Тёмное Влечение

      Все тюрьмы одинаковы. У всех рас, культур и народов тюрьма это всегда холодное, тёмное и неуютное помещение с каменными стенам и и железными решётками. Часто душное, плохо вентилируемое. Пахнущее, страхом, застарелым потом и безнадёжностью.       За свою жизнь Минтаре пришлось побывать как минимум в двух таких заведениях. Сначала — в Мензоберранзане, где пленников ещё и приковывали к стене в неудобных позах, чтобы те не выкинули чего нибудь неожиданного. Ну и не смогли отдохнуть между пытками. Когда принцесса дома Баэнрэ только начинала путь Ночной Стражницы одна из конкуренток оклеветала её и духовенство Паучьей Королевы решило испытать Минтару. Время, затраченное ими на подготовку ритуала она провела прикованной кандалами к стене, тяжело вися на саднящих запястьях и едва касаясь пола носками. Она не знала, сколько провела в той тёмной и грязной комнате, но оба запястья невыносимо болели, излучая такой жар, будто кожа на них была содрана начисто.       Потом пришлось ещё хуже — арестованной устроили проверку её истинных чувств, применяя змееголовые плетки и прочие инструменты дознания. Жрицы отнеслись к Минтаре с таким вниманием, что в конце она едва могла оторвать разбитую голову от алтаря. Однако каким-то образом ей удалось устоять и, несмотря на невыносимую боль, не оклеветать себя ложным признанием.       В темнице Культа, куда её отправил Кетерик, оказалось ничуть не лучше. Тёмно, сыро и тухло. На грязном полу скапливалась вонючая и затхлая вода, а выщербленные стены давно уже начала обрастать плесенью. Даже решётки уже насквозь проржавели.       К отвратительным условиям содержания прилагались ещё и пара тюремщиц, принявшихся ломать её психику. Применённые к ней ментальные техники Вопрошающих Сумеры и Джасин заставили Минтару скрючиться от боли, стоя на коленях и держась за голову. Стирая её личность, они не спешили, стараясь сделать процесс медленным и чрезвычайно болезненным. Похожим на пытку.       Свирфнеблинки обвиняли её не просто в провале миссии, но, ни много ни мало, в предательстве Абсолют ради жажды крови, разрушения и хаоса. Её разум рассыпался на части, от невыносимой боли и дроу раскачиваясь взад-вперёд, воя как раненное животное. Процесс стирания личности был почти завершён, и виски дроу уже раскалывались от голоса Абсолют, шептавшего ей:       …НЕ скрыться… ПОДЧИНИСЬ… отдайся…       Минтара уже видела иллюзию распахивающейся над головой круглой, утыканной зубами глотки, окружённой зазубренными щупальцами, нетерпеливо извивавшимися из стороны в сторону. Прежде чем поглотить её разум, Абсолют явила себя ей в облике пожирателя разума. Огромная голова в форме вытянутой луковицы закрыла всё поле зрения. Чудовищное лицо с тяжёлыми надбровными дугами, прячущими угольные очи во глазных впадинах, и растущей из носа парой щупальцев было отвратительно.       Будучи Ночной Стражницей Минтара однажды уже видела божество. Паучью Королеву, во время церемонии инициации. Ллос явилась к окуренной священным фимиамом девушке в обличье паука размером с гору. Неясно, но грозно вырисовывалась над беспомощной дроу, она стояла на длинных, почти бесконечных ногах, сверкая круглыми рубиновым и глазами. И это зрелище производило колоссальное впечатление. Ллос, показалась Минтаре злобной и ужасающей, но так же и божественно прекрасной.       Абсолют была иной. Совершенно. Её взгляд не просто пронзал, растворял заживо. Приикосновение воли вызывало тяжёлые страдания, означавшие разрушение разума, личности и души. От этой незавидной участи Минтару и спас Тёмный Соблазн. Тогда она пошла с ним, потому как что угодно было лучше ментального слияния с тварью, которой вручили свои жизни фанатики Культа.       Тёмная эльфийка благодарна спасителю по сей день. Поэтому и пришла сюда сегодня. Чтобы почтить память того, кто был могуч, но вместо того, чтобы возвыситься, пал ниже чем можно представить. Столь жалкий конец любимого наполняет сердце дроу чёрным и тягучим словно дёготь ужасом, приводя мысли в хаос. Обрывки воспоминаний, вызванные из глубин памяти мнимой знакомостью каземата мешаются с вопросами и опасениями, пока она идёт по коридору, громко стуча каблуками по грязному полу.       Никто не убирается здесь. Никто вообще не спускается сюда за исключением смотрителя, приносящего еду заключённым. Обитаемые этажи остались далеко позади. Наверху, там куда ещё проникал солнечный свет и дуновения свежего воздуха. Этот уровень уже полностью находится под землёй и погружён в о тьму, рассеиваемую редкими, чадящими факелами, дававшими больше вони, чем света. Камеры, мимо которых проходит Минтара, пустуют. Сюда не сажают даже насильников, растлителей и детоубийц.       Коридор с этими выродками, обезумевшие от длительного заключения и изоляции в компании себе подобных, дроу уже миновала. Они кричали звериными голосами,протягивая к ней скрюченные пальцы, пытаясь стянуть одежду и ей даже пришлось отсечь пару особо хватких рук. Однако ранения не только не утихомирили толпу, но привели её в ещё большее неистовство. Заключённые кидались на решётки камер, раня и калеча себя в попытках добраться до неё, а их вопли эхом звенели меж стен.       Здесь же царит тишина. Такая густая и плотная, что острый эльфийский слух улавливает даже падение капель воды с потолка.       …кап… кап… кап…       Почему-то они напоминают Минтаре о крови и этот звук нервирует. Точнее Ночная Стражница пытается списать на него свою нервозность, вызванную предстоящим свиданием. Тёмный Соблазн… осталось ли хоть что-то от личности драконорожлённого мужчины, в которого она влюбилась? Или посланное Баалом безумие уже полностью завладело им, не оставив и следа былой мощи и великолепия? Ответ на этот вопрос ждёт Минтару впереди — за решёткой камеры, расположенной в самом конце коридора.       Разумеется, Дурджа не могли у прятать куда-то еще, кроме самой дальней и самой тёмной из камер. И как бы ужасно это ни звучало, Минтара не может не испытывать гордости за возлюбленного. Потому что даже в этом акте отречения, в попытке спрятать его от чужих, а главное своих глаз кроется признание. Они боятся его силы. Поэтому и запечатал и там, откуда он не выберется.       Минтара говорит «запечатали», отказываясь акцентировать внимание на том факте, что Соблазн сам отправился в эту темницу, попросив местных тюремщиков заковать себя в самые крепкие кандалы, какие только найдутся. Это оскорбляет её мировоззрение.       С гулко бьющимся от волнения сердцем Минтара приближается к толстым прутьям решётки, отгораживавшей камеру от коридора, и останавливается на расстоянии достаточно безопасном, чтобы успеть отпрыгнуть, если обезумевший Дурдж вдруг бросится на неё. Горящий на стене факел мешает чувствительным глазам тёмной эльфийки перестроиться на темновидение и она вынуждена вглядываться в темноту, как подслеповатые жители Поверхности. Слух сейчас бесполезен — в камере пугающе тихо.       Драконорожнённый умер. Или спит, найдя временный отдых от терзающего его безумия. Минтара готова поставить на первое — изнутри несёт гнилью. Поговаривают, что пленника кормят только сырым мясом, так как есть что-то другое он уже отказывается.       — Ты здесь, любовь моя? — зовёт тёмная эльфийка, игнорируя холодок страха, заставляющий вздыбиться волоски на затылке.       Ответа нет но в темноте, в дальнем и наименее освещённом углу камеры вспыхивают раскосые красные глаза. Соблазн не умер и даже не спит. Медитирует, стоя на коленях и раскачиваясь из стороны в сторону, как умалишенный. Это зрелище должно быть отвратительно ей, но вместо этого вызывает жалость. Минтара пришла сюда ещё и затем, чтобы убедиться, что ничего больше не чувствует к глупцу, отказавшемуся от божественного наследия и добровольно отправившемуся в тюрьму, чтобы заточить Наследие Баала вместе с собой. Потому что она не может что-то чувствовать к неудачнику, который не только отказался от возможности завоевания мира, уничтожив бесценный Древний Мозг, но и не обрёл желанной свободы. Отдал всё, не получив взамен ничего.       — Минтара, — его хриплый, нечеловеческий голос напоминает рычание. Её любимый всё больше обращается в зверя…       …ну или просто слишком давно не говорил ни с кем, кроме надзирателя, приносящего ему свежую порцию сырого мяса.       — Ты разговариваешь? Хорошо. Я пришла убедиться, не до конца ли ты ещё потерял рассудок? — её слова звучат резко. Даже жестоко, но за ними скрывается боль женщины, так и не сумевшей полностью вытравить любовь из своего разбитого сердца.       — Хотел… напасть… на тебя… — то ли в шутку, то ли всерьёз рычит драконорождённый, с паузами выталкивая слова из глотки.       — И тем самым показать, что безумие полностью захватило твой разум? — ему тяжело говорить, поэтому дроу заканчивает мысль за него, получая короткий, дёрганный кивок. Движения Дурджа лишены грации. Резкие и непроизвольные, как судороги.       — Убей… меня… пожалуйста… — отчаяние в его дрожащем голос заставляет тёмную эльфийку вспомнить о сострадании. В уголках глаз набухают слёзы, которые она быстро смахивает рукой, не позволяя никому — даже любимому — увидеть её слабость.       — Уже просишь о смерти? — пряча боль за сарказмом спрашивает Минтара. — А не ты ли всего пол года назад хотел отдать себя, чтобы спасти всех остальных… уберечь этот мир от самой ужасной участи… ну так и что, стоило оно того? Скажи мне, стоило?       На провокацию Дурдж реагирует немедленно и жестоко, бросаясь на прутья клетки с безумной яростью. Чешуйчатое тело с грохотом ударяется о неумолимый металл, а рык драконорождённого оседает на лице Минтары влажным, пахнущим разложением теплом. Его страшно скрюченные пальцы оказываются в нескольких дюймах от её шеи, заставляя отступить. Пусть и всего на шаг.       — Поздно злиться, — спокойно говорит она, глядя как мужчина, которого на любит, рычит, навалившись грудью на решётку в попытке достать её. — На меня во всяком случае. Злись на себя. Из-за своей глупости ты теперь останешься в оковах, отрезанный от мира и его искушений. Перед боем с Абсолют ты сказал мне, что боишься стать рабом своих кровожадных желаний, а что теперь?       Бестрепетно глядя в алые, пламенеющие демонической злобой глаза драконорождённого Минтара заканчивает свою мысль.       — Страшишься ли ты до сих пор того, что таится в тебе? Забрал ли твой жестокий отец всё, кем и чем ты являлся когда-то?       — Я сдеру кожу с твоего лица, дроу, — рычит Тёмный Соблазн сквозь зубы. — Твоя кровь польются, в мою пересохшую глотку.       Звучит угрожающе. Если не обращать внимания на связную речь. Когда она только пришла, драконорождённый отделял каждое слово паузой. Как будто ему трудно было строить осмысленные предложения. Эта же фраза звучит чётко. Следовательно он не поддался ярости, а просто провоцирует тёмную эльфийку, надеясь, что она поможет ему совершить самоубийство Конечно, щаз!       — Ну это вряд ли любимый, — Минтара делает шаг вперёд, прямо в смертоносные объятья Соблазна. Демонстрирует презрение к опасности и неверие в сказанное им, в то время как её рука игриво шлёпает его по промежности обнаруживая там… выпуклость!       — Ого! Да ты твёрдый, как камень. Похоже, жажда убийства выжгла не все твои плотские желания, — агрессивная сексуальность в тоне и действиях дроу заставляет Дурджа отступить вне пределы его досягаемости её всунутой меж прутьев руки.       — Куда собрался? Мы ещё не закончили! — заявляет Минтара выкрикивая слова заклинания. Магия льётся с её уст струйкой бледно-фиолетового свечения, опутывая чешуйчатое тело заключённого. Завитки магической энергии переплетаются узором из звеньев, превращаясь в надёжные и прочные цепи, сковывающие Потомка Баал по руками и ногам, полностью лишая подвижности.       Ключ от камеры давно выброшен (или закопан под старым дубом). Её никто не планирует открывать, но тёмной эльфийке плевать на чужие планы. Достав из кошелька на поясе магический предмет, отпирающий любые двери, она входит в камеру.       Наблюдающий за ней Соблазн позволяет себе лишь нечленораздельное, сдавленное рычание — его вытянутые челюсти перехвачены мотком цепи, притягивающей их друг к другу на манер намордника, а её конец протянут между ними, чтобы заглушить речь. Он может издавать только неразборчивые звуки вроде рычания, ворчания и сопения. Ну или звенеть тяжёлыми оковами.       Сексуальные предпочтения у дроу весьма специфичны, а потому она знает толк в хорошей обвязке. Созданные с помощью магии цепи рисуют на снежно-кровавом теле драконорождённого весьма живописный узор, перекрещиваясь ромбами на груди и притягивая к телу руки, скованные запястьями за спиной. Ноги же пристёгнуты друг к другу так, что он и шагу ступить не может.       Минтара пользуется этим, проводя кончиком указательного пальца от подбородка вниз по шее и груди, задевая при этом тяжёлые звенья каждой цепи. Игриво оттягивая их, она словно пробует обвязку на прочность, постепенно пробираясь к месту, вызвавшему её первоначальный интерес. Но вместо ласк Дурджа ждет сильны тычок в живот, от которого он падает на задницу.       — Навевает воспоминания, не так ли? — Минтара ухмыляется, игнорируя рассерженное рычание драконорождённого и окончательно опрокидывая его на спину пинком. — Раньше тебе нравилось, когда я связывала тебя и колошматила плёткой.       Их взгляды встречаются разделяя приятные воспоминания о моментах эльфийского доминирования, включавших в себя крепкие верёвки, кандалы и намордники. Дразнящие ласки, нежное унижение и полную потерю контроля, позволявшую Потомку Баала отдохнуть от своего божественного Наследия, Предназначения и тёмных желаний, постепенно превращавших его в монстра.       — Пфофлафысфоуфскаяфука, — удаётся прошмакать Соблазну, но оскорбление только ещё больше раззадоривает эльфийку.       — Ой, вот только не жалуйся, — состроив недовольную гримасу отмахивается она, осматривая стены камеры с вывалившимися камнями и вделанными в них кандалами, висящими на цепях. Выбрав одну из них, она крепит браслет к сбруе на чешуйчатом теле.       — Не хочу, чтобы ты вырвался, если потеряешь контроль. Зачем нам так рисковать? — воркует дроу наклонившись и оставив поцелуй на кончике морды драконорожденного. В чувствительном местн между ноздрями, вырывая у того жалкое поскуливание.       Отстранившись с ухмылкой, она ложится на него сверху, прислонив голову к широкой груди и слушая, как биение сердца постепенно приходит в норму, а случайные спазмы мышцы, похожие на судорожные подёргивания, проходят. Почти полностью.       Они остаются в этом положении довольно долгое время, разделяя близость долгожданного воссоединения. Потому что все резкие слова, сказанные ими друг другу, были всего лишь бутафорией, прикрывавшей остатки гордости. Оставаясь жертвой матриархального воспитания Минтара не может вот так сразу признать, что всё ещё любит Соблазна, не смотря на добровольный отказ от наивысшей власти и падение в яму регресса и деградации. Ну а сам он понимает, что становится опасен и хочет, чтобы любимая убила его, положив конец мучения и бесплодной борьбе с неизбежностью. Но стоит им обняться, как всё это сразу теряет значение Маски спадают сами собой, оставляя влюблённых нагими друг перед другом, не смотря на скрывающие тела одежды.       И даже сквозь них Минтара ощущает ритмичное шевеление у себя на бедре. Томительный позыв к спариванию, остававшийся без удовлетворения слишком долго. Для столь сексуального существа даже проста близость женского тела наверняка была пыткой.       — Давай посмотрим, что я могу для тебя сделать, дорогой, — воркует она с усмешкой, ползая по телу драконорождённому.       Тёмно-серые губы дроу касаются его, то оставляя лёгкие как пёрышко поцелуи, то облизывая покусывая красную чешую.       — Любого другого мужчину я лишила бы достоинства только за мысль о чём-то подобном, но ты… — голос Минтары падает до громкости шёпота, становясь низким и хриплым, когда она склоняется над животом Соблазна, сдвигая в сторону край набедренной повязки. Настолько, насколько позволяют цепи, плотно притягивающие друг к другу его бёдра. Но так даже сексуальнее.       Тонкие пальцы тёмной начинают осторожно плясать вокруг заостренного кончика драконьего члена. Их подушечки аккуратно скользят по нижней стороне ствола, выводя дразнящие линии вдоль его ребристой длины. В конце концов женская ладонь обхватывает выпуклое основание, мягко подталкивая эрекцию драконорожденного к полному возбуждению. Выдавливает с кончика члена струйка предсеменной жидкости. Дурдж издаёт хриплый звук, похожий на одобрение, давая остроухой знак продолжать.       Уголки губ Минтары приподнимаются в резковатой улыбке. Она наслаждается его беспомощной зависимостью и усиливающейся потребностью, которую может удовлетворить только её хрупкое, в сравнении с его собственным, тело. А главное, что сейчас она может оставить Потомка Баала довольствоваться тем, что сама даёт ему, без возможности сопротивляться или даже протестовать.       Возбуждённая полнотой своей власти эльфийка мучает любимого рукой, нежно целуя шею, грудь и живот при этом. Она кружит над его телом, как бабочка над цветком, мучительно долго не переходя к трапезе. Ну а когда всё-таки добирается до промежности, обжигая дыханием обнажённую головку члена, Соблазн испускает мученический стон облегчения. Преждевременного, к сожалению, поскольку даже сейчас Минтара не спешит приступать к делу, медленно-медленно приближая губы к его головке.       Поцелуй, приземлившийся в самый её центр, заставляет драконорождённого вздрогнуть. И это приятная судорога не имеет ничего общего с уродливыми конвульсиями мышц, которые вызывало у него безумие. Воля Баала и его гнев отступают под натиском ощущением, вызванных медленным скольжение женского языка, описывающего концентрические круги по его набухшей плоти.       Узник грязен. У него нет возможности нормально помыться за пределами того ведра воды, которым раз в неделю плескает в него тюремщик. Однако же он не человек и не эльф, а дракон. Пусть и только наполовину. Соблазн не потеет, поэтому и запах у него непривычный, напоминающий о старой змеиной коже. А солёный вкус предсеменной жидкости не кажется ей неприятным.       Смакуя его Минтара улыбается, ощущая как он дрожит под её ласками, бессильно натягивая сковавшие тело цепи. В прошлом, когда они игрались с верёвками, истомлённый долгими ласками Соблазн частенько разрывал путы в самый неподходящий момент и набрасывался на неё с поистине демонической страстью. Но созданные магией оковы не разорвать простым мускульным усилием. Поэтому сейчас он вынужден смиренно терпеть её безжалостное обхождение. Это распаляет тёмную эльфийку сверх всякой меры.       Взяв головку члена в рот, она вызывает у драконорождённого громким стон удовольствия сквозь цепной кляп. Сладко, но этого недостаточно. Поэтому, быстро обведя кончик языком она принимается покачивать головой, издавая сосущие звуки. Ласкает покрытый чешуёй член, забирая в рот всё бо́льшую его часть. Поглощая до основания, кивок за кивком, пока он не касается горла.       Соблазн издаёт сдавленный рык, силясь разорвать цепи на запястьях. Схватить за голову и начать двигать, яростно насаживая на себя в жажде освобождение. В иной ситуации прикосновение когтистых пальцев к её чувствительным, острым ушам может быть даже было бы приятным, но сейчас… Слишком рискованно. Её любимый балансирует на грани безумия и внезапный прилив приятных ощущений запросто может его за эту грань подтолкнуть. Обезумев же, он без труда пробьёт её голову членом насквозь.       Образ чешуйчатого достоинства, торчащего из её затылка как кол и щедро политого её кровью и мозговым веществом, стекающим по его стволу как густое, вишнёвое варенье, слишком ярок, чтобы Минтара решилась на риск. Поэтому, оставив возлюбленного биться в оковах, она вцепляется пальцами в его чешуйчатые бёдра и ме-е-едленно отстраняется, позволяя густым струйкам слюны тянуться от его члена к её высунутому языку. Контраст между приятно-тёплым пленом её рта и холодом внешнего воздуха — лишь часть любовной игры. Остановка перед следующим погружением, которое на заставляет себя долго ждать.       Одарив член ещё парочкой поцелуев, дроу принимается нежно посасывать головку. Её язык снова и снова обвивается вокруг кончика, пытаясь выманить ещё больше жидкости. Красные глаза закрыты — не от удовольствия, от сосредоточенности на его удовольствие. Чтобы порадовать любимого она без колебаний берёт его в рот до основания, лаская со всей страстью. Волны экстаза заставляют Соблазна неосознанно выгибать бедра, проникая при этом глубже в рот Минтары. Та никак не реагирует на его жалкие потуги, ограниченные привязью и просто продолжает двигать головой вверх вниз по длине, энергично обсасывая его.       Когда отвыкший от женской ласки Соблазн оказывается в преддверии оргазма, жестокая любовница снова выпускает его изо рта, оставляя блестящий от слюны член раскачиваться и пульсировать в болезненном разочаровании. Горячий минет в подземелье — максимум, который они сейчас могут себе позволить. Минтара ни за что не пустит Соблазна в свой живот, пока есть риск, что он может наполнить её бааловой икрой. Не станет рисковать будущим дочери (а у неё — наследницы Первого Дома Мензоберранзана может быть только дочь) ради удовольствия. Поэтому старается растянуть процесс на подольше. Ценой сладких мучений Дурджа.       Последний рычит уже не разочаровано — агрессивно и, судя по взгляду, готов схватить её за волосы и натягивать до тех пор, пока она не задохнётся членом. Но цепи решают всё и бедняга остаётся на прежнем месте, страдая от сверхстимуляции. В конце концов Минтара всё же позволяет ему кончить, крепко держа за бёдра и проглатывая каждую извергнутую им, липкую струю.       Когда он перестаёт рычать и дёргаться она медленно снимает рот с его члена, не без последнего лизка и… разрушает заклинание. Цепи истаивают завитками сиреневых вспышек, но Соблазн и не думают бросаться на дроу или делать что-либо.       — Минтара… помнишь, ты пообещала перерезать мне горло, если безумие Баала поглотит мою душу, — произносит он после довольно продолжительного молчания, но вытирающая уголки рта эльфийка лишь фыркает, гибким движением поднимаясь на ноги.       — Твоя душа ещё не смирилась и борется. Лучше отдыхай, ты это заслужил, — с этими словами она выходит, запирая камеру.       Не говорит, что будет искать способ спасти любимого, сняв с него отцовское проклятье. Надежда опасна. Особенно для узника. Уж Минтара-то знает это как никто другой. Не говорит и о том, что ей жаль шести месяцев, потраченных на попытки забыть его.       Вместо этого она произносит всего одну фразу:       — Жди меня и я вернусь, — и это значит больше тысячи пустых клятв. Потому что прильнувший к решётке Дурдж знает: эта женщина не остановится, пока не найдёт способ спасти его. Или же вернётся в темнейший час, чтобы избавить его от мучений.