Тёмное Влечение

      Ночь только кажется тихой. На деле же она полна звуков и запахов. Ветер шелестит в кронах деревьев. Тихо и ненавязчиво перебирает их невидимыми пальцами, заставляя шептать. Где-то в ветвях ухает филин, а остывший воздух звенит от стрекота ночных насекомых. Пахнет сыростью и прелой листвой. А ещё — мхом, древесной корой и терпким, дурманящим ароматом трав.       В тьме ночи есть даже свет. Селунэ катит по небу в серебряной колеснице и пролитые ею слёзы, падая в пустоту, становятся огоньками, отмечающими её путь узором созвездий. Лучи луны рассеивают сгустившуюся черноту, обрисовывая мир приглушённой палитрой красок. Так небо становится густо-синим, а редкие полупрозрачные облака, то и дело попадающиеся на пути богини, зажигаются изнутри радугой перламутровых разводов. Жаль только её свету не под силу прогнать темноту, окутавшую его разум.       Существо, бывшее когда-то Тёмным Соблазном, шатаясь, выходит на опушку леса, позволяя свету Селунэ ополоснуть себя.       Он выглядит ужасно. Весь в шрамах — свежих и зарубцевавшихся, с ног до головы покрытый засыхающей кровью. Каждый раз делая шаг, драконорождённый шаркает, раскачиваясь из стороны в сторону, как восставший мертвец. Мышцы то и дело сводит судорогой, но он даже не замечает этого. Потомок Баала вообще уже ничего не замечает, раз за разом повторяя одно и то же:       — Кровь… кровь… кровь… кровь… кровь… — слова падают с приоткрытых губ с влажным звуком. Как капли той самой кровь, которой это существо теперь так жаждет. Его негромкое бормотание звучит тревожное. Это речь безумца, потерявшего рассудок.       Остановившись, Дурдж обращает затуманенный демоническим свечением взор к луне. Просто стоит, задрав голову, и пытается вспомнить что-то давно истёршееся из памяти. Тщетно. Слишком много убийственных лун созрели с тех пор, как Судьба настигла его. Там, на пристани, когда Дурдж впервые в полной мере ощутил могущество Бога Убийств, которое не смог контролировать.       Его драконья кровь загустела от этого тёмного чувства и перенасыщенная им, ударила в голову, разрушая разум. В тот час, прежний он умер внутри, полностью поглощённый алчным желанием, которое навязал ему Баал. Осталась лишь полностью обезумевшая оболочка, не способная не то что говорить, но даже ясно мыслить. Или держать спину прямо, если уж на то пошло.       Даже стоя на месте Соблазн пребывает в движении. Раскачивается, перенося вес с пяток на носки и обратно. Жажда крови, пронизывающая всё его существо мучительным нетерпением, не отпускает ни наяву, ни во сне. В те краткие часы, что необходимы его телу для восстановления сил, обломки сознания заполняются картинами кровавой резни. Кошмары наполняют несчастного жаждой убийства. И каждый раз он пробуждается, охваченный лихорадочной потребностью разрывать. Видеть кровь. Чувствовать, её тёплые брызги на чешуйчатой морде. Внимать предсмертным воплям жертв и ощущать, как трепещет на зубах терзаемое тело.       Даже лишённый разума Потомок чтит давшее ему жизнь божество омерзительными поступками, множа убийства и горести на лице Фаэруна. Вместо обрядов — кровавые излияния, вместо молитв — нечленораздельные вопли, разносящиеся в глухой ночи.       И так день за днём.       Однако сегодня что-то изменилось. Воля Баала как незримая рука, провела своё отродье через лес, в котором он скрывался после очередного набега на караван. Подсказала, как спрятаться от преследователей. Теперь же он стоит и смотрит, как лунный свет струится по земле, серебря траву, а прекрасные ночные цветы распускаются навстречу ему, расправляя мрачно-фиолетовые лепестки. Как светляки порхают над ними шустрыми, золотыми огнями, похожими на искры, рассыпанные чьей-то щедрой рукой.       Соблазн просто стоит и смотрит, пока что-то вызревает в чёрной патоке его разума. Вопрос: куда привела его длань Отца?       Это он и пытается понять, прячась в тени деревьев и глядя на лагерь сквозь переплетение ветвей. Чёрных, как прутья клетки, заключившей его разум в безумии потребности. Алые глаза драконорождённого сверкают во тьме, пока он глазеет на раскинутый под деревьями лагерь. Зрение постепенно перестраивается под видимый спектр и вместо буйства оранжево-жёлтых оттенков, подсвечивающих более тёплые области на холодном, чёрно-синем фоне, наблюдателю предстаёт реальная картина происходящего.       Потрескивающий костёр в центре поляны, выбрасывающий в небо десятки искр, факелы воткнутые по периметру, чтобы удержать тьму снаружи, длинный деревянный стол со стульями и грубо сколоченной лавкой. Еда и вино, запах которых вызывает в мозгу короткую судорогу ностальгию по тем временам, когда он мог питаться чем-то, кроме внутренностей, убитых во славу Баала. Праздничные флажки, фонарики на ветках, тенты палаток и тёмные очертания стены дома вдали — ничто из этого не знакомо ему.       Соблазн не помнит, что это за место, но осознаёт — какой-то своей не до конца ещё умершей частью, что здесь что-то было.       …близость… тепло… любовь…       Понятия, лишенные смысла для безмозглого монстра вроде него. Слова, не находящие отклика в том, что осталось от сознания. И всё же… всё же они задевают струну покорённой души драконорождённого, которая отзывается диссонирующей нотой в симфонии жажды убийства. Отец недоволен. Ворчит без слов, заполняя разум отпрыска видениями смерти. Пытается заглушить внутренний голос образами крови, брызжущей из разорванных тел. И это как багровый прилив, накатывающий на песчанный берег.       Все сомнения мигом оказываются забыты. Теперь Соблазн ощущает лишь нетерпение. Хочет, чтобы эти бурдюки с кровью поскорее заснули, чтобы он смог ударить. Ему нужно лишь подождать, пока они все устроятся отдыхать, и убить их, убить их всех…       Это — потребность, которой невозможно противостоять. Да если честно, то уже и не чем — разум драконорождённого давно сокрушён. Уничтожен, разбит на обломки, которых едва хватает, чтобы охотиться, убивать и… размножаться. Ведь он — жеребец Баала, одержимый насилием. Позывом распространять своё семя. Да, это именно позыв. Непреодолимый, как желание мочиться.       Что драконорождённый и делает, орошая подсыхающую грязь золотым дождём. Тёплые капли ручейками стекают по чешуе его ног, знаменую окончательное падение. Подобный позор ужаснул его прежнего, но Дурдж нынешний даже не знает такого слова. Для него это просто физиологический процесс, избавляющий тело от излишков жидкости. Делающий его более эффективным.       В голове мелькают полустёртые воспоминания о нападении на караван. Дракнорождённый заново переживает моменты свой жестокости, проявляющейся яркими вспышками… удары его когтей… брызги крови… разорванные тела охранников… жена торговца, вопящая от ужаса и нестерпимой боли под его чешуйчатым тело… и, конечно, же полный ненависти взгляд её мужа, тяжко умирающего в грязи с выпущенными кишками… взгляд человека, у которого отродье тёмного бога в одночасье забрало всё.       Среди пирующих тоже есть женщины. Тех из них, кто переживёт нападение, он покроет, как и многих других.За пол года бесчинства отпрыск Соблазн изнасиловал уже с десяток женщин различных рас.Часть из них не пережила произошедшего — физически (Баалу не нужно потомство от слабых самок) или морально, часть прервала беременность, не желая вынашивать монстра. Однако несколько отродий выжили.Матери оставили их — из-за веры не позволяющей причинить вред не рождённому ребёнку или по иным причинам — не важно. Главное, что на земле ходят его потомки, готовые продолжить дело Бога Убийств.       Это заставляет Соблазна вспомнить о своей брошенной паре. Его беспокойный, но цепкий взгляд находит её в толпе людей и нелюдей, веселящихся в свете огня. И если бы способность понимать красоту не покинула его навсегда, он нашёл бы её прекрасной. В своём V-образном жилете, воплотившем паучью несгибаемость народа дроу, и кожаных штанах, она пьёт за победу над Абсолют. Выражение её глазах, отражающих мятущееся пламя факелов, кажется злым из-за нахмуренных, белоснежных бровей. Брезгливо поджатые губы усиливают впечатление, как и тонкий нос, придающий лицу эльфийки остроту. Овальное лицо с высокими скулами обрамлено короткими, забранными в хвост волосами, оттеняющими тёмную кожу дроу. Безупречная, как всегда.       Видя свою любовь Соблазн снова что-то чувствует. Нужно бы сконцентрироваться, на этом, но у него больше нет своей воли. Он всецело принадлежит Баалу и всё же непробуждённая память о былых чувствах находит выход. Пусть и одним, коротким словом.       — Минтара… — имя несостоявшейся возлюбленной хрипом вырывается из слюнявого, вечно приоткрытого рта чудовища, как эхо его былой личности. Чувства, пережившие распад личности. Видимо на этом свете есть вещи, которые не под силу стереть даже Богу Убийств. Сколько бы усилий Баал не предпринимал, мысль о тёмной эльфийке так до конца и не исчезает из разума Дурджа.       — Люблю… люблю… — в его горящих демоническим огнём, узких зрачках нет ни искры мысли, но любовь не требует осознанности. Ибо она — сила столь же древняя и мощная, как инстинкт убийцы. Противоположная ему она не может исчезнуть полностью. Закон равновесия. Среди живущих нет ни абсолютного добра, ни абсолютного зла. Это прерогатива богов и демонов.       Однако в искажённом разуме Дурджа любовь становится злом, переплавляясь в нечто отвратительное — в жажду обладания.       «Наш помёт был бы идеальным…» — первая связная мысль за пол года. Остатки настоящей любви. Память из прошлой жизни.       Позыв оставить потомство так силён, что драконорожлённый раздирает когтями грудь, в попытке докопаться до сердца. Его тело дрожит в предвкушении от носа до кончика хвоста, беспокойно елозящего в траве. Острые когти оставляют четыре глубокие, наливающиеся кровью борозды на некогда белоснежной чешуе. Слюна ручьём течёт из раскрывшейся пасти, капая на грудь живот и кончики лап. Желание овладеть Минтарой переполняет Соблазна, но воля Балла удерживает его от немедленного нападения.       Заставляет оставаться на месте и ждать пока скот не забудется пьяным сном, чтобы можно было утолить кровавую жажду.       Мёртвый бог рассчитывает, что так не кстати пробудившийся осколок души потомка растворится в потоках ненависти. Исчезнет, перестанет быть. Расколется в пыль ничего не значащих, фрагментарных воспоминаний. Ну или хотя бы утонет в потребности…       Но нет. Сколь ко бы он ни мучил сына, диссонирующий аккорд его душе не умолкает. Соблазн с жалостью смотрит на свою мнимую невесту, пока та, с подчёркнутым равнодушием общается с немногими оставшимися сопартийцами, делясь новостями.       Между тем гулянка постепенно стихает. Уставшие от танцев и обильных возлияний они засыпают кто где: кто на стуле, уткнувшись лицом в тарелку, кто под лавкой или и вовсе на траве. Мало кому удаётся добраться до палатки. Час триумфа настал.       Убей их всех, моё безумное дитя. Убей их всех, — шепчет Баал в голове своего потомка и тот выходи из своего укрытия, охваченный примитивной радостью потрошителя, отправляющегося убивать. Что бы ни пробудилось в нём, по сути Соблазн остаётся орудием Бога Убийства. Каждый день он поёт его гимны, и каждую ночь видит красные сны. Сейчас же ему хочется крикнуть:       «Отец! Мое тело — твой жалкий сосуд. Снизойди ко мне. Сверши жатву моей рукой!» — но он может лишь бессвязно рычать.       Медленно, шаркая когтистым и лапами, словно зомби, которых он когда-то умел призывать, Соблазн выходит на свет. Он слишком глуп, чтобы по-настоящему оценивать ситуацию, но воля Отца ведёт Потомка. Направляет его, помогая избежать ловушек, которыми предусмотрительные авантюристы окружили место проведения праздника. Превращает его в марионетку Бога Убийств.       Дурджу всё равно. Он едва ли осознаёт это, поглощённый жаждой крови. Непреодолимым желанием вонзить зубы в чью-то плоть. Вокруг сияют волшебные огни фонарей — жёлтые, голубые, белые, а воздух всё ещё плотный от голосов, песен и звонкого смеха, только что звучавшего здесь. Веселье, радость и связь. Единство, общность, дружба, партнерство, любовь… отсутствие.       Ничто из этого больше не трогает драконорождённого, равно как и участники вечеринки. Красная пелена застилает взор и проступающие сквозь неё силуэты кажутся неясными и безликими тенями. Он не знает, чью именно жизнь обрывает первым, не знает кто кричит, поднимая остальных и кто вскакивает, хватая мечи, топоры и посохи. Соблазну ведома лишь одна истина — убийство. Причинение смерти максимально болезненными и жестокими способами. Это его миссия и он отлично справляется с ней.       Взмах когтистой руки и ствол ближайшего дерева разлетается в щепки. Острые, как иглы они разлетаются веером, вонзаясь в лица и тела стоящих поблизости. Кто-то кричит, кто-то падает — скорее от неожиданности, чем действительно сбитый с ног. В лагере неразбериха, сумятица. Только проснувшимся с похмелья существам не удаётся организовать оборону и Соблазн ещё больше деморализует их рыком, который наверняка вызвал бы зависть даже у белой драконицы, с которой папаша зачал его.       Откинув рогатую голову назад и широко разинув зубастую пасть, он испускает вопль такой силы, что всколыхнутый им воздух гасит факелы, заставляя костёр биться подобно испуганному рыжему зверю. Это вызов. Обещание пролить кровь во славу Баала.       Всё погружается в полутьму, где в лунном свете, вырисовывается силуэт чудовищного существа, что когда то было Дурджем. Теперь же он — древний ужас, зло старых времен, из дней, когда воплощённые боги ещё ходили среди смертных Фаэруна.       И столкнувшиеся с ним начинают умирать. Один за другим. Разорванные, растоптанные, разгрызенные. А кого-то драконорождённый и вовсе хватает, используя в качестве дубинки, сокрушая остальных. Только вампиру, тёмной жрице и воительнице из другого уровня существования оказывается под силу противостоять ему. Да и то не долго. Потом и они сбегают.       Минтара единственная остаётся на поле боя, не пытаясь сражаться или, тем более, бежать. Лунный свет мерцает в её белых, как морская пена, и коже сурового лица, отмеченного печатью ужаса. Тёмная тоже помнит его — не забыла, хотя и старалась.       Теперь же она с отвращением смотрит на тварь, которой стал её возлюбленный. От прежнего Соблазна мало что осталось. Даже его одежда превратилась в лохмотья. В несколько лоскутов ткани, обёрнутых вокруг бёдер. Остальное тело обнажено. Отсутствие сбалансированного питания и нормального сна сказывается на нём самым плачевным образом. Мускулы, прежде бугрившиеся на плечах и груди опали, а бело-красную чешую пересекли толстые и неровные полоски зарубцевавшихся шрамов.       Охваченный безумием Дурдж утратил всякое подобие изящество и двигается ломаной, шаркающей походкой чего-то не совсем мертвого, но и не вполне живого. Когда-то гордый и осанистый драконорождённый сутулится, втягивая рогатую голову в плечи. Судороги скручивают худое тело, скрючивают когтистые пальцы, вызывая неестественные, ломанные подёргивания конечностей.       С отвисшей челюстью и пустым взглядом, весь в крови и лохмотьях он похож на зверя. И всё же это он. Тёмный Соблазн.        — Ну здравствуй, любимый, — приветствует Минтара с фальшиврй улыбкой и начинает… раздеваться. Сбрасывает с плеч лямки кожаного не пойми чего, в котором была на вечеринке, и расстёгивает пояс, оставаясь перед монстром с полностью голым торсом.       Соблазн хрипит, облизывая окровавленную морду раздвоенным языком. Дроу же продолжает стриптиз рывком скрывая с себя обтягивающие штаны до сапог и, изящно вспрыгнув на стол, умещает свою округлую попку среди посуды, после чего парой лёгких движений сбрасывает и их, оставаясь полностью обнаженной. Ее длинные ноги плавно расходятся, открывая тайное местечко.       Она так близко, что он чувствует её запах: пыль старых книг, землистый аромат грибов. Это сводит вас с ума, но по-другому. Не так, как обычно. Баал нашёптывает, как приятно будет сделать жертвой бывшую возлюбленную, сломав каждую хрупкую косточку в её теле, но его Потомок остаётся глух к его словам, полностью сосредоточенный на своей неутолимой потребности.       — Ну же иди сюда. Ты же этого хочешь? — её чуть голос звучит спокойно и соблазнительно и без тени страха.       Дурдж смотрит на обнажённое тело дроу, распластанное перед ним на столе, и… не нападает. Насланная Баалом ярость переплавляется в похоть, ведущая взгляд отродья вниз — к украшенному пушистыми волосками лобку. В прошлом они всегда напоминали драконорождённому серебристую стрелку, указывающую на сокровенное и словно бы говорящую ему: «Ударь сюда!», что безмерно его забавляло. Теперь это уже не стрелка, а светящаяся надпись, гласящая: «Здесь должен быть твой член!».       Во всяком случае, в разрушенном божественным касанием сознании Соблазна всё выглядит именно так.       Глупо улыбнувшись он издаёт серию хрюкающих звуков, роняя слюни на плоский живот Минтары. Та не морщится, хотя, безусловно, и испытывает отвращение к столь влажному проявлению чувств. Она податлива и покорна сейчас, потому что понимает — сопротивляться сейчас, значит вызвать агрессию по отношению к себе. Дурдж скорее животное, чем разумное существо. Им всецело управляют инстинкты и если жертва кричит, убегает и дёргается, то становится игрушкой для зубов и когтей. И умирает.       Смерть в планы Минтары не входит, поэтому она позволяет когтистым лапам Соблазна схватить себя за ноги и резко раздвинуть их, за кинув себе на плечи. Его разум сломался, память почищена, но тело помнит все ухищрения, к которым они прибегали, чтобы порадовать друг друга на ложе. Это была одна из любимых поз Дурджа, в которой дроу полностью от давала ему контроль, позволяя проникать в себя так глубоко, как только возможно. Её тело выглядело таким хрупким в сравнении с его мускулистой, закованной в чешую фигурой, что со стороны казалось, будто он играет с куклой, созданной для мужского удовольствия.       Красный и уже струящийся предъэякулятом член зависает над её губами, словно копье, готовое вонзиться в женскую плоть.       — Ну давай, надень меня, как рукав для члена, — подзадоривает Минтара, воскрешая в памяти драконорождённого все те пошлости, которыми кормила его во время прелюдии. И пусть мелькнувшие в его памяти образы и отрывки фраз умрут уже через мгновение, растёкшись кровавыми ручьями не совершённых пока что злодейств, но эффект они оказывают, побуждая Дурджа.       Одним резким движением он вонзает в неё свой член, на ящеричьей морде расплывается счастливая, но лишённая осознания ухмылка. Его бывшая спутница издаёт отчаянный стон, и ночь наполняется грязным эхом шлепков влажных тел. Живот Минтары выпирает под драконьим натиском и образующийся под кожей бугорок поднимается так высоко, что кажется, будто его кончик может коснуться рёбер.Ее тело дёргается и напрягается, пока саму дроу стонет то ли от удовольствия, то ли от нестерпимой боли.       — Кажется… сравнение с насадкой на член оказалось… почти буквальным… — усмехается остроухая сквозь зубы.       Соблазн не отвечает. Только скрипит страшными, похожими на ножи, зубами. Его руки оставляют в покое девичьи ноги и приземляются на столешницу, оставляя на засаленном дереве царапины от когтей. Восхитительное тепло эльфийки обволакивает его конец. Независимо от того, как сильно растягивает её, она остаётся для него невероятно узкой. Этакой ловушкой для члена.       Да это и есть ловушка. Иначе бы длинные и сильные ноги Минтары не обхватывали его талию, стремясь притянуть поближе к себе. Позволить ему зайти ещё глубже, кусая при этом губу с таким пошлым выражением лица, что даже суккуба покраснела бы.       — Тебе нравится женщина… способна принять член… толщиной с её руку и получить… удовольствие? — спрашивает дроу сквозь громкий стон. Это должно быть очередным изнасилованием, но почему-то она принимает в нём активное участие, с ненасытной страстью потирась влагалищем о его фаллос.Будь у Дурджа разум он бы уже насторожился. Но он не может. Слишком сложно.       — Хочешь выдолбить меня полностью? — Минтара выглядить такой милой и озорной, что желание убить и сожрать её окончательно покидает Соблазна. Из его груди вырывается звук, непохожий на рычание и хрипы, которые он издавал до этого.       Чистый, вибрирующий звук, призванный отразить веселье. Он смеётся, почти осмысленно. Словно и правда понял её шутку.       — …вместе… навсегда… — слова падают на её грудь капельками слюны между толчкам и бёдер. Он словно вспоминает.       — Вместе навсегда, любимый… эта дроу никогда тебя не покинет… — с грустью выдыхает дроу, произнося самое, наверное, романтическое признание, на которое способна. Кажется, что от её слов разум вот-вот вернётся к драконорождённому, но нет.       Чудес не бывает. Даже в мире магии. Не таких чудес, во всяком случае. Поэтому вместо пробуждения от кровавого безумия Баала, Дурдж резко дёргает бёдрами, от чего тело эльфийки издаёт порочный, хлюпающий звук. Это должно быть больно, как ад.       — Ты называешь это толчком? — спрашивает Минтара, дразня его. — Да ладно! Так ты никогда не заделаешь мне детей.       Не смотря на боль и возможные внутренние повреждения дроу держит лицо, продолжая провоцировать безмозглое баалово отродье, и добивается своего. Он прижимает свои бедра к её бедрам с такой силой, что едва не сокрушает тазовые кости. Это уже чересчур. Минтара запрокидывает голову, крича от болезненного восторга и всё её тело содрогается от жестокого толчка. Дурдж же продолжал стучаться в её матку кончиком копьеобразного члена, заставляя слёзы течь по серым щекам тёмной эльфийки.       Она почти раздавлена. Из уст вырываются долгие, прерывистые стоны боли и всхлипы развратного наслаждения. Её глаза широко распахнуты, а тело дрожит так, словно вот-вот сломается под шквалом жестоких ударов, обрушенных бёдрами любовника.       Драконорождённый изо всех сил старается ускориться, словно хочет убить таким образом, пронзить насквозь членом. Стол под ними трясётся так, словно началось землетрясение. Движения становятся настолько интенсивными, что Дурдж теряет равновесие и чуть ли не падает на стол, вонзая когти в дерево. Прижимается к Минтаре так тесно, словно пытается слиться с ней воедино.       Та полностью подчиняется ему, став для бывшего возлюбленного приятной игрушкой. Гримасы боли и безудержного наслаждения сменяют друг друга на лице эльфийки каждый раз, когда его чешуйчатый член вонзается в неё с влажными звуками.       В какой-то момент Соблазн останавливается, напрягаясь всем телом и выплёскивая пульсирующие потоки в тело дроу. Его яйца и член пульсируют, глаза закрыты, язык вывалился изо рта. В моменте высшего наслаждения он беззащитен и Минтара наносит удар, доставая… спрятанный под салфеткой серебряный кинжал с вытянутой гардой! Она сама выбрала это место. Сама заманила его сюда, использую своё тело, как наживку, и отдалась, чтобы ослабить и усыпить бдительность более сильного противника.       Дроу говорят, что невидимый нож ранит глубже, но Соблазн почти не чувствует, как лезвие клинка входит в сердце.       Чистый удар. Читая победа. Он пытается отстраниться, но Минтара удерживает его, стискивая талию в тисках сладких бёдер.       — С этого момента ни шагу дальше, любимый, — её охрипший от криков голос звучит задорно. С вызовом но без ненависти. Как будто она не злится на него за то, через что он только что заставил её пройти. — Я ждала тебя целых шесть месяцев. Каждую ночь.       Баал ревёт в его черепе, беря прямой контроль над телом. Дурдж шипит и выгибается, силясь отжаться от стола на костлявых лапах, но силы быстро покидают тело, а каждый рывок только углубляют раны в и так уже разрезанной сердечной мышце.       Соблазн слабеет, ускользая в смертную тень, а вместе с ним слабеет и бог, теряющий контроль над потомком. В тот момент, когда скрюченные пальцы драконорождённого находят горло Минтары, Баал окончательно угасает, оставляя после себя всепоглощающую тишину. Потрясённый ей Дурдж останавливается, так и не сломав дроу шею. Его пальцы судорожно подрагивают, но она сбрасывает их, зная что он уже слишком ослаб, чтобы представлять реальную опасность. Да и рука его, вскоре, соскальзывает вниз, оставляя кровавый след, тянущийся от яремной ямки к груди и животу и замирает там — бессильная и вялая.       Один бесконечно долгий момент двое смотрят друг другу в глаза — обессиленные, покрытые слюной, кровью и телесными жидкостями. Сплетённые в объятии, что из любовного стало смертельным. Он всё ещё в ней, но ни его, ни её это сейчас не заботит.       Потому что настоящее воссоединение всё-таки произошло. И не так, как планировал его перехитривший себя Бог Убийств.       Рубиновая дымка демонического огня гаснет в глазах драконорождённого и к нему возвращается подобие ясности. Его разум слишком изуродован и фрагментарен, чтобы восстановиться, но сочащийся кровью рот произносит то единственное, что помнит:       — Минтара… — воздух свистит и клокочет в пробитой груди. Любой другой бы уже давно умер, получив такое ранение, но драконья кровь и божественное наследие продлевают его агонию чуть дольше. Это позволяет влюблённым поговорить напоследок.       — Знаю. Ты остался собой, — её взгляд смягчается и глаза, похожие на подсвеченные изнутри гранаты блестят от не пролитых слез. — Мы могли бы иметь всё. Могли бы подчинить этот мир. Прогнуть под себя и править им. Преуспевающие, непобедимые.       В голосе Минтары звенит холодная нотка гнева. Даже сейчас она думает о Мензоберранзане — родном городе, который он должен был завоевать для неё. Забавно, она верит тому, что говорит, в то время как Соблазн не может объяснить, что совместной победы не было бы. Что поддерживая принятие им бааловского наследия она шла по пути потери потери собственной воли и, в конце концов, оказалась бы в рабстве. Что рисковала жизнью, чтобы стать рабыней чужой воли. Он не мог так поступить с ней. Не мог позволить любимой женщине исчезнуть, даже если бы это означало вызвать её презрение и обречь себя на сумасшествие.       — Минтара… — сильно сутулясь, Дурдж кое-как удерживает равновесие, опираясь одной рукой на грязную, исцарапанную столешницу, а второй пытаясь дотянуться до её лица. В конце концов дроу перехватывает её за запястье, подносит к губам.       Смерть не любит ждать. Даже богов, не говоря уже об их многочисленных отродьях. Ног и драконорождённого подкашиваются и он падает на мягкую траву. Бессильный. Издыхающий. Минтара следует за ним и нежно обнимает, как это было каждую ночь.       Тьма заволакивает сознание и бегущие от неё осколки разума собираются воедино, возвращая владельцу чуть больше осознанности. Соблазн пытается поблагодарить её. За смелость и хитрость, позволившую ей делать то, что он не смог. За то, что всё ещё любила его, несмотря на то, кем он стал. За то, что ты оставался с нами до конца. Но из его уст вырывается лишь хрип.       Минтара успокаивает его, притягивая к себе. Обнимает, стараясь делать вид, что она в порядке. И только по щеке стекает одна-единственная слезинка. Её липкая от его крови рука обводит линию покрытой роговыми выростами челюсти в прощальной ласке, за которой следует утешительный поцелуй. Её губы такие же мягкие и тёплые, как он помнит, а поцелуй долгий, медленный и нежны. Эльфийке всё равно, что его рот полно крови, часть которой принадлежит их сопартийцам, а между зубами застряли кусочки гниющей плоти. В этот прекрасный момент они снова только вдвоём. И нет ни богов, ни монстров. Ничего, кроме их любви.       — Надеюсь, ты обретёшь покой, — прервав поцелуй, Минтара резко вынимает лезвие из его груди, ускоряя приход смерти.       Её лицо, обрамлённое занимающимся позади них рассветом начинает расплываться и на мгновение Тёмный Соблазн снова становится самим собой. Всего на мгновение, и прежде чем слепая чернота забвения поглотит его, он успевает выдавить из себя:       — Спасибо за потрясающие прощальные слова любимая, — сарказм заставляет плачущую Минтару усмехнуться, сквозь слёзы.       Затем Тёмный Соблазн делает последний вздох и она, уронив голову ему на грудь, испускает долгий, горестный вопль.       Он уже не слышит этого. Пустые глаза, отражающие пламя зари, смотрят в небо, провожая освобождённую душу.       Ни одни из них и не подозревал, что замысел Баала всё-таки исполнился и в чреве дроу уже росло семя новой жизни.