IV Гедонист. И умертвите земные члены ваши

«Может ли кто взять огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его? Может ли кто ходить по горящим углям, чтобы не обжечь ног своих?»

Ветхий завет

Притчи 6:27-28:

Десница. Шуйца.

Десная: Средний палец — рубиновый перстень; Мизинец — двустороннее колечко (личико/череп). Шуя: Указательный палец — перстень с синим сапфиром; Средний палец — кольцо-шкатулка; Безымянный палец — перстень с лазуритом; Мизинец — перстень с чёрным октагоном. Утро того же дня. Женский дом хозяйки Коллеты. 1179 год Сквозь густую зелень кустов, гранатовых деревьев и финиковых пальм солнечный свет частой и мелкой дробью рассыпа́лся по поверхности воды, камня и плитки. Он, казалось, плавил высокие белые колонны, как свечи. Лучи касались и без того обласканной солнцем кожи, чёрные змейки волос прилипали к мокрой спине. Из-под лёгкого открытого платья показывались полосы и белые пятна — те части, которых солнце не касалось. Бассейн, выложенный чёрной плиткой и наполненный розовой водой, в которой лениво полощутся ноги А. Женщины жужжали. Поджариваясь под ярким солнцем, они образовали на выложенной плитками жаровне что-то вроде ожерелья из пылающих тел вокруг Жанны — девушки среднего телосложения с длинными кудрявыми волосами цвета песцовой шубки — и сидящей рядом с ней А. Та, правда, больше воспринимала их слухом, а не зрением: игра воды вокруг её ног занимала её больше, она ловила пальцами ног лепестки, вяло проплывающие по поверхности воды. Среди девушек она называла это обязательной ловкостью и изяществом. — Дорогая, — обратилась А к Жанне, — ты пропустишь редкостный случай, событие, какого не бывало! — воскликнула А. — Сегодня малый военный корабль бросил якорь в порту. Высадился некий франкский рыцарь, а барон Рено пригласил нас украсить их вечер. О, если бы ты видела экипаж! А капитан — сущий Дионис! Три дня здесь будут обеды, вина, танцы и разные забавы… — А захлопала в ладоши. — Он будет вдвоём с Рено? — спросила Адда, высокая, с густыми чёрными волосами. — Нет, с ним будет ещё кто-то: может, рыцарь, или какое-то знатное лицо. Колетта не вдавалась в подробности, а я и не выспрашивала. А перевела взгляд на Жанну. — А ты чего молчишь, Жанна? И не стыдно тебе, что у тебя одной из всех нас нет ни серёг, ни ожерелья, ни тонкого шёлкового платья? Вот если б ты нашла такого любовника, как Рено... — с раскованной и нескромной усмешкой произнесла А. Оторвав наконец взгляд от воды, она поднялась, встала на краю бассейна, зевая и потягиваясь. — А что твой безземельный, второй сынок барона, он ещё ни разу не дал тебе ни платья, ни благовоний. Всё у него предлоги да обещания и многое тому подобное, мол: «Если только отец…», «Как только я…» — Но зато он красивый и безбородый, говорит, что любит меня. Я возлагаю на него большие надежды. Если бы только его отец умер! А Рено, говорят, не имеет красивой внешности, — ответила Жанна, не поднимая взгляда на А. — Ах, Жанна, такие-то больше всех и платят, а твой красавец — что? Только и может, что быть красивым. Право, ты останешься без любовников и будешь так скромна и наивна, будто ты не куртизанка, а некая послушница. Но оставим это. Сегодня пирушка у Рено. — А медленно повернулась и, качая бёдрами, направилась в дом. — Смотри, что он мне дал к празднику! — вскрикнула она на ходу и, подняв руку вверх, затрясла запястьем, на котором красовался браслет с огненно-красными камнями. Её роскошь и беззаботная праздность казались чрезмерными. И всё, говорило, что у этой девицы нет другой мысли и других занятий, кроме как разыскивать существ желательно старшего возраста, низменных привычек и взглядов, чтобы соблазнить их и получить покровительство, желательно того, кто выше по чину и званию. — Ты, Жанна, не обращай внимания на то, что она болтает, — сказала Адда. — Она хвастается. На самом деле она не стоит и десятой доли того, сколько мнит о себе. Снимет она серьги да ожерелья — и что от неё останется?! А вот о с воём покровителе тебе всё же стоит задуматься… Вечер. Дом клирика И солнце ползло к горизонту, удлиняя тени, заливая всё густым янтарём, и всё готово было застыть. Звон колоколов после вечерней службы глушил доносящиеся голоса и мелодии из дома богатого клирика. Дом, который ограждён высоким забором из куркара, выглядел неприметно. Но стоило зайти во двор, как в нос ударяло изобилие дивных благовоний и курений. Сладкий дым стручков, проползал даже в самые узкие щели. И тот, кто увидит хоромы, плиткой вымощенные, светом сияющие, позолотой блистающие, — тому, в меру возможного, захочется стать частью этой праздной красоты и покоя. Или с тщательностью всё окинуть своим взором и предаться удивлению. Или из зависти замолчать. Что же служило искушением смотрящего и что в его глазах возвышало стены дома? Дом был оцеплен двойным оцеплением. Охраны было больше, чем когда-либо. Гости и виновники торжества заплыли во двор, окружённые свитой. Король опоздал, ненадолго, но всё же опоздал, впрочем, как всегда… — Ги знает, кто перед ним. Хозяин нет, думает, что Вы один из тех, кто прибыл с Лузиньяном. Я надеюсь, Вам понравятся развлечения. Наслаждайтесь, государь, забудьте меру, — тихо сказал Рено. Бодуэн только кивнул. Тот был одет щеголевато, в дорогие одежды окрашенные киновари. — Адда, с чего бы столько охраны? Неужто наш новоприбывший — такой важный сеньор? — шепнула А. — Похоже на то, стоит присмотреться… — так же шёпотом ответила Адда. Завидев Рено и гостей, девушки оживились, пуще всех оживилась А. — Приветствую Вас, дорогой Рено! — сказала А, нарочно поправляя браслет, чтобы сверкнуть камешками. Подтянулись и остальные девушки поприветствовать гостей дома. — Монсеньор, Вы великолепно выглядите… — …Достопочтенный Ги. — Надеемся, наши услуги Вас порадуют. Взгляд А задержался на красных одеждах Бодуэна.

«…Странно, одет он совсем не так, как Ги, хотя прибыли они вместе…»

Она поглядывала на руки молчаливого гостя, ища в них хоть что-то, говорящее о его принадлежности.

«…Четыре штуки на левой, а на правой…?»

— Дорогие гости, прошу за мной. Комнаты готовы, а для свиты накрыто в малом зале, — монотонно произнесла А, приглашая гостей. Говоря это, она искоса глядела на Адду, что то перебирала, то разглаживала складки платья. У самого входа их встретила низенькая темноволосая девушка, сгибаясь в поклонах и прижимая руки к груди. Как только гости вошли в дом, запах благовоний смешался с чем-то другим. Но дело было в том, что запах этот не изящно подчёркивал присутствие, а сифонил, резкими вспышками. Гость в красном не вошёл, а вторгся, превращая дом в своё гнездище.

«…дорогие ароматы, и такое обилие…» — подумала А.

— Чудесные масла, монсеньор, — протянула Адда. — Чувствуется благородная амбра. — Чистая эссенция. Но тебе ли понять всю глубину сего аромата и его филигрань?! —ответил Бодуэн А зло зыркнула на Адду. Девушка вела их по длинным коридорам, сквозь запах горячего пара купальни и масел, потом остановилась перед какой-то дверью и снова чуть ли не перегнулась пополам. В покоях царил полумрак, дым благовоний лез в решётчатые окна, подсвечивался лучами закатного солнца. Массивный резной стол был уставлен всевозможными изысками: сыры с цукатами, засахаренная айва, шарики марципана, гроздья белого и чёрного винограда, инжир, кипрские вина, миниатюрные пиалы с пряностями. Стояли и привычные глазу устрицы, но в левом углу стола, на блестящем подносе, лежали… — Обратите внимание, дорогие гости, — воскликнула А, указывая рукой на блюдо, — морские ежи, дар от дома и нашей хозяйки Коллеты, к вашему столу. — А отошла в сторону. — Вот так, Ги, у нас гостей встречают, куда вашему Франкоруму, такие изыски, — сказал Рено, глядя на Ги. — Я весьма благодарен и премного обязан вам за столь пышный приём. — Керкилас! — громко произнёс Бодуэн. Адда и А переглянулись, пытаясь скрыть усмешки. Он сунул слуге монеты: — Выбери себе кого-то по вкусу, и сгинь отсюда! Слуга — смугловатый мужчина с копной мелких, жёстких кудрей — расплылся в улыбке, поклонился и удалился в малый зал. — Скучала? — Рено приобнял А за талию. — Конечно, господин! — А выгнулась в спине и положила руку ему на грудь, сверкая золотом браслета. — Глянь, какая! Настоящая женщина! — Рено торжествовал, откровенно любуясь юной куртизанкой. — А теперь мы с господами поговорим. — Рено указал девушкам на выход. — Приятной беседы, нет ли каких пожеланий? — спросила Адда. Рено отмахнулся, девушки покинули комнату. — Ты что творишь! — Адда схватила А за руку и притянула к себе. Серьги и браслеты зазвенели. — Мы договаривались, что встречать гостей буду я! — Тише, Адда. Тебе так хочется понравиться кому-то из гостей? Они сами решат, с кем провести вечер, ещё два дня впереди. К тому же Рено уже за меня заплатил, к другим гостям я не подойду. А те двое — молодые, хорошо вышколенные, и один из них непременно обратит на тебя внимание… — произнесла А тоном, каким обращаются к обиженному ребёнку. — Я видела, на ком был твой взгляд. Не думаю, что Рено это понравится. — А я не думаю, что он вообще что-то заметил, — заключила А с видом полного простодушия. — А если окажется, что тот монсеньор в красном будет щедрее Рено? — язвительным тоном процедила Адда. — Тогда, милая, у меня будет ещё один щедрый и молодой любовник. Давно я с молоденькими не делила ложе… — промяукала А. — Разумеется, — неожиданно уступила Адда. Она сложила губы в улыбку, на этот раз учтивую, спокойную, и вернулась в прежнее положение. Но не успокоилась. — Ладно… можешь взять у меня любое украшение, какое тебе понравится. — И даже те серьги? — Адда… — А легонько толкнула ту в бок и спокойно закончила: — Хорошо, бери. — Настолько не хочешь мне уступать? — Не хочу! К тому же Колетта нашла для тебя хорошего мужчину. — Вот это новость! И кого же? — О… это очень богатый барон… — Как Рено? — Не перебивай. О-очень богатый, я уверена, ты такого никогда не встречала: изящный, величественный, орлиный нос, глаза чёрные, пронизывающие… — А растянула последнее слово с намеренной раскованностью. — И волосы, как у нас с тобой, чёрные, но с серебром. — Седой, значит. Старик! — Какой старик! У него самый подходящий для тебя возраст! — Как это ты его ещё не соблазнила?! — поддела её Адда. — Всё честно, Адда… А где наша Жанна? Пойдём к купальне. — Давай быстрее, а то вдруг позовут. Девушки пошли по коридору к купальням. — Ты слышала имя того слуги? — Это бесстыдство, как его вообще на службу взяли? И смех девушек сливался с игрой свирели и лиры. — Партия Раймунда и Ибелинов — сущий бардак, вы согласны? Он решил, что будет править, как во времена регентства. — Соглашусь. Из писем моего брата о положении дел мне стало всё предельно ясно. Но сначала я помыслил, что это неправда, — ответил Ги. — Правда. Государство на грани, люди ещё не отошли после поражений. Партия Раймунда строит заговор, эти ублюдки сарацины, а папство в десять раз хуже. И совсем нет денег... Я могу получить деньги, если стану пресмыкаться пред высшей курией. Или если обложу церковь податями. Но я не хочу бодаться с ними очертя голову, как это делал мой отец. — Очертя голову — это хорошо, — ответил Рено, пережёвывая крупный кусок сыра. — Ветреность и нахальные выходки тогда были приемлемы, но не теперь, нужно сменить тон. Я хочу, чтобы ты был рядом, Рено. — Это честь для меня, — подняв кубок вина, сказал Рено. — А ты будешь в совершенно новой роли, — Бодуэн ткнул пальцем в Ги. — Вассалом, государь? — И не только. В совете высшей знати, будешь рядом с братом, и хорош притворяться благочестивым, Ги. Все мы прекрасно понимаем цель твоего прибытия, — ответил Бодуэн. — Я обязан вам, государь, — сказал Ги, положа руку на сердце, и кивнул. — А где сейчас госпожа Аньес? Она в Акре? — продолжил тот. — Нет, двор в Иерусалиме, в скором времени должны прибыть, — ответил Бодуэн. — Так что там Раймунд? — спросил Рено. — Он тщится провести своих людей, используя мою сестру. Я перехватил их письма с Ибелином: тот задурил ей голову так, что она сама говорит ему о женитьбе. — Он что, хочет женить пленника Ибелина на Сибилле? — Именно. — А что говорит госпожа Аньес? — спросил Ги. — Ничего она не говорит пока. Дело в том, что сестра не сказала о письмах ни мне, ни матери. — Ибелин даже записку прачке не может написать. — Тем не менее, Рено. — Хоть выкупа не предлагала? — Из моей казны? Нет! — Бодуэн взял устрицу: морской вкус, йод, но его перебил привкус железа, он скривился. — Но я уверен, что Балиан попечется за него, — заключил он. — Балиан-то пристроился хорошо: был вассалом, а теперь… королевская семья. Пытались они выкуп собирать, но сумма огромная, — сказал Рено, наливая вино. — Рено, налей мне вот этого, — он указал на кувшин с белым вином. — Его не сахарили, устрицы нужно есть только с ним. Иначе вы не почуете истинного вкуса. И он съел устрицу, запив вином, и, откинувшись на скамье, положил пустую раковину на блюдо. — Отменные устрицы, Рено. Ги? Как вам? — Недурны, меня больше интересует вот эта диковина, — Ги указал на ежей. — Сейчас вскроем, — ответил Бодуэн, доставая нож. — Вот попомнишь мои слова, Рено: Балиан поплачется Марии, и сумма для выкупа будет собрана за день-другой, — сказал Бодуэн, вскрывая по кругу панцирь морского ежа. — Держи, Ги, и смотри, чтобы тебе в рот не попало вот это чёрное месиво. — Благодарю, ваше величество. Ночной ветерок задул в покои, и стручки благовоний задымились с новой силой. Бодуэн разглядывал простой дощатый пол, резные деревянные колонны и нитяную ширму.

«…Золото, слоновая кость, на земле не видел ничего столь прекрасного».

Рено привстал с места, поправил мотню. Ги продолжал расковыривать ежа, отделяя оранжевую икорку от чёрной субстанции. — Я ненавижу их всех! — неожиданно сказал Бодуэн, встав с места, выдернув палицу из пояса Рено. Зажал её ногами и расшатывал руками возвратно-поступательными движениями. — И фламандского грубияна! И ромейского дурака! — Вольнодумец! Ладно, сказано хорошо, но Вы их простили? — Нет, Рено, и никогда не прощу. Будь оно так, как я планировал, ничего бы из того, что творится сейчас, не случилось. — Истинно!!! — вскрикнул Ги, ликуя. Кувшины с вином потихоньку пустели. Разговоры скатились в примитивно-низменую болтовню: ни тебе фантазий, ни тебе реального перевозбуждения крови. — Разговор не идёт, — констатировал Бодуэн. — Не идёт, — согласился Рено. Три девушки вошли в покои, за ними плелась та же темноволосая девушка с подносом. Гость в красном приковал взгляд к ногам А. Звон монет на браслетах напоминал звук мелкой ракушни на берегу. — Дорогие гости, желают развлечений? — тихим, хрипловатым голосом спросила А. И двери послетали с петель, и задрожали стены, и огоньки свечей хохотали и пожирали её тело. Волнует, забавница. Девушки расселись. А сразу же начала виться вокруг Рено, время от времени поглядывая на Бодуэна и на сидящую рядом Жанну, к которой тот, видно, не испытывал ни малейшего интереса.

«…На правой два, и четыре на левой. Шесть! Все золотые…»

— Милый Рено, кажется, вы что-то обронили. А выгнула спину и, наклоняясь, дотошным взглядом посмотрела на Бодуэна, а затем исчезла под столом. Только её рука скользнула по столешнице, крепко уцепившись за край. Мужская рука потянулась к кубку с вином. Пальцы в устричном соке скользнули по ножке сосуда. Бодуэн снял с мизинца кольцо, золотое, и пытался натянуть его на соседний палец. Дым благовоний проникал в расщелины на нитяной ширме. Щебетание Жанны и монотонная речь Адды скрашивали напряжение. И Бодуэн неожиданно рассмеялся. Этот смех немного смутил А. — Господа, желаете взглянуть на танцы? — спросила Адда, наполняя кубки вином. Рено указал рукой на центр комнаты. — Танцев! — вскрикнул Ги. Девушки начали свой танец. — Так когда же прибудет госпожа Аньес? — ёрзая на месте, затараторил Ги. Не услышав ответа, он повысил голос. — Вот это танец! И сколько же они берут за этакие выкрутасы? — Поболе, чем мы с тобой, вместе взятые, — ответил Рено. — А вот эта, — он указал на А, — Не даст заснуть, до чего ж хороша, сука… — Сухопарая, — с тоскою в голосе сказал Ги. — Жирненькую бы мне. —Смотри, не зевай, пока я жив, а то она у меня тоже с гонором, — потом захочешь, да поздно будет. Бодуэн слышал, но не воспринимал их. Он был полностью пленён босоногим танцем одной из куртизанок. Не отрывая взгляда от ступней А, увенчанных массивными браслетами, он про себя отметил, что главная их функция вовсе не ходьба, и самое главное — от пальцев до бёдер они созданы только для наслаждения.

«Как красиво бы смотрелись рубины на её коже, и того будет мало…»

Закончив танец, А прислонилась к ширме, бессильно раскинув руки, и напоминала собой какое-то странное распятие. А и Адда переглянулись, и каждая села не так, как сидели до этого. Жанна подсела к Ги и начала расспрашивать его о подробностях его жизни. Тот сочинял на ходу благородные байки. Жанна хлопала глазами и прикрывала рукой приоткрытый рот. Адда подливала всем вино, наполняя кубки до краёв, что являлось дурным тоном, но весь амбьянс настаивал на чрезмерности. А присела рядом с гостем в красном и медленно, маленькими глотками пила вино. Томно вздыхала, ставила кубок на стол. Потом опять отпивала немного. «…Ты что, нем? Сколько мне ещё сидеть здесь извиваться? Не заговорит — пересяду к Рено…» Затем она потянулась к устрице. — Ах, что за устрица… — с придыханием произнесла А. Всосала устрицу, поднесла к губам кубок… Гость в красном резко придвинулся к ней и остановил её. — Ты делаешь мне больно… А медленно повернула к нему голову, опустила кубок на стол и посмотрела вопросительно. — Их нужно есть не с этим вином. Всё от сорта зависит, и если ты станешь есть их, запивая вот этим, то, боюсь, удовольствия не получишь. Он подставил ей свой кубок. Кончики его длинных пальцев коснулись её платья и, подняв его наискось, обнажили левую ногу. — И не держи их сомкнутыми. И его руку резко смыло с её ног. Она чуть развела ноги. — Монсеньор, вы, должно быть, сведущи в винах. — Сведущ… У меня есть виноградники. «Когда ж ты мне что-то предложишь…» — Мне хотелось бы, чтобы ты подарила мне свои ноги. — Подарила? — А улыбнулась, развернувшись к нему. — А что вы подарите мне? — То, что есть у меня, но чего нет у тебя. И я дам тебе это, но с уговором: ты возвратишь мне это обратно. Не совсем понимая, чего он от неё хочет, она решила не отказывать. — Ты не должна отдавать всё одному человеку. Я получил твои ноги — на сегодня этого достаточно. Рено получил твой рот. Остальное тело — для другого случая. «Неужто, — спрашивает она себя, — ему хватило тех жалких прикосновений к моей ноге?» Какое-то мгновение она даже ненавидит его Гул голосов и смех перебивают её мысли. Разговоры гостей достигли апогея сальности: переливались из пустого в порожнее всякие пошлости, затасканные фразы — более раскованные, однако ж ограниченные. Ги распылялся о выдуманных достижениях и похождениях. Рено уже не обращал внимания на А — комментировать россказни Ги ему, видно, было интереснее, чем окружение женщин. — …Позвольте, Ги, — горячо заговорил Рено, — ты слышал, да, может, и не дослышал. Я тебе поведаю, как всё это дело было. — Рено, при дамах… — При дамах? А пускай эти дамы заездят меня до смерти! Всё равно умрём, так пускай уж лучше так. — Жена, восседающая на муже... Рено, а как же честная поза? — с ехидством произнёс Бодуэн. — Я вас не узнаю. Неужто до ваших рук дошла покаянная книга? — Даже не прикасаюсь к сему непотребству. Как говорит мой друг Рено, всё равно умрём. Рено засмеялся и похлопал себя по колену. — Остроумец! Я ж и говорю. Бодуэн принялся вскрывать ежа и заговорил, не глядя на А: — Я бы весьма желал, чтобы высшей добродетелью почитали страсть к красоте. В том и заключено всё. Всё, что красиво, — истинно.

«Боже мой, когда ж это всё закончится, сколько можно трепаться…»

— Бедный бог, — сказал Бодуэн. А поняла, что беседа направляется к иным высотам. Она призадумалась. Как ей ответить, чтобы остаться в тоне этого дома и в то же время не кинуться слишком откровенно навстречу намерениям гостя? «В итоге же я пришла сюда распутничать, а не вести учёных бесед», — сказала она себе. Переведя взгляд на ежа, заговорила она об икре, со своей очаровательной манерой переводить темы. Взяла нож, оставленный кем-то на столе, и разрезала ежа, и зарезала… Некоторое время они говорили на гастрономические темы. — Рено, так когда же прибудет госпожа Аньес? Вы так мне и не ответили… — спросил Ги уже в который раз. — Я не ведаю, но думаю, на днях. У Ги от жирка заблестели тонкие усики. Тонкие чёрные усики. Женский дом хозяйки Коллеты, ночь Адда вошла в комнату А, нежно проведя пальцем по столику, где лежала большая шкатулка, набитая украшениями. — Он не столь обворожителен, каким он нам мнился. Сплошное чванство! Он мне показался краснобаем: произносит фразы и слушает их сам, ему и слушатели-то не нужны! Мне, по крайней мере, показалось, что он интересуется только самим собой, — громко произнесла А, сидя на краю кровати, поджав ноги к груди. — Не пытайся соскочить. Ты мне обещала, не забудь! Ты теперь связана словом. — Да отдам я тебе эти серьги. А скорчила при этом такую презрительную гримасу, что Адда даже немного устыдилась за себя. — Надеюсь, ты теперь не собираешься улизнуть от него? — Не знаю, он несёт невесть что. И при этом не дал мне ни одной монеты. Ах, Адда, лучше бы я отдала его тебе, так и серьги были бы при мне, и голова не так забита, — А откинулась на кровать, широко раскинув руки. — Ишь ты, какая привереда! Но согласись, ты ему приглянулась, — Адда села рядом с А на край кровати. — А почему ты думаешь, что я пришлась ему по нраву? — оживилась А, приподнявшись на локти. — Я допускаю даже, что ты была с ним весьма благосклонна, — произнесла Адда так, будто уличила А во лжи. — Может, поделишься опытом, дабы и мне не оплошать? — рассмеялась девушка — Ну, разумеется. Но ты хотя бы согласна, что я успела узнать его куда лучше, чем ты, — А подползла поближе к Адде и положила голову ей на плечо. — Ты поступишь верно, если поменьше станешь говорить пошлостей. Он от них в ужас приходит, — иронично рассмеялась А. Адда встала с постели и подошла к столику со шкатулкой. — Как там Рено? Всё ли утихло? — спросила А, стягивая с себя платье. — Всё как обычно: заснул, и этот молодой Ги подле него. Ими занималась Жанна. — Ими? Обоими? — откидывая ногой платье, А удивлённо округлила глаза. — Да. Наша непорочная дева, что только и делала, как вздыхала о любви. А расхохоталась и принялась снимать прядки накладных волос. Адда рылась в шкатулке, отыскивая заветные серьги.

***

Детские руки шуршат по шкатулке, пытаясь что-то найти.

— Адда! — вскрикнула А и подбежала к сестре. — Ты что роешься в моей шкатулке? Это мне отец привёз, не тебе!

А начала тянуть сестру за руку, но безрезультатно.

— Он тебе постоянно что-то привозит, а мне тоже понравился этот браслет, у тебя их и так полная шкатулка!

— Отойди, не дам я тебе браслет! Это мой любимый!

— Ага, тогда я скажу отцу, что видела тебя за сараем, и расскажу, чем ты там занималась.

А начала толкать Адду и трепать её за одежду, пища и визжа. На крики пришла мать:

— Адда, что происходит? Быстро угомонитесь, иначе пойдёте виноград перетаптывать! Обе!

Девочки отцепились друг от друга. А, переведя дух, поправляя волосы, сказала:

— Не говори отцу и матери, я дам тебе любой браслет, какой захочешь, только не рассказывай.

— Хорошо, не расскажу.

А замялась, скользнула рукой за шкатулку, схватила что-то и запрятала за спину.

— Адда, ты мне поможешь?

— Что делать?

— Обрежь мне волосы! Вот так, — А указательным пальцем провела по лбу выше бровей, — это как у Клеопатры. — И показала ножницы Адде.

— Тоже мне Клеопатра! Куда резать, у тебя волосы редкие.

— Молчи и режь, только старайся ровнее…

Руки Адды резким движением чикнули волосы сестры.

— Ты видела рисунки с Клеопатрой?

— Видела, на уроках, — язвительным тоном ответила сестре А.

Пальцы Адды сильнее сжали ножницы, она отрезала ещё, пытаясь выровнять неровные края.

— Получилось? Ну как я тебе? Настоящая Клеопатра? — А прошлась по комнате, гордо вздёрнув подбородок. Неровно обрезанные волосы топорщились, и чёлка была значительно короче, чем нужно.

— Вот представь только: я иду, вокруг меня прислуга с огромными опахалами, и драгоценности, изумруды, рубины рассыпью… и всё к моим ногам. — А легла на пол и вздохнула. Адда легла рядом и сказала:

— Только не говори маме, что я срезала, скажи, что сама.

***

Створки дверей грюкнули, нарушая тишину королевских покоев. Бодуэн начал мыкаться от двери до окна, скинув верхний слой одежды прямо на пол. — Керкилас, где все? Где Иоанн? — Ваше величество, поздняя ночь… — слуга засеменил вокруг Бодуэна, всучил ему кубок вина. — Я ведь однажды хвалил тебя за прямоту. — За это вы меня и наняли, государь. — лицо слуги скривилось в самодовольной ухмылочке — За это я могу тебя и пустить по миру, и ты сдохнешь в канаве, и такой, как я, уже не перекупит тебя…А теперь приведи мне Иоанна! Керкилас удалился за дверь. Бодуэн, опираясь на стол, отпил вина, гоняя его во рту. Нескромная мысль выдавила на его губы подобие улыбки — оно появилось на миг и исчезло. Смутное беспокойство поднялось в нём. Кубок со звоном опустился на стол. Дверь опять распахнулась, в покои залетел Иоанн. — Ваше величество, — камергер поклонился, — что прикажете? — Иоанн, на завтра — брадобрея, и пускай купальню приготовят, как я люблю. Я должен быть чистым! — Будет исполнено, ваше величество. Иоанн подошёл к Бодуэну и начал снимать с него остатки одежды. — Керкилас, расстелить кровать! — Иоанн, сходи завтра в церковь. Перед глазами какие-то миражи, и чего-то хочется… — Тот блаженный всё-таки сглазил вас, государь. Бодуэн ничего не ответил. Слуга толчётся вокруг кровати и стягивает атласные розовые ткани, которые пользовались славой среди девок, и в том числе той, которой…