокалетний мужчина, с седой бородкой-испанкой. Ну, вылитый доктор-Айболит! Очков только не хватает. — Врач один, и болезнь одна, а болеют ею люди всех возрастов совершенно одинаково. Поэтому для маленьких пациентов и была создана такая обстановка. Но ведь ты уже взрослый, да? — закончил свою ознакомительную речь аллерголог. — Проходи, присаживайся ко мне поближе, будем знакомиться, — он протянул руку, указывая на стул рядом с собой. — Меня зовут Сергей Павлович, если ты не успел прочитать на двери. Но предпочитаю просто — Сергей Палыч. Давай сюда твою карточку!       — А можно мне поприсутствовать, Сергей Палыч? — из-за спины Шастуна неожиданно возникла мама Антона и, нервно комкая пальцы в ладонях, кротко и с надеждой посмотрела на врача. Видимо результат посещения предыдущего кабинета оказал положительное влияние на её отношение к новому врачу. Она произнесла свою просьбу тихо и с некоторой мольбой в голосе.       — А вы?…       — Шастун Майя Олеговна, мама Антона, — она неопределенно махнула рукой в сторону сына, замолкла и посмотрела на него, видимо ища поддержки, на случай отказа.       — Конечно, конечно! — расплылся в приветственной улыбке аллерголог, указывая на диван, — Присаживайтесь и вы тоже. Ваше присутствие не только возможно, но и обязательно. Наше заболевание — это совместная беда, можно сказать семейная драма. Иногда в этом замешан и дом и квартира, в которой вы проживаете. Почему? Объясню позже. Но мы их пригласить сюда не можем, — улыбнулся своей шутке доктор и продолжил разговор с Антоном. «Ха-ха, блять, ну юморист прям!»       — Так ты значит, Антон Шастун? Хорошо, направление вижу, всё в порядке, — Аллерголог начал листать «личное дело» нового пациента, изучая, видимо, его прежние «заслуги». — Тебе семнадцать лет, в детстве много болел, но ничего особо серьезного, — врач оторвался от карточки и пристально посмотрел на Антона. — Так что тебя беспокоит? Я хорошо вижу твое состояние, но хотелось бы услышать подробности.       — Он пришел с экзамена и… — раздалось с дивана и голос тут же осёкся.       Врач резко повернул голову к женщине на диване, пристально посмотрел на неё и, ничего не сказав, снова обратился к Антону: «Как ты себя чувствуешь прямо сейчас?». Голос его не изменился, несмотря на внезапный возглас с дивана. Он оставался таким же доброжелательным и приветливым, как и в самом начале. Майя Олеговна же при этом резко изменилась в лице. Вытянув одну руку вперед, она затрясла ею, как бы показывая: «Нет, нет, нет, продолжайте! Я молчу… молчу!». Второй прикрыла рот, замкнув его на замок. «Ну какая же ты невыдержанная, мама! Ну, буквально пять минут назад огребла от Арсения Сергеевича и, вот опять!», — Антон поморщился, с укоризной поглядывая на мать, явно осуждая, и стал теребить нос, видимо, решив начать с него.       Было видно, что парень совершенно успокоился. От бархатного, завораживающего, убаюкивающего голоса врача, от его доброго, но в то же время пытливого взгляда. «Что вообще творится со мной? Это Арсений так успокоил и усыпил мою бдительность? Это же тоже врач…»       Сергей Палыч внушал доверие, от него исходила уверенность и спокойствие, казалось еще немного и он начнет рассказывать Антону сказки, как когда-то в детстве их рассказывала ему на ночь мама. «Видимо, таким и должен быть настоящий детский врач», — подумал Антон и начал спешно, шмыгая носом, рассказывать.       — Нос. Прямо сейчас у меня заложен нос. Я уже заколебался. Я постоянно чихаю. Я никогда не чихал так громко и часто, — Антон почесал нос и чуть снова не чихнул.       — Та-ак, понятно, — протянул Сергей. — Продолжай.       — А еще глаза. Они слезятся и чешутся.       — Голова болит?       — Немного. Хочется всё время прилечь, чтобы чуть получше стало, — при этих словах Антон скорчил такую жалобную и жалкую гримасу, что врач слегка улыбнулся и сказал:       — Ну, ну, не расстраивайся! Вижу как тебе плохо, парень. И мы поможем тебе прямо сейчас. На-ка, выпей таблеточку.       Он протянул руку и взял с маленького стеклянного столика, стоявшего прямо у рабочего стола, небольшую коробочку. Выдавил из блистера довольно маленькую белую таблетку, положил ее не стол перед Антоном и налил в стакан немного воды.       — И вот тебе градусник. Сунь-ка под мышку! А пока продолжим собирать твой анамнез. Знаешь, что это такое?       — Нее-а, — промычал Антон, немного недоверчиво запивая таблетку водой. — Спасибо!       Он поставил стакан на стол, вытерся тыльной стороной ладони. Потом достал из кармана штанов носовой платок, приставил к носу, пытаясь снова не чихнуть и облегчить свое состояние. И лишь затем сунул не очень приятное холодное стекло под футболку.       — Это, мой друг, история твоей болезни. Расскажи-ка, когда это у тебя началось? Тут мама что-то говорила насчет экзаменов? — врач на этот раз неторопливо повернулся к дивану и замер, как бы ожидая, последует ли ответ. Тишина. Он удовлетворенно кивнул и опять остановил взгляд на Антоне. — Судя по возрасту, а еще по экзаменам, ты студент. Угадал?       — Нее-а, — опять прогундосил Антон. — Школу заканчиваю. В университет поступать буду.       — Ясно! Я как тот Карлсон из мультфильма просчитался, — будто с ребенком разговаривает, сказал мужчина. — Видел мультик про Малыша и Карлсона? — врач наморщил нос, скосил глаза набок и измененным ворчливым голосом выдал: «Что ж, ты врал мне, что тебе семь лет? Ведь весишь ты на все восемь!». Сергей Палыч расхохотался собственной шутке и хлопнул легонько ладонью по столу. «Пиздец… Запущенный случай… Но врач прикольный!», — подумал про себя Антон. — «С ним даже поболтать можно о жизни, наверное. Но ведь подыграл явно! Какой же студент в семнадцать лет? Да и зачем он со мной, как с маленьким разговаривает? Специально, чтоб не спугнуть?»       Тут Антон непроизвольно улыбнулся, но в животе неожиданно запорхали бабочки: «Мягко стелет мужик. Эх, не закончилось бы это всё уколами…». Как раз в этот момент лицо Сергея Палыча стало серьезным и он продолжил: «Ну, так когда это началось?».       — Да сегодня и началось. Когда шёл на экзамен. Кругом пух летает, в лицо, в рот, в глаза, даже в уши лезет. Я еле добежал до метро. И пока ехал, всё чихал и чихал. А потом и насморк с покраснением глаз появились, как я рассказывал.       — Понятно, достаточно. Ваш выход, мамочка, — доктор повернулся к матери Антона и на этот раз, он явно ждал от неё ответа. — Не замечали за сыном когда-либо странную реакцию на пищу? На клубнику, например, помидоры, может цитрусовые?       Майя Олеговна оживилась и, похоже даже обрадовалась, что ей разрешили высказаться.       — Да, иногда мы замечали за Антошкой странное поведение. Еще в раннем детстве. Он очень неохотно ел рис, иногда отказывался от него вообще. Особенно не любил рисовые каши. И что интересно, после еды с рисом он начинал чесаться. Мы перестали тогда ему предлагать в пищу любой рис, перестали его готовить. А сейчас даже не знаю, не хотелось бы проверять насколько он ему нужен. И полезен.       — Давайте сюда Ваш градусник, молодой человек.       Антон достал ставшее теплым стекло из-под футболки и протянул аллергологу. Тот немного повертел в пальцах стеклянную колбу, чтобы получше рассмотреть ртутный столбик и неохотно выдал число: «Тридцать семь и один. Теперь всё окончательно с вами ясно, юноша. Присядь-ка на диванчик рядом с мамочкой и внимательно послушайте. А я подробно вам сейчас расскажу, что с вами случилось. И что вам теперь со всем этим делать».       — Твое заболевание, Антон, называется поллиноз или повышенная чувствительность к пыльце растений. Иногда это может быть пух тополя или даже запах определенного растения. У тебя, кстати, поллиноз осложнен еще и аллергическим конъюнктивитом, то есть раздражением и воспалением глаз. Носоглотка тоже воспалена, отёчна, от этого и обильный насморк, заложен нос. Тебе трудно дышать и говорить. Бывает и температура, как у тебя сейчас. Но она никогда не превышает тридцати семи с половиной градусов. В обычном обиходе люди просто называют такие процессы аллергией, хотя это не совсем правильно. Аллергия — это общее название, поскольку повышенная чувствительность может быть не только к пыльце растений, но и к продуктам питания или к обычной пыли, например, домашней или производственной. Представляешь, каково жить таким людям в своей квартире, когда такое вот как у тебя сейчас происходит каждый день, даже зимой?       — А почему эта зараза набросилась не меня так внезапно?! — воскликнул Антон. — Ничего не было и вот, на-а тебе, в самый неподходящий момент, — он откинулся на спинку дивана, схватил первую попавшую под руки игрушку и стал нервно тискать её и вращать в замысловатом танце.       — Трудный вопрос, правильный. Понимаешь, Антон, как врач, я могу тебе честно признаться, ученые до сих пор не знают механизма внезапного возникновения этого заболевания у человека. Это может быть наследственная предрасположенность, твои заболевания в детстве, ослабленный иммунитет в настоящий момент, стрессы, переутомляемость, хронические заболевания, экология. Много чего.       — И что же теперь делать? Можно ему как-то помочь? Можно быстро вылечить эту аллергию, поллиноз этот? — вступила в разговор Майя, пытаясь поскорее добраться до самого главного. — Ему же экзамены еще сдавать, в университет поступать и учиться еще сколько там! А он нормально разговаривать не может. Может ему какой-нибудь укол сделать, чтобы быстрее всё прошло?       При этих словах Антон чуть не грохнулся в обморок! «Ну, ма-а! Ты за кого вообще?!», — чуть не вырвалось у обомлевшего сына. Он быстро побледнел, прерывисто задышал ртом, как рыба выброшенная на берег и еще крепче вцепился пальцами в безобидную мягкую игрушку, будто пытаясь вырвать из неё набивку. Видимо такой реквизит кабинета был явно не для его возраста и не для его случая. На лице пациента открыто отразился испуг, а глаза заметались по кабинету в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться взглядом, чтобы привести мысли и чувства в порядок. Спокойствие и уравновешенность Антона куда-то мгновенно улетучились, тело напряглось, приведя своего владельца в замешательство. Страх выступил липким потом на коже.       Это напряжение не ускользнуло от внимания аллерголога. «Странная реакция», — подумал Сергей, — «Случай обещает быть явно неординарным».       — Видите ли, уважаемая Майя Олеговна, я и с вами хочу быть честным до конца. Терапевтических, медикаментозных и иных средств медицины, которые могли бы привести к полному излечению от этого недуга не существует на сегодняшний день. Протокол лечения поллиноза предусматривает прежде всего симптоматические методы. Мы должны срочно, и мы обязательно это сделаем, — подчеркнул аллерголог. —Снять симптомы болезни вашего сына, облегчить его состояние. И для этого вполне достаточно таблетированных лекарственных средств, таблеток, проще говоря. А глазкам мы поможем каплями, нос будете тоже закапывать, а можно и промывать соленой водой. Да, Антон? — доктор-Айболит внимательно посмотрел на своего пациента. — Как ты себя сейчас чувствуешь? Тебе стало лучше?       Антон отрешенно посмотрел на врача, как бы медленно возвращаясь в действительность. Он только что испытал стресс, вызванный словами матери. Но не до конца еще осознал тот факт, что можно лечиться и простыми таблетками, о которых ему только что говорил Сергей Палыч.       — Как твой нос? Стало легче дышать?       Антон, напрягшись, попробовал втянуть воздух носом и у него это получилось. Шумно, с трудом, с сопением, но нос задышал. Обрадованный парень схватился было за карман, но тут же её отдернул.       — Да, — радостно заявил он. — Дышать еще трудно, но хоть могу дышать!       — Вот видите, Майя Олеговна, — поддержал пациента его врач. — Одной таблетки достаточно, чтобы быстро принести облегчение. Я вам выпишу рецепт, сегодня же приобретите таблетки в аптеке. Капли в нос и для глаз можете попросить любые, например, как при гриппе. Они продаются без рецепта. И сегодня же начинайте принимать всё это, чтобы ликвидировать острые симптомы болезни.       Услышав план лечения, Антон поменялся в лице, быстро оживился и сразу же расслабленно откинулся на диване. Все услышали его вздох облегчения. «Фу-у-ух, пронесло! Неужели, не будет никаких уколов? Даже не верится, что такое возможно», — подумал про себя Антон и бережно погладил стоящего рядом с ним мохнатого мамонтёнка по спине.       — Можно, конечно, ему прямо сейчас сделать гормональный укол, он действует намного длительнее таблеток…       Но не успел Сергей Палыч договорить, как Антон, отшвырнув игрушку в сторону, вскочил с дивана. Лицо его изменилось, глаза наполнились влагой и он с мольбой взглянул на врача.       — Не надо никаких уколов, пожалуйста! Таблетка же хорошо помогла!       — Успокойся, Антон, — мужчина не ожидал такой быстрой смены настроения мальчика и такой реакции. — Ты даже не дал мне договорить. Я сказал, что можно было бы тебе сделать укол, заменяющий таблетки, но мы не будем. Ты меня слышишь? У тебя и так гормоны зашкаливают, тебе нельзя такие уколы сейчас ставить. Тебе понятно? Успокойся, пожалуйста, ты же взрослый парень, ну… И вообще, — продолжил аллерголог. — Мы уже закончили с тобой. Тебе уже лучше, я сейчас выпишу маме рецепт, а ты можешь идти. Подожди её за дверью, успокойся пока. Сегодня перед сном выпьешь еще одну таблетку и завтра будешь как обычно готовиться к своим экзаменам. Я тебе обещаю, что будет полегче. Хорошо?       Он поднялся из-за стола, подошел к Антону и, легонько подталкивая в спину, проводил до двери.       — Да, я уже… я уже успокоился, Сергей Палыч. Извините, что не сдержался, я не знаю, что со мной произошло, — начал извиняться на ходу Антон, стараясь при этом как можно быстрее покинуть кабинет.       — Да, да, иди. Всего хорошего, будь здоров!       Антон быстро вышел из кабинета и со вздохом опустился на стул возле двери.       — Да-а, Майя Олеговна, ситуация однако, — протянул Сергей Палыч, обращаясь к безмолвно сидевшей на диванчике маме Антона. — Я впервые встречаюсь с такого рода случаем в моей практике. Я имею в виду не аллергию, как вы понимаете. Ваш сын страдает фобией и это довольно хорошо заметно. Я сразу обратил на него внимание, как только он вошел. Боязнь иголок, уколов, врачей довольно редкое явление. Им страдает не более 3-4% населения, но и тут вашему сыну не повезло.       — Я знаю, Сергей Палыч, я не хотела сразу вам об этом говорить, чтобы его не нервировать. Я знаю об этом и, вот, как дура, ляпнула вам про укол. Я хотела как лучше, хотела как можно быстрее ему помочь. Говорится, хотела как лучше, а получилось… получилось, как всегда.       — Ничего, не переживайте! Думаете у меня тут все детки на приеме жаждут получать уколы? Или ведут себя по-другому? Просто до определенного возраста это нормальное поведение для всех детей. И я с этим легко справляюсь. Для вашего же — это уже конкретная фобия. И я не знаю, как мы будем с ним дальше работать, я не хотел при нем говорить, но вам скажу. Я врач и обязан вас предупредить обо всех возможных опасностях и осложнениях для вашего ребенка при лечении его заболевания, — переводит дыхание. — Дело в том, что завтра Антону уже будет намного будет лучше и он подумает, что вылечился от одной-двух таблеток. Но это обманчивое впечатление. Аллергия однажды проявившись, не отпускает человека до конца жизни. У меня есть пациенты-дети, а есть и старики, страдающие много лет и даже десятилетий. Аллергия не уходит, мы просто глушим её симптомы, которые повторяются каждый год, каждый сезон, когда зацветает всё, что может цвести.       — Это значит, придется до конца жизни, каждый год, каждый сезон пить таблетки? А долго длится сам сезон, как долго ему придется их пить, скажем, в этом году?       — Этого я не знаю. Сначала нужно провести пробы, выяснить какие травы раздражают Антона в данной местности, затем выяснить их периоды цветения и только тогда можно более-менее определенно сказать, когда его поллиноз затихнет в данном сезоне. Даже от погоды иногда всё зависит.       — А зачем делать такие пробы и как их проводят? — Майя Олеговна всё больше погружалась в болезнь сына, пытаясь разобраться с ней до конца.       — Пробы — это многочисленные инъекции экстрактов пыльцы растений. Если проба положительная, значит это растение — аллерген для Антона и на него будет реакция организма в виде поллиноза. У каждого человека свой набор аллергенов, иногда их число доходит до 20 и это не очень хорошо. Потому что если периоды цветения растений перекрываются, то период болезни человека может длиться, допустим, от мая до октября. Например, у Антона это началось в июне. Чаще, конечно, всех накрывает осенью, в сентябре-октябре, когда цветут сорные травы. А заканчивается период у всех обычно с наступлением холодов, когда всё отцветает, идут дожди, наступают холода.       — А зачем же тогда проводить пробы, если все равно придется пить таблетки? Много ли проку от знания того, на что у тебя эта, простите, грёбаная аллергия?       — Дело в том, что поллиноз можно попытаться утихомирить на несколько лет вперед, чтобы не употреблять бесконечно таблетки. Не все решаются на это. Процесс длительный и не очень приятный, потому что опять приходится терпеть много инъекций. Выявленные аллергены начинают вводить в организм во все более нарастающей концентрации, пока он не перестает реагировать на реальные раздражители во время цветения растений. Слышали, как змееловы приучают себя к укусам змей? Вот, также и здесь. Вот для этого и нужны пробы.       — Боже мой, — простонала Майя. —Мой сын никогда на такое не согласится. Он никогда не сможет пройти через подобное!       — Я только поставил вас в известность. Это мой долг. Расскажите ему всё подробно, перескажите наш разговор со всей женской или, правильнее сказать, материнской деликатностью и чуткостью. Надумаете лечиться, приходите. Ах да, и насчет таблеток будьте осторожны. Практически все таблетки от аллергии имеют нехороший побочный эффект — от них может появляться слабость, сонливость, заторможенность, апатия. Будьте к этому готовы. Сейчас у Антона экзамены. Чтобы он смог их сдать хорошо, давайте всего по одной таблетке в день, на ночь. Он будет крепче спать, а днем будет чувствовать себя более-менее нормально. Именно поэтому запрещено принимать такие препараты, если вы за рулем, работаете на высотных и опасных работах. На учебу это тоже может влиять негативно, как вы догадываетесь. Если у него возникнут новые проявления других видов аллергии – обязательно обращайтесь ко мне.       — А что? Может еще что-то случиться в этом плане? — обреченно, упавшим голосом, простонала несчастная родительница.       — Конечно, наблюдайте за ним теперь пристальнее: может развиться дополнительная сверхчувствительность к некоторым видам продуктов, фруктам или запахам, химическим веществам, лекарствам. Особенно осторожны будьте с мёдом, ведь в нем полно пыльцы множества растений! Ну, и самое последнее, хотя это случается и очень редко, отек Квинке. Это крайняя степень проявления аллергии, которая может угрожать жизни человека.       — А как он проявляется? — упавшим голосом спросила Майя. Взгляд, полный отчаяния и безнадежности пронзил врача-аллерголога.       — Вы его не пропустите! Даже если не будете знать как он выглядит. Поверьте, я вас не пугаю. И тем более, я не хотел это рассказывать Антону. Это информация для взрослых. И, повторюсь, я обязан был вам её сообщить. Сейчас я вам выпишу рецепт на таблетки. Зайдите в аптеку прямо сейчас и продолжайте лечение.       Аллерголог заполнил рецепт неразборчивым почерком, что, в принципе, неудивительно, врач же, и протянул его матери.       — Желаю вам всего хорошего! Берегите Антона и не расстраивайтесь, сейчас много таких случаев, все мои пациенты живы и будут живы до старости. И с Антоном у вас всё будет в порядке. До свидания!       — Спасибо вам, Сергей Павлович, — Майя Олеговна встала, взяла рецепт и, не оглядываясь, вышла из кабинета. Её переполняли чувства, которыми бы она не захотела сейчас ни с кем делиться. Тем более, выливать всё на Антона.       Он сидел у кабинета один, прикрыв глаза, и чему-то улыбался. Он даже не заметил, как рядом встала его мама. Видимо сказывалось действие таблетки, о котором предупреждал врач. Он был далеко, и, похоже, он был рад, что весь этот кошмар закончился. Он просто безмятежно спал. «Видит свое светлое будущее, наверное… Светлое, но…», — подумала она и нежно тронула сына за плечо, намереваясь разбудить.