IV Гедонист. И умертвите земные члены ваши

Часть первая. Rex sextus

I

Детство и юность

Коринфянам 10:7

«Не будьте идолопоклонниками, как некоторые из них, о которых написано: народ сел есть и пить, и встал играть».

В детстве же он был ещё страннее. Учился ровно, хорошо. Но, Боже милостивый, сегодня бледен, молчит как убитый, завтра скачет и поёт, бог ведает от чего. Челядь его не понимала, однако страстно соглашалась, поддерживая его порывы. Писари — и те дивились. А Гийом, архиепископ Тирский, его наставник, и вовсе порой не знал, куда деваться от своего воспитанника, от его расспросов и странных книжных предпочтений. Вокруг него не было никого, кто направил бы эти жадные порывы любознательности в определённую колею. В одном месте Гийом, а в другом камергер смотрели только: первый, чтобы к нему в положенные часы ходили другие учителя и он не пропускал уроков. А второй, чтобы он был здоров, да чтобы одет был чисто, держал себя опрятно и чтобы как следует благовоспитанному мальчику «не связывался со всякой дрянью». А что он там читал, какие книги и что творилось у него в голове после этого — не входило. Ни постоянных друзей, ни врагов у него не водилось. Эту неделю он привязывается к Гийому, ищет его повсюду, садит рядом, читает ему, шепчет что-то на ухо. Донимает рассказами. О Цезаре и Македонском. Потом ни с того ни с сего бросает его и всматривается в своего камергера — всмотрится, забудет. Обидит ли его какой-то слуга неосторожным словом — он надуется, даст разыграться злым чувствам во все формы вражды, хотя сама обида давно побледнела, причина забылась, а он лелеет вражду, за которой следит весь двор. И больше всех он сам. А потом, враз, отыскивал в себе кротость великодушия и вздрагивал от живого удовольствия проявить её. Устраивалась сцена примирения, с достоинством и благородством, и занимала всех, а пуще всех — его самого. Особенно в те годы он полюбил Светония — «Жизнь двенадцати цезарей». Читал запоем, перечитывал, волюм за волюмом, представлял, где он, коронованный в отрочестве, был равен древним властелинам. Вдруг, в неистовстве, он мог швырнуть книгу о стену и броситься бегать по галереям, как потерянный. Челядь шарахалась. Гийом вздыхал, но ничего не говорил.Потом, выдохшись, Бодуэн возвращался, поднимал Светония, и продолжал читать, словно ничего не случилось. И снились ему тогда сны — горячие. Снились римские просторы: бесконечные колоннады, величественные термы с бассейнами, триумфальные арки, вознесённые к небу. Блистали перед ним храмы и форумы своей страшной красотой. И люди, которые умели жить такой крепкой, трудной жизнью — и умирать так легко. Сны, в которых он говорил с Юпитером на равных, как Калигула. Он видел себя на Капри, предающимся усладам в гротах и бассейнах, как Тиберий. Но был один образ, который занимал его больше всех других. Однажды, роясь в коллекции своего отца Амори, он нашёл древнюю, почерневшую от времени монету. На ней был выбит профиль человека с короткой стрижкой, острым носом и впалыми щеками. Это был не тот напыщенный вельможа с миниатюр, а жесткий лик. «Гай Юлий Цезарь», — прошептал ему Гийом. С этой минуты он не выпускал монету из рук. Он часами вертел её в пальцах, всматривался во властные черты, и ему казалось, что он знает этого человека, чувствует его. В минуты наивысшего подъёма он взбегал на верхнюю галерею дворца, откуда был виден весь город. Там, вскинув руки к небу, он, словно император, обращался к своим невидимым легионам. Ветер трепал его длинные волосы, и ему казалось,что бесчисленное войско склонило перед ним головы. — Veni, vidi, vici. Пришёл, увидел, победил. Но всякий раз, возвращаясь в свои покои и глядя в полированную бронзу, он с тоской замечал своё отражение. У цезаря были короткие волосы, а у него вились длинные локоны, которые носили все придворные, следуя моде. Он вертел в пальцах монету, прикладывал её к виску, к затылку, и с горечью понимал: не то, что-то было не так. Мода требовала длинных локонов, он их носил. В те годы при дворе появился один учёный грек — звездочёт, сведущий в науке о небесных светилах и толковании сновидений. Бодуэн, едва прослышав о нём, принялся донимать его расспросами пуще всех прочих. Он находил грека повсюду — в галереях, в саду, в коридорах Усаживался рядом и требовал объяснений. Его занимало всё: что значат сны. отчего одни сулят удачу, а другие беду, и главное — как то, что совершается на небе, влияет на жизнь здесь, на земле. В такие минуты он забывал обо всём — о Гийоме, об уроках, о челяди, и видел перед собой только круги небесные да тайные связи между движением этих странников — блуждающих звезд и судьбами людей. Звездочёт отвечал уклончиво, но Бодуэн с тех пор твёрдо уверился: звёзды и сны — ключи к будущему. И шли годы. И минуло отрочество, и настала юность. И ушло регентство. И взял он власть в руки свои. Он строил грандиозные планы. В его голове рождались походы, один дерзновеннее другого: пойти на Египет, сокрушить Саладина , отобрать Дамаск, вернуть Эдессу. Созывал совет, разворачивал карты, чертил стрелы на пергаменте. Рассказывал о планах, переходя на крик. Бароны молчали. Потом коннетабль кашлянул. Потом маршал сказал, что нет денег. Потом кто-то из старших рыцарей заметил, что для такого подхода недостаточно провизии. Потом все заговорили разом, и в этом хоре Бодуэн слышал одно: «Нет, государь, не можем. Не пойдём. Не сейчас». Он проклинал их трусость, их бездарность, их купеческие души, но они стояли на своём. Поход на Египет не состоялся. Поход на Дамаск отложили до лучших времён. Армия, которую он так хотел вести за собой, оставалась в казармах, а он, коронованный Цезарь, вынужден был сидеть во дворце и слушать доклады о казне. Однако вскоре в Акре высадился Филипп Эльзасский, граф Фландрии. Он прибыл с отрядом рыцарей и, что важнее, с грандиозными планами. Бодуэн, пылкий юноша, воспрянул духом. Вместе они начали разрабатывать совместный с Византией удар по Египту. Но тот оказался человеком своенравным. Вместо решительного штурма Египта он увлёкся другими авантюрами и в конце концов увёл свою армию на север. Разочарованный и преданный, Бодуэн остался один на один с врагом. Воспользовавшись этим, Саладин вторгся в королевство с огромной армией. У Бодуэна не было времени на долгие сборы. С кучкой рыцарей он выступил ему навстречу. Битва при Монжизаре случилась сама собой, А может, звёзды так совпали… Крестоносцы налетели на растянувшуюся армию Саладина, утомлённую грабежами, и нанесли удар. Ветер дул в спину. Солнце слепило врагу глаза. И когда последний сарацин обратился в бегство, Бодуэн прошептал, задыхаясь от восторга: — Veni, vidi, vici... Победа при Монжизаре стала для него не случайностью, а знаком. Он избранный, он не просто король, он орудие божьей воли, ему суждено завоевать весь этот мир, Египет, Дамаск. Он пройдёт по земле, как новый Цезарь, как Александр, как никто до него, ибо если сам Господь послал ему в помощь святого Георгия, значит сам Бог на его стороне, а если Бог с ним, то кто против него?! Он говорил свысока, и искренне недоумевал, когда ему кто-то посмел возразить. В те дни он не сомневался, что идёт по стопам самого Христа, и посланный, чтобы спасти мир от неверных. Он не просто мечтал о завоеваниях, он жил в этой мечте, как в горячечном бреду. После Монжизара он верил в Бога. Верил, что звёзды и блуждающие светила на его стороне, ведут его. Верил, что сам святой Георгий идёт с ним по одесную. После Мардж-Уюна он знал одно: предатели! Тамплиеры Одо де Сент-Амана, уже однажды предавшие его отца, ради своей корысти, а теперь и его, бросились вперёд, не выждали и сломали строй. Так ему доложили. Так он запомнил. После падения крепости он понял: злые языки ещё прежде говорили, что риск велик, что стены не устоят. Вот и случилось… три позорных поражения подряд, дух войска иссяк. казна пуста. И пыл немного приутих. Утро уходило у него на мыканье по дворцу и саду. Отчасти на дела государственные и военные, что с недавних пор съедали его нутро. Но он превосходно знал состояние дел и имений — своих ли, чужих. Всю скандалёзную хронику двора. Знал и городские сплетни. Словом, знал свой мир. В полудень он обычно входил в халате. Время от времени сзывал советы. Но говорил свободно, переходя от предмета к предмету. Из-за последних событий у него упали нервы. Он чувствовал оскорбление от одной угрозы; будь она исполнена, вся его жизнь стала бы гадка и бедна, и он оказался бы всеми брошен и презрен. Кончал же «коммандарией» и компанией одного лорда, верного но буйного вассала— Рено де Шатильона Но сегодня случилось нечто особенное. Нет, не то, о чём вы подумали: не новая победа, не дерзкий план похода. А то, что тешит душу такого пылкого человека и о чём поведать тогда не всякому пристало…