IV Гедонист. И умертвите земные члены ваши

Всегда въ миръ бы́лъ наблюдателемъ, а не участникомъ.

Отсюда такое томленіе.

Десница. Шуйца.

Десная: Средний палец — кольцо шкатулка Мизинец — двустороннее колечко (личико/череп) Шуя: Большой палец — перстень с серпентином Средний палец — кольцо с неограненным алмазом Безымянный палец — перстень с лазуритом Мизинец — перстень со шпинелью Солнце стояло в зените. Комната — её зеркала отсылали в стены, солнечные блики, которые муравьями падали на стены и пол, играя с гранями оттенков тканей, краски и цвета, душа которых выявлялась бы в свете лампад и свечей; наплевать, если днем те покажутся нелепыми, резкими — жить-то он собирался только ночью: сюда входила, возможно, капелька тщеславия — совершенно изысканное чувство… Покои, которые он начал обставлять ещё с шестнадцати лет, тщательно выбирая дерево, ткани и цвета стен. Сколько поисков, сколько колебаний. Ведь дворец в Акре он любил больше, чем новый в Иерусалиме. Отсюда и частые отъезды, и баснословные траты. Среди мебели, вырезанной из камфарного дерева, под шатром из розового атласа тело мягко окрашивалось светом, процеживающимся сквозь ткань. Стояли свечи, затушенные после ночи; при дневном свете они особенно обращали на себя внимание. Бодуэн скрестил ноги. — Керкилас, подай мне книгу, — он указал рукой на стол. — …Петроний. Только вчера приобрёл, — лениво произнёс король. Слуга подал книгу в постель. — Ваше величество, не изволите к омовению? Брадобрей давно ожидает. Купальни готовы. — Ничего не желаю! Пусть себе ждут. Бодуэн долго листал страницы книги, то усмехаясь, то уж очень громко смеясь. — Вот, Керкилас! Настоящая жизнь Рима! На! — Он резким движением протянул книгу слуге. — Читай! — Государь, я на этом языке не читаю. — Да ты вообще читать не умеешь, ладно, слушай… И стал он читать, долго, то резко подрывался с кровати, то опять откидывался в подушки. И померк Светоний со своей нарочитой лаконичностью. Перед его глазами появлялись: наглые мошенники, вынюхивающие нежданные прибыли; старые инкубы в задранных платьях, отштукатуренные белилами; шестнадцатилетние педерасты; женщины, подверженные истерии; ищейки наследств, предлагающие сыновей и дочерей похоти завещателей — все мелькают, дискутируют на улицах, соприкасаются в банях, обмениваются тумаками. Не выпуская книгу из рук, он благоговейно гладил её изумительную обложку, обладателем которой был ин-кварто. Набросив лёгкий халат, он босой отправился в купальню. Они миновали большой зал, который стоял под нескончаемыми мерцающими сводами колонн, коренастых, как романские, покрытых разноцветными плитками, оправленных мозаикой, инкрустированных лазурными камнями и сардониксами, похожий на базилику мусульманского и одновременно византийского стиля. Ноги прилипали к плитке. Керкилас, еле поспевая за ним, под рукой тащил раскладной стул — фальдисторий, наследие античного Рима, и тряс копной непослушных кудрей. Купальня. Вымощенный из камня бассейн, которому предшествуют ступени в форме полубассейнов, наполненный горячей водой. Пар поднимался к потолкам и сливался с дымом благоухающей бахурницы. — Как же он пишет, Керкилас, радость и боль любви и совокуплений, — сказал Бодуэн, раскинув руки. Слуга сразу же снял с него халат. Лицо и руки были загорелыми и резко контрастировали с остальным телом. — Поэзия! — вскрикнул Керкилас. В купальню вошла служанка с подносом, на котором налитыми гроздьями лежал чёрный виноград, инжир и ранние гранаты, разломанные пополам, и небольшой кувшин вина. Она опустила поднос на каменный борт и удалилась. В купальню вошёл Иоанн. — Государь, брадобрей готов. Ожидает вас, как вы и приказали. — Ты изъяснил ему, что я хочу? Он сможет? — Искуснейший брадобрей, ваше величество! Не извольте сомневаться. Поднос пустел, вино выпито. — Что тебе сегодня снилось, Керкилас? — Ничего, ваше величество. — А мне снилось… Дивный сад, я таких ещё не видел. И вы не видели, и никогда не увидите. Сидит там молодой мужчина, голый прямо на траве, рядом женщина голая. А между ними кудластый кто-то, с виду пророк какой-то, в одеяниях красных. — Иоанн присел прямо на фальдисторий, слуга опёрся о колонну. Все не отрывали глаз от короля. — А за ними что творится, твари, как из бестиария. Все они бродили, тынялись по саду. Но и обычные звери были. Лев оленя грыз, птицы жаб кололи. А посредине такое стоит… как рак, розовое, с клешнями, но понимаю, что что-то рукотворное, или табернакль, или какой-то фонтан. Дыра в нём, и сыч сидит. Сидит и смотрит прямо на меня. Потом глаза поднимаю — на горе полое яйцо, и через яйцо чёрные птицы летят. — Государь, молю, не говорите при духовниках о таких снах. Сыч-то — духовная ересь. Я приведу звездочёта. Иоанн мигом метнулся из купальни. — Керкилас, ещё вина, и пускай ещё фруктовый поднос принесут. Бодуэн провёл мокрыми пальцами по кубку. Мелкие капельки стекали по ножке, он пальцами вырисовывал верченые узоры и полосы туда-сюда. Благовония курились вокруг него, застывшего в иератической позе, облака испарений пронзались, огнями камней в королевских перстнях, которые жадно поглощали и тут же отражали солнечный свет. Продолжая подниматься, пар раскручивался под аркадами, где синий дым смешивался с золотой пыльцой ярких дневных лучей, ниспадавших со сводов. Послышался голос Иоанна, он что-то громко и быстро говорил. Вот и показался звездочёт, грек, который был при дворе ещё с давних пор. — Ваше величество, — тот глубоко поклонился. — Поведал мне Иоанн о вашем сне. И вот что я скажу… В купальню вошёл Керкилас со служанкой, с фруктовым подносом и винами. — Погоди, погоди, — остановил его Бодуэн. — Керкилас, вина всем! — он перевёл взгляд на звездочёта. — Продолжай. — Вот что я вам скажу: если сие рак, то сыч трактуется как злая планета Сатурн. — Бодуэн вскинул бровь и откинулся от бортика, присев ближе к компании. — А сказывают, если созвездие Рак войдёт в Сатурн, то вот он, судный день. — Воистину, государь! Вы ведь разумеете, что это сад, где произошло первое искушение прародителей наших, Адама и Евы. — Ты считаешь, что это Эдемов сад, так отчего же твари там не в мире живут, а жрут друг друга? — Так и там природа присутствует, государь, стало быть, так тому и быть. — Я трактую ваш сон как оракул! Слуга вернулся с бокалами, наполнил каждый и вручил участникам беседы. Сам же стал с подносом в углу. — Но со мной никто не говорил. Никто не давал никаких подсказок. Не наставлял, — с отсутствующим взглядом произнёс король. — Но образы-то были — Адам и Ева, пророк. Это же предзнаменование! Всё сходится. Я запишу, в какую Луну вам снился сей сон, и поглядим — оракул или иллюзия. — А с чего сыч — это злая планета? — встрял Керкилас. — Сатурн есть ночь, тьма, вездесущее зло, сыч ночью живёт. Оттого так и считают. — А ещё это тайна знаний запрещённых! — воскликнул Иоанн. — Чего балаган разводишь, Иоанн. Всем ведомо, что птица эта — Афины, рождена из головы Зевса, и потому она есть мудрость. — Истинно так, государь, но сие же язычество! Какая ж это мудрость, коль при свете дня она слепнет, а стало быть, зрит одни пороки. — Ты мне лучше про судный день расскажи, — сказал Бодуэн звездочёту. — Многословен не буду, но скажу: настанет день, когда каждый ответит за грех свой. Пред Судом всякой душе вернётся память о прожитых жизнях, и каждая жизнь будет осуждена по закону. Оправданные жизни останутся в памяти, а осуждённые, приговорённые к смерти, исчезнут из неё. Ежели все человеческие жизни души будут стёрты из её памяти, то останется она в том животном, память о жизни которого будет сохранена. — Это скоро? Что по картам по твоим? — Нет, государь, на наш век не придется. — Да что же за догмы у вас такие? Не слыхал ничего подобного, где ж такое рассказывают. — Сии догмы суть мои собственные, Иоанн. — Стало быть, вы утверждаете, что живём мы не единожды? — Вижу благое, хвалю, а дурному всё же последую, — сказал Бодуэн и своей улыбкой уличал каверзу Иоанна. — Алитер, ты отбираешь хлеб у еретиков! Но догмы занятные, завтра соберёмся, почитаешь мне свои размышления. — Он перевёл взгляд на камергера. — И ты, Иоанн, приходи. Ведь мир делится на знающих и на всё остальное на свете… Покои короля. — А вот это послушайте! — закинув ногу на ногу, с озорством в голосе сказал Бодуэн и начал декламировать Петрония. — Там уже очутилось блюдо с пирожным; посреди него находился Приап из теста, держащий, по обычаю, в широком подоле плоды всякого рода и виноград. Жадно накинулись мы на гостинцы… — Бодуэн раздирал рот от смеха. — Молю, держите голову ровно, иначе стрижка выйдет несовершенной. — И слушайте, что дальше было. Ибо из всех плодов, из всех пирожных при малейшем нажиме забили фонтаны шафрана, противные струи которого попадали нам прямо в рот. Полагая, что блюдо, окроплённое этим потребным лишь при богослужении соком, должно быть священным, мы встали и громко воскликнули: — Да здравствует божественный Август, отец отечества! — Божественный Приап, Керкилас, про тебя! Бодуэн огляделся, на Иоанна и на слугу, те стояли как вкопанные. — Ваше величество, прошу, не поворачивайте голову. — Вот Петроний — прозорливый наблюдатель, он без злобы рассматривает «домашнюю» жизнь римлян, их свинство, их блуд. Это будни Рима и нравы их времени. — Это значит одно: язычники с их богами до чего опустились! — И до чего же? Так мыслят одни дураки. Человек разумный не станет рассуждать иначе, чем я. — Вы сами всё сказали, государь, их свинство и блуд… — Подожди, Иоанн, — перебил того Бодуэн. — Сейчас попросту нет такого Арбитра изящества, который напишет тоже про нас, вот и весь ответ. — Но какова ж была расплата, что за смерть… — О… он вскрыл себе вены, резал, потом останавливал кровь, чтобы упиваться вином и музыкой, и снова резал... Из-за завистников: он всех их вывел в своих сатирах. Но ценим был столь высоко, что ему дали право выбрать, как умереть. Иоанн, знаешь ли ты, кто на него донёс? — Известно кто — Тигеллин. — Вот-вот, улавливаешь созвучность? — Государь, я не единожды вам говорил и ещё повторю: завистники повсюду. Нужна хоть какая-никакая защита от дурного глаза. — А Христос претерпел смерть из-за кого? — От сих же и претерпел. Разговор быстро перешёл на стихотворцев и гомеристов, и долго обсуждалось: — Самое артистичное творение — то, что сколь возможно удалено от образа Божия. Ах, всё, что создал Господь, столь мало в сравнении с творением человеческим! — Бодуэн провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Похоже? — Не отличить! — сказал Иоанн. — Сапожек. — Керкилас выдавил лыбу. Бодуэн повернулся и глянул на слугу. Иоанн сжал губы. — А ведь и правда! — король рассмеялся. — Государь, стрижка в точности по вашему заказу, не равняйте себя с тем сумасбродом. — С которым? Оба были Цезарями. — Что он вытворял, не мне вам про то ре́чи вести. — да, ты прав не хватает только одежд Венеры. Бодуэн встал с фальдистория, подошёл к кровати, сорвал тонкое покрывало, обмотался и завязал на плече; ткань шлейфом тянулась за ним и путалась в ногах… — Ваше величество, второй день гуляний, вы пойдёте? — Не знаю… — Бодуэн махнул рукой брадобрею, и того смело из покоев. — Иоанн, покажи, что есть из одежд, хочу красно-жёлтый или хром… Иоанн развернул перед ним два наряда. Длинный халат из сицилийского шёлка, окрашенный в реальгар, где по кругу шелковой нитью вышито «Подвиги месяцев» и двенадцать знаков зодиака: Пир у камина, Очаг, стоящий на воде, Крестьянин подрезает виноградную лозу, Девушка в венке пасёт тельца, Соколиная охота, Двое сенокосов, Жатва, Молотьба, Давка винограда, Вспашка поля, Забой свиньи, Рождественский пир. Широкие длинные рукава, распахнутый фасон. Второй халат, окрашен джалло Санто, где золотой нитью вышит пир в Персеполе. Ападана охвачена пламенем. Сам Александр в коротеньком хитоне и с венком на голове, рядом женщина. Чуть поодаль мужчина с лирой в руке. На спине между лопатками вышито: «Ἀλεξάνδρῳ δὲ τὴν Ἀσίαν φλέγειν» — «Александру же подобает сжечь Азию». Долго и мучительно он выбирал наряд: то приложит к груди красно-жёлтый халат и сразу швыряет его в сторону, то рассматривает в руках у Иоанна при свете солнца жёлтый халат. Люди шумные, полнокровные, презирающие случайности и условности, бросающиеся очертя голову во все тяжкие, — эти, как правило, находят удовольствие в сверкающих жёлтых и красных, в киновари и хромах, которые их ослепляют и пьянят. Выбор остановился на жёлтом халате. Он провёл пальцами по вышивке и вдруг вскрикнул: — Вы всё-таки вышили её. — По вашему заказу три дня как готов. — Я изначально заказывал, чтобы была вышита Таис, к чему эти метания? — Ваше величество, все сочли правильным вышить только Александра и Птолемея и его самоотверженный шаг. — Спалить взятый город ради пьяной шлюхи? Самоотверженно! — Бодуэн выгнул бровь и уже примерял халат на себя. Керкилас не сдержал смеха. Король смотрел то на Иоанна, то на Керкиласа. В покоях воцарилась тишина. — И венок Александру добавили… сущий Дионис! А, Иоанн, как мыслишь? — не смею спорить, сущий Дионис. — Тогда подай мне футляр с серебряной палочкой. Иоанн спешно прошёлся по столу в поисках футляра, к горькому удивлению камергера, на столе не было ни единой государственной бумажки, ни одного письма. Зато стояли любимые стеклянные бокалы, античная редкость, редко у кого можно было встретить подобные. Несколько бахурниц разной формы и размера, четыре книженции, пюпитр изысканных форм с двумя фигурами золотых леопардов, восседающих на деревянном пьедестале, инкрустированном змеевиком. Эта вещица — отличное напоминание того, как Константинополь задаривал варваров изысками. Ведь достался он королю именно от них. Иоанн резко отвёл взгляд на небольшое серебряное блюдце, на котором ещё со вчера лежал виноград. Большая резная шкатулка с вкраплением слоновой кости, здесь хранились излюбленные украшения и ароматы. — В шкатулке пузырьки стоят, ты сейчас возле неё, дай и её сюда. Получив футляр и шкатулку, Бодуэн достал пузырьки, в которых была чистая эссенция разных ароматов; её было совсем немного, но маленькая капля способна сшибать близ проходящих буйным, кричащим шлейфом. Обычно он наносил несколько запахов сразу, иногда получалось тошнотворно, иногда сносно, но чаще получалось отлично, по крайней мере он так считал. Он отложил три флакончика: это были масло камфоры, эссенция амбры и масло удового дерева. Долго присматривался к флакону с эссенцией дамасской розы, но всё же вернул её в шкатулку — не то настроение. Иоанн уже приготовил одежды. Всё, чуть-чуть осталось, нет терпения, ожидание, кисло… Дом клирика. Вечер. — И для кого ты так вырядилась? Половину шкатулки на себя навешала, неужто для того монсеньора? — Адда, замолчи. — Вчера ты говорила, что от его речей у тебя болит голова, а сегодня… — Говорила и говорила, то было вчера. — Ты будешь брать? — Адда протянула ей небольшой пузырёк. Мало-помалу её начинает забавлять необычайность эксперимента, и досада на таинственного гостя улетучивается. Неужели она будет отдаваться каждому, кто просто положит руку на её колени? — Буду. Всё то же оцепление, всё те же гости, только уже не в красном… — В жёлтом! Ты погляди, эта ткань ценится в целое состояние, а вышивка — я таких сочетаний ещё не встречала. — Я хоть сейчас готова забрать его себе, к чему тебе головная боль? — ответила Адда с ехидством. — Отойди, Адда, я тебе уже всё сказала, серьги у тебя? У тебя! Так что закрой рот. — она оттолкнула сестру локтем. А решила соригинальничать, заметив изменения в госте, остриженные волосы, причёски явно касалась рука лучшего брадобрея. Она пошла к нему навстречу, перебирая в голове туманные формулировки, представляя себе нелепость слов, если вдруг прогадает с уместностью сказанного. — Ave Caesar… Мысли быстро пронеслись в её голове. С чего вдруг она решила, что гость оценит языческие фанфары? На секунду А оцепенела от этой эскапады. Услышав слова приветствия, Бодуэн остановился. Не поворачивая головы, посмотрел искоса. — Ave, Isis in terris, но скорее, Optimus Maximus Caesar, таким меня сегодня нарёк мой неучёный слуга… А не слушала, что он говорил дальше, её захватило внутреннее ликование. — Попала, — сказала она себе. На этом перебрасывание латынью окончилось; гость вошёл в дом. Женщин пока не звали, а значит, за столом ведутся исключительно мужские беседы. А с сестрой вошли на первый этаж дома, с комнатами попроще. — Дай бокал! — хрипловатым голосом обратилась А к Адде. — Смотри не переборщи, ты странно придумала, такое обычно льют гостям. — Умолкни, ты не понимаешь одного: когда женщина желает настолько сильно, то мужчине сносит голову с плеч искуснее любого палача. Адда захохотала. — А если ничего не выйдет? Ты же на стену полезешь. Лей меньше, иначе я не выдержу этого представления. А передразнила сестру, скорчив комичную гримасу. Плеснула несколько капель из пузырька. — Твои методы ужасны! — Именно такие и нужны, все остальные — ненадёжны. — Но скажи, моя милая сестричка, разве ты не опасаешься последствий? — протянула Адда, мешая настой с вином. Стол был уставлен сладостями, винами и излюбленными устрицами. По центру стояли довольно экзотические сладости — маджун. — Рено как мыслишь, что делать дальше? Идти на мир? — А с кем нам воевать? Что наши, что те — обессилены. А у нас почти вся рать полегла. Покуда — мир. — Я думаю отправить тебя в посольство, будешь вести переговоры, за пятнадцать лет в Алеппо, я вижу ты много у них перенял.— Бодуэн взял сладость. — на какой срок просить? — Как мыслишь, сколько времени потребно? Я хочу составить послание ко дворам Европы, посулю им индульгенции, напишу об отпущении грехов им и почившим их родичам, титулы — всякого объявлю защитником Гроба Господня. Может быть, дадут рыцарей, да и золота бы… — рено рассмеялся,— и про земли не забудьте, много баронов погибло фьеф пустует. изначально буду просить года на три. А там как сторгуемся. — А что вы думаете о казне? — Очертя голову — то лихо. — король посмотрел на Рено исподлобья и усмехнулся. — Но вчера вы мыслили иначе. — Я передумал, ныне хочу подать с церкви. Амори недолго осталось, думаю, согласится. Станет бодаться — конфискую земли. — До папы не докатятся вести? — Не должны! — А так твердолобые паломники выручают, они скупают все подряд на ярмарке возле гроба. Чего только стоит прибыль с пальмовых веток — Бодуэн взял ещё один кусочек десерта — забыл сказать, вчера в порту слышал сплетню, что египетские корабли нападают на суда. — Это вернее всего корсары, Ираклий должен знать, я напишу ему, спрошу. — думаешь Ираклий… доля бы была уже у меня, или он настолько зажрался что не хочет делиться, либо… — Король замолчал, и уставился в пол, но вскоре нарушил тишину более приземленным вопросом — А где наш Ги? — хочу сообщить вам печальную новость, сегодня утром Ги де Лузиньян, был найден в добром здравии прямо на полу сего дома. А сейчас киснет в купальне, он как и я ожидал вас позже. — тогда подождем… По истечении пляшки хорошего вина в дверях показался Ги. — Дорогой Ги, интересуют ли вас индульгенции? — иронично спросил Бодуэн. Рено рассмеялся. — Вы отпустите мне грехи? Это да… — лицо пошло складками, Ги подумал и вдруг захохотал. Он всегда не сразу отзывался на то, что казалось ему смешным, — медленны и тупы были его восприятия. — А теперь расскажи мне, что ты натворил в Пуату? — Амори не рассказывал? — обыденно спросил Лузиньян и упал на скамью. Рено и Бодуэн переглянулись. — Значит, расскажи, что вы натворили в Пуату, — сказал Бодуэн с привычным апломбом, с ударением на «вы». — Сие приключилось в тысяча сто шестьдесят восьмом году. Мы с братьями учинили засаду: тогда из паломничества в Сантьяго-де-Компостела возвращался граф Солсбери и, к слову, вёз с собою бывшую жену Людовика. В той стычке я сразил его копьём в спину. Вышел страшный скандал, мы попали в немилость Генриха, нас изгнали из Пуату. Земли конфисковал, епитимью наложил. Король резко указал пальцем на Рено, затем заговорил: — Паломника… в спину… — сказал он, изображая карикатурный ужас. — Да вы страшный человек, Ги… — Бодуэн протянул руку Ги. Тот резко протянул руку в ответ, для Ги этот жест был благословением. — Благодарствую, ваше величество, я неоплатный должник ваш до самой смерти. — Хорош, — он одёрнул руку. — Зачем ты его убил? — Он поносил меня и моих братьев, я люто его ненавидел и всё не знал, как поквитаться. Но, на моё счастье, Людовик заточил зуб на Генриха, а Солсбери был его правой рукой. Его нужно было убрать, за что мы получили изрядную мзду и устранили врага. — И знаешь, всё из-за чего? — оживлённо вставил слово Рено. — Из-за чего же? — Из-за Алеоноры! Она своим браком создала державу Плантагенетов. Сам понимаешь, для франкской короны это кость в горле. Вот повернись, — Рено повернул Бодуэна за плечо спиной к себе. — Глянь сюда, Ги… Персеполь горит, а во главе кто? — Рено ткнул в вышитую Таис. — Шлюха! Она его подстрекала на это! Так и эта, вместо того чтобы родить сына-наследника, перла свой нос куда не нужно. Вот этот её крестовый поход — позор нам всем!!! А как она ложилась с Раймондом? Изрядно нагадив его доброму имени. Спасибо ему за наследие, конечно… Потом она встретила Генриха, а дальше знаем сами. Но сыновей-то она ему родила… — Рено, кончай, я не хочу в это вникать, это уже твои семейные разборки. Вскоре позвали женщин, каждая расселась за стол, порядок рассадки отличался от вчерашнего. Рено и Ги окружили Адда с Жанной. А стояла позади Бодуэна и положила руку ему на плечо; сквозь холодный шёлк проступали острые плечи. Хотя чувствовала она себя отстранённо от окружающей обстановки, но всё же считала себя главным украшением, без неё этот разговор бы казался чем-то некрасивым и низменным. Он ответил на этот жест, коснулся её руки, и для А это было безоговорочной победой. Всё же он пригласил её сесть. А пела совершенно искренние гимны столу. Она признавалась, что до сих пор не придавала серьёзного значения этой стороне жизни, но сегодня познала ещё одну радость земного существования. — Если ты не считала пиршество самой большой радостью жизни, то что же тогда занимало её место? – осведомился Бодуэн. – Главное – вкушать наслаждение без меры! Бодуэн высказал скорее не одобрение, а нетерпение. – Конечно. Но разве всё равно, как наслаждаться? А не думала над смыслом ответа, ей просто хотелось спровоцировать гостя. – Наслаждаться – и всё тут! – Несчастный Эрос! – Вы переходите к разговору о язычестве? – удивилась А. – Я взываю к богу изящества, – отозвался гость. – Ты должна лучше узнать законы этого бога. – Вы полагаете, я не умею ему служить? – реплицировала А. – Это бог любви. — Нет, это бог эротизма. – Ах, вот вы о чём… — Эротизм суть торжество измышления над природой, наивысшая поэзия. Ибо для него нет ничего невозможного. Это — всемогущий человек. — Эту мощь я не вполне разумею, – заметила А. — Плотская связь меж женщинами есть нелепицей, она невозможна — эротизм же немедля превращает эту мечту в явь. Содомия — вызов природе, и эротист делается содомитом. Любовь впятером противна всякому изяществу — эротизм её воображает, приказывает, и она совершается. А требует он лишь молодости и вольномыслия, истинной любви, не знающей обычаев и условий. Эротизм — это страсть. — Послушать вас, так эротизм — сплошная содомия. Трудно дерзнуть на подобное. — Тысячу раз! Разве не упоение — пренебречь всеми нашими химерами? А предалась наслаждению разговором, более тонкому, более рафинированному. — Настанет день, когда вкус ваших похождений станет ещё слаще от того, что ты будешь долго, с деталями более жгучими, рассказывать внимательному слушателю и вновь переживать испытанную тобою радость. Но не будем ничего торопить… — растягивая гласные, сказал Бодуэн. — Но ваши наставления совершенно противоречивы. Вот, к слову, ваше поучение о воздержанности… – Да это самый нелепый упрёк, какого я заслуживаю, – засмеялся Бодуэн. – Но вы, возмущаясь воздержанием, в то же время приговариваете нас к нему. Мне не совсем понятно, как ваша «любовь по частям» уживается с этой философией. Если важно расточать себя, разрушать, не щадить, почему же вчера вы призывали меня быть осторожной, отдавать себя по ложечке? – Вы изволили приступить к действию? И где же ты намерена окончить? – Окончить? – Когда последний сладострастный крик сорвётся с твоих губ, творение исчезнет. Исчезнет как сон, и никогда не возродится. Наиважнейший и единственный долг — заставить всё длиться. Пусть разрушаясь? Пусть! Но никогда не оканчиваясь. — Стало быть, вы предрекаете мне близкий конец? — У тебя прекрасные задатки! Но умерь немножко свой пыл, пока мне нужно только твоё внимание. Ответа не поступило. И гость быстро переключился на Рено. Разговор длился долго, темы соскакивали с одной на другую, гости то вовсе замолкали, то смеялись со скабрёзных шуток. А присела чуть ближе. Бодуэн провёл взглядом от бедра до кончиков пальцев и притянул её ногу на себя. От этого жеста внутреннее ликование сменилось на игривость, она положила ноги ему на колени. Он вжался в скамью, его тело сначала сопротивлялось, но всё же согласилось быть мебелью. Потом ощутила мужскую руку на своих лодыжках — одну, потом другую. Затем снова одна, а вторая пошла выше, по икрам, задержалась на коленях, потом снова двинулась вверх и как бы обрисовала контур бёдер. Он уставился в её пальцы, долго рассматривал, перебирал, поднялся выше; браслеты, те же, что и вчера, массивными кандалами обрамляли щиколотку, он долго крутил их, отражая скудные блики свечей. А смотрела на гостей и подруг-куртизанок с высоко поднятой головой, пыталась делать вид, что глубоко погружена в их разговоры, а разговоры были следующими: — Сейчас расскажу историю, как только высадился в порту. — Давай, только если не печальная. — Выхожу я, значит, с порта, и ко мне подходят трое — вот такие, — Ги показал жестом на нос и согнул ладонь дугой, — как мы их всех величаем? Сами догадаетесь, не стану называть. А при мне подруга — вот такая, — он показал рукой чуть выше своей головы… А не любила это бахвальство, оно раздражало её восприятие. Но сильнее раздражения было болезненное желание. Недостаточно показывать голые ноги, чтобы к ней относились с уважением; она сейчас вскочит на скамью и окажется вся голая. Она еле подавила в себе это желание. Но если и подобная демонстрация не убедит её хозяина, у неё в запасе есть ещё кое-что. Она вся полыхала, но гость оставался невозмутим. Он, кажется, предпочитает эротизм теоретический эротизму практическому… Тихий голос Бодуэна вернул А из собственных мыслей: – Но вы ведь не станете отрицать, что по своему естеству мужчина и женщина – враги; это ты лучше меня знаешь: кто потом не сумеет подчинить другого себе, тот страшно быстро почувствует ногу другого на своей спине… – И чаще всего именно мужчина — ногу женщины… – так же тихо сказала А, чуть подавшись вперёд, надавила ногой на его колени. – Уж в этом вы сведущи более меня. – Конечно. Вот потому-то я и не строю себе иллюзий. Затем оба замолчали, и А вслушивалась в низменные речи Ги. — …так я одному в кадык попал, второму вот тут вошло, — он указал на шею с правой стороны, — вот тут вышло, — тем же жестом провёл слева. Жанна, сидящая между Рено и Ги, удивлённо вздыхала и то и дело прикрывала рот рукой. — Ради дамы и на такой поступок отважились! Ги, да вы истинный рыцарь. — Жанна почти заверещала. А закатила глаза и переглянулась с Аддой. Казалось бы, каждый сидящий за столом, включая самого Ги, понимал неправдивость истории. — Ради дамы… — Ги отпил вино. — Неверные нас варварами честят, а сами скоты. Адда, глядя на сестру, еле сдержала смешок; она видела, как та томилась от желания, как сжимала край стола и выгибала спину, и решила оказать ей милость. — Господа, мы для вас подготовили отменный танец. Прошу, — Адда указала на центр зала, и три девушки встали из-за стола. В извращённых ароматах, в накалённой микроколице этого храма любви, А, властно вытянув левую руку и согнув правую, медленно движется на цыпочках, проводя пальцами ног по полу под звуки, извлекаемые из лютни и флейт рабынь. Бодуэн, не отрывая взгляда, следил за её поступью. Поднял взор выше, по позвоночнику, из которого, ему показалось, и была сделана флейта, которая так резала его обострённый слух. А с лицом напряжённым, надменным, чуть ли не царственным, вытваряет танец. На влаге кожи рубины вопят; браслеты, пояса, перстни выплёвывают искры; над триумфальным платьем, расшитым жемчугами, исполосованным серебром, каждое колечко, каждый камень приходит в смятение, переплетает огненных змеек, шевелится. Её истигрованная кожа — лучшее одеяние. Белые, лишённые загара полосы — как бичевые шрамы, а смуглая кожа, казалось, стала она такой совсем не от солнца, а от пламенной жаровни дна, кипящего грешниками; и никаких тебе бледных ангелов и розовощёких «евочек». Он пел ввергнутую в экстаз кружением танца, окаменевшую, загипнотизированную ужасом куртизанку. Она становилась своего рода божеством-символом нерушимого Сладострастия, бессмертной Истерии, проклятой Красоты, невинным и опасным идолом эротизма. Настоящей проституткой была она здесь; она подчинялась темпераменту пылкой жестокой самки, оказывалась более утончённой и более дикой, более омерзительной и более изысканной; она более настойчиво побуждала чувственность мужчины, околдовывала, порабощала его волю. Но ему того и надо было — потрясти упавшие нервы отточенными безумствами и изощрёнными кошмарами. По окончании танца Ги и Рено зааплодировали; король же сидел молча, обездвиженно, хлопки били по слуху. Обратив внимание на широкие щиколотки Адды и круглые пальцы Жанны, он стиснул зубы, как от истомы, мучать свой взор больше не стал и вернулся к дрочённым ногам А. Девушки расселись по местам. Служанка прошла мимо А и Бодуэна с подносом, уставленным вином и фруктами. Они остановили её, попросили наполнить бокалы. Пили долго, молча, ничего не видя перед собой, совсем не замечая людей, кружившихся вокруг. — Не согласилась бы ты завтра вечером, вдвоём? Я оплачу и тебя, и лучшие покои в этом доме. Мы могли бы всласть наговориться. В этом сборище путного разговора не будет..