О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

30

      — Как обстоят дела? — коротким, точным движением пальцев Леви подцепил у Ханджи очередной листок с её каллиграфией и облокотился на угол стола.       Настроение его после Леманна улучшилось волшебным образом. Ещё бы: он невредимым выбрался из фальшивой, страшной дурки — и вернулся в настоящую, родную. И теперь ему было насрать на то, что было утром.       Ну как. Не насрать, конечно. Но, в целом, насрать.       А Ханджи метнула на Леви косой взгляд. Она была зла. Эти его вечные аккерманские качели подзаебали за последние три недели. То молчит и избегает её сутками. То приходит, когда она спит, — завал на столе заботливо разбирает. То грубит на пустом месте и снова растворяется за закрытой дверью. То вдруг стоит рядом — близко, слишком близко — и дрожит, как осиновый лист. А потом снова чужой, холодный, будто и незнакомы толком. И через три часа приходит к ней, как обычно, без стука, как к себе домой, и пытается вести задушевную беседу.       Это начинало бесить. Долгое время Ханджи думала, что нестабильная — она. Но внезапно оказалось: это Леви Аккерман. И раньше она этого просто не замечала.       При этом облегчение всё равно пробивалось сквозь гнев: он вернулся к ней. Сам. Значит, её слова о формальности подействовали. Только так и можно было достучаться до Леви — закрытого и упрямого. И совершенно недосягаемого под своей стальной кожей. Грязный приём, но что ещё оставалось? Ждать, пока он снизойдёт через пару недель?       — Нормально, — Ханджи даже не подняла головы.       — М-м, — промычал Аккерман, рассматривая её каракули с «величайшим» интересом.       — Что «м-м»?       — Хороший слог у тебя.       — Я в курсе. — Она протянула руку. — Верни.       — Что вернуть?       — Корону и парадное платье, — фыркнула Ханджи, из последних сил выдавив из себя хоть что-то похожее на сарказм.       — Не по адресу. Обратись к мелкой блондиночке во дворце — у неё наверняка в чулане завалялось.       Леви уже приготовился к улыбке — в худшем случае к кривой усмешке. Но губы Ханджи даже не дрогнули. Она только вздохнула, будто перед ней летала назойливая муха, и сказала строго, без привычной мягкости:       — Леви, я хочу поскорее закончить с этим дерьмом. Не прерывай процесс. Хочешь остаться — садись и не мешай.       Он всмотрелся в её лицо — бледное, с зеленоватым оттенком усталости. И вдруг ощутил почти забытое чувство: азарт. Сколько потребуется времени, чтобы вернуть эту блеклую пародию на Ханджи к её обычной, чокнутой версии? Теперь, когда она стала Командующим, можно устраивать соревнования. Один игрок. Один судья. Он сам. Подсчёты вести проще.       …       К сожалению.       — Презентация когда? — Леви устроился на диване с показной послушностью: нога на ногу, рука на подлокотнике, голова на ладони. Ленивый, равнодушный взгляд не отрывался от листка, который всё ещё держал перед собой.       — Послезавтра.       Аккерман с пониманием кивнул, поджав губы, но бумагу так и не отдал. Продолжал разглядывать письмена, даже не читая. А Ханджи по-прежнему сидела с протянутой рукой, как нищенка.       Тишина. Только ровное дыхание Леви и лёгкий шелест бумаги.       — Ну? — сорвалось у неё.       Командный тон заставил Леви оторваться от «чтения».       — Что «ну»? — лицо невозмутимое, тонкие брови сведены к переносице, взгляд — чистое недоумение. Будто в самом деле не понимал, чего от него хотят.       — Издеваешься?       Если бы Аккерман не был эмоциональным инвалидом, как сам себя в душе называл, он бы признался:       — Нет. Я беспокоюсь, четырёхглазая. Отдохни уже. Хватит гробить себя очередной ерундой.       Но вместо этого прозвучало сухое:       — Нет. Но если хочешь — могу с удовольствием это сделать.       Ханджи тяжело выдохнула, прикрыла свой единственный глаз и покачала головой, намеренно громко цыкнув. Сейчас ей было не до его издёвок. Она и правда хотела поскорее закончить — чтобы вечером просто лечь. Может, открыть книгу. Или уставиться в потолок. Или, наконец, уснуть не в два часа ночи.       Хотя на подкорке тянуло в бар: выпить пару рюмок, чтобы мышцы расслабились; завести разговор с первым встречным — о чём угодно, о полной чепухе. Хоть на пару часов почувствовать себя не Командующим, а просто человеком. Как раньше. А потом… всё равно пойти спать.       А если быть совсем честной с собой, воображение рисовало другой вечер: она сидит на диване, а его голова покоится на её коленях. Леви лежит, как всегда, вытянув ноги, скрестив руки на груди. С закрытыми глазами, полусонный, пока она перебирает его мягкие, чистые волосы с запахом лаванды. Она ждёт, пока дыхание выровняется, и только тогда замирает, решив, что он наконец уснул. А Леви вдруг хмурится, приоткрывает глаза и, конечно, не просит, а хрипло бросает:       — Продолжай.       Она бы усмехнулась — нежно, с усталой теплотой. Даже в её воображении Леви не способен просить, только приказывать. И даже там он не улыбнулся бы в ответ — просто снова закрыл глаза и заснул. Но и этого хватило бы: он доверил бы свой сон только ей — одной, во всём мире.       — Просто верни, чтобы я успела закончить вовремя.       — А-а, — отозвался Леви нарочито вяло. До него наконец «дошло». Он взмахнул листком и с лёгким пренебрежением уточнил: — Так ты про эту писульку?       И вот она — первая, честная реакция. Та самая, привычная, за которой он охотился:       — Не смей называть мою работу и время, что я на неё убила, «писулькой», — процедила Ханджи сквозь зубы. В голосе резануло живое раздражение. — И вообще, отдай.       На лице Аккермана не дрогнул ни один мускул. Но в душе он отпраздновал победу. Вот она — настоящая Ханджи. Которая рычит, спорит, отстаивает своё. А не выжатая, глухая тень, бормочущая про недоверие к людям.       Но вместе с этим неприятно кольнуло. Слова, обесценившие её труд, сработали — только так можно было достучаться. Грязный приём, но что ещё оставалось? Ждать, пока она прирастёт к стулу и покроется пылью?       Леви медленно, почти лениво перевёл взгляд на отчёт. Потом — обратно на неё. И коротко, почти приказом, сказал:       — Нет.       — Дай сюда! — Ханджи потянулась, но пальцы сомкнулись в пустоте. Леви убрал «писульку», не меняя позы.       Ханджи нахмурилась сильнее, пытаясь то ли напугать, то ли рассмешить его. Аккерман так и не понял. Даже бровью не повёл. Зато отчаянные, но бессмысленные потуги оценил на высший балл.       — Леви, мне не до этого, — выдохнула она. Плечи опали, злость погасла, уступив место усталости. — Мне послезавтра отчитываться. И тебе, кстати, тоже, — добавила с укором, пуская в ход последнее оружие.       Ясно. Фейерверки запустил рано.       — Я с первого раза понял. А тебе одного мало. Ещё раз: каляка-маляка подождёт.       — Перестань назыв… — Ханджи вспыхнула, но не успела договорить.       — Остальное не редактируется, — перебил Леви с ледяным спокойствием, которое бесило ещё сильнее. — У тебя была одна возможность, очкастая, и ты потратила её на «писульку».       Пауза.       — Блестящий выбор, — сухо заключил он. — Ни капли не сомневался в тебе.       Ханджи оставила колкость без внимания, и Аккерман по-настоящему расстроился. К лучшему выпаду за весь разговор отнеслись с возмутительным безразличием — трагедия почти вселенского масштаба.       — Ко мне Армин должен через два часа зайти, — не сдавалась Ханджи с видимым упрямством. Как и подобает настоящему разведчику. — Знаешь, что это значит?       — Есть пара версий. Первая — приготовить «мягкую посадку» у дверей, когда Арлерт рухнет в обморок прямо на пороге твоей пыточной. Вторая — поставить ведро, — он кивнул на пол перед диваном, — на случай, если вывернет от твоих бесконечных копаний в его башке. Третья… — Леви поднял глаза к потолку, будто и правда выдумывал, но в следующий миг голос стал серьёзным: — Оставь мою малышню в покое, очкастая. Хотя бы на один вечер.       Ханджи прикусила губу и отвернулась к окну. Не хотелось признавать, но он был прав: в погоне за результатом она забывала не только о себе, но и о других. И всё равно огрызнулась:       — Не я заставила его после тренировки чистить стыки между досками зубной щёткой.       Пальцы Леви, до этого расслабленно лежавшие на ноге, чуть сжались. Челюсть непроизвольно дрогнула — лёгкая судорога от одной только мысли, что Ханджи уже успели растрепать. Хаген. Больше некому.       — Зато у него мозг не думает, — угрюмо отозвался Леви. — А вот твой — на последнем издыхании.       — Леви, мне над…       — Всё, — отрезал он, не оставляя пространства для возражений. — Заканчивай своё нытьё. Собирайся.       Ханджи опешила. Спина выпрямилась как по команде. Смешно — но она и правда подчинилась, даже не успев подумать.       — Куда?..       — Посмотрим на хвалённую столицу, — ответил Леви, поднимаясь с дивана. Каляку-маляку сунул в ближайшую папку, даже не глядя, туда ли. Плевать.       — Ты хочешь гулять по Митре? — с недоверием переспросила Ханджи, следя за тем, как Леви хозяйничает на её рабочем столе. — Ты? Серьёзно?       Он облокотился на край стола, скрестил руки, вздохнул.       — Честно? Нет. Но тебя, похоже, как собаку надо выгуливать. По расписанию.       Может, это уже галлюцинации? Усталость, недосып и — что уж там — очевидная влюблённость: в какой-то момент всё должно было сплавиться в одно. А что? Как ещё объяснить, что Леви снова стоит у её стола. С той же стороны. Снова источает свои аккерманские феромоны, от которых тянет то ли повеситься, то ли… наброситься.       Выглядел он идеально.       Чёрная водолазка, чёрное пальто, чёрные штаны. Волосы — тоже чёрные, будто до его рождения этого цвета не существовало, а после появления человечество придумало его заново — специально под него. В нём Леви казался выточенным, как мрамор, отполированный временем и войнами.       Нет. Наброситься не выйдет. Помимо феромонов, у Аккермана ещё и рефлексы фантастические. Да что ж за кровь такая… дурацкая.       Но Ханджи зацепилась за другое:       — Ты… только что сравнил меня с псиной?       Глаза Леви чуть расширились — искреннее удивление, которое он не успел скрыть.       — Насколько помню, я сказал «собака». Но если тебе милее «псина», то я… — Леви скользнул по ней взглядом с ног до головы, словно правда примерял на Ханджи это слово. — Всё равно не буду тебя так называть. Это унизительно. Даже для тебя, четырёхглазая.       — Собак выгуливают, чтобы они не гадили в помещении… — пробормотала Ханджи, сама не понимая, зачем вообще это сказала.       — Ты не представляешь, как я счастлив, что ты не ссышь на ковёр. — Он склонил голову чуть набок. — Или я чего-то о тебе не знаю, очкастая?       Ханджи уставилась на Леви с абсолютно невинным выражением лица. Трудно было поверить: человек, к которому её тянуло магнитом, только что уточнил — писает ли она на пол. Ладно. Такого флирта у неё ещё не было. Если это вообще можно назвать флиртом. Хотя… её вроде как зовут на прогулку — почти свидание. Правда ведь?       На губах Ханджи появилась лёгкая, искренняя улыбка — она наконец-то включилась в их привычную игру:       — Забыла сказать, что я мечу территорию и страдаю от блох.       Вот теперь можно и фейерверки запустить. Прямо с Центральной Площади.       — Предлагаешь новое прозвище? — в серых глазах мелькнул интерес. Леви Аккерман почти что заигрывал. — Блохастая вместо очкастой? А малышне как объяснять будешь?       — Н-у-у… — замялась Ханджи, поправив очки. Пальцы сами застучали по столу — она действительно задумалась. — Я скажу… скажу, что это ты меня заразил блохами и отводишь от себя подозрения странными прозвищами.       — Тебе никто не поверит, — легко парировал Леви. — Я моюсь в три раза чаще, чем ты.       — Неправда! — слишком громко воскликнула она, сама не ожидая от себя такой реакции. — Сейчас я моюсь каждый день!       — Вау, — произнёс Леви, но без особого энтузиазма. — Надеюсь, ты не забываешь каждое достижение записывать в личное дело.       Он встал, подошёл к пальто Ханджи, висевшему у двери, похлопал по карманам — и нашёл ключи.       — Выбирай: либо я запираю тебя здесь и сдаю ключи охране, либо сама закроешь снаружи.

31

      С погодой им не повезло. Мелкий моросящий дождь начал накрапывать, когда они уже далеко отошли от корпуса. Зонты не прихватили, так что гуляли перебежками: пять минут под дождём — потом ближайший магазин или лавка.       «Остановки» попадались самые разные: одежда, обувь, мебель, посуда, книги. И совсем уж специфичные — свечи и масла, специи, ткани, инструменты: музыкальные, ремонтные, сельскохозяйственные. Казалось, в центре было всё — и на все случаи жизни. Леви всё ждал, когда появится огромный магазин «Всё для сортира», но столица, похоже, к такому ещё не была готова.       Зато Аккерман получил личный ад под названием «Нарядные костюмы». Ханджи уговаривала примерить то смокинг, то костюм повара, то кошачьи ушки. Последнее она слишком настойчиво пихала ему в руки — сказала, что ничего более подходящего для него ещё не встречала.       Хватило его на минуту. Он вышел на промозглую улицу, лишь бы избежать судьбы человека, которого насильно заставляют быть детсадовцем. Но хуже было другое. Все эти наряды — зайцев и собак, принцесс и принцев, шутов, горничных, бабочек (только бомжей не хватало) — были вовсе не для детей. Для взрослых. И Аккерман даже думать не хотел, кто и зачем это покупает. Он лишь надеялся, что такие, как очкастые, берут подобное ради абсурда. И когда им, наконец, попалась чайная лавка, Леви, убеждённый атеист, поблагодарил всех богов.       Хозяйка — худенькая старушка в бордовом платье и с тугим пучком — радостно всплеснула руками, когда они переступили порог аккерманского рая. Ряды банок с аккуратными бумажными ярлыками тянулись вдоль стен; стеклянные крышки поблёскивали, отражая яркий свет ламп. На нижних полках теснились мешочки с сухими, знакомыми травяными смесями, но между ними встречались и такие, о которых Леви даже не знал. Тогда он решил: теперь закупаться будет только в Митре.       Ханджи замерла, наблюдая. Она видела его сосредоточенным в бою, равнодушным на совещаниях, издевательски-мрачным в личном общении — но таким, поглощённым чем-то мирным и простым, наверное, впервые. Леви скользил пальцами по крышкам банок, брал их в руки, крутил, рассматривая содержимое. А когда подозвал к себе хозяйку, чтобы та помогла разобраться, у Ханджи и вовсе чуть не отвалилась челюсть. Потому что Леви не просто спрашивал — он был вежлив. Смотрел прямо, внимательно слушал и даже не пытался обрывать на полуслове. Не вставлял колких реплик, не поджимал губы, не хмурился, демонстрируя своё фирменное раздражение.       Мозг Ханджи отказывался принимать это как реальность. Потому что если принять — придётся сравнивать себя со старушкой. А судя по всему, шансы против божьего одуванчика в бордовом платье у неё нулевые.       Она прошла дальше, оглядывая лавку. В углу скромно стоял стеллаж с холщовыми мешочками. Ханджи быстро поняла: это не чай, а ароматные травы — те самые, что брали для запаха. Их было так много, что внимание ускользало, как песок сквозь пальцы.       И вдруг — лаванда.       Ханджи сразу посмотрела на Леви, который, оставшись один, сосредоточенно изучал банки с чаем. И вдруг остро захотелось проверить: не показалось ли тогда ей? От его вещей ведь и правда пахло лавандой. Она знала, что это неправильно — снова лезет в личное, пересекает границы дозволенного, но удержаться не могла. Когда-нибудь жизнь её точно за это накажет. Возможно, самым жестоким образом. Но это был редкий шанс, и ей не хотелось его упускать.       — Леви, помоги выбрать аромат для комнаты, — подошла к нему Ханджи с тремя мешочками.       — От запаха табачного дерьма трава тебе не поможет, — ответил он, даже не взглянув. — А открытое окно — бесплатно, очкастая.       — Мне плевать, что ты думаешь. Просто понюхай и скажи, какой нравится больше. Такой и возьму.       Леви закатил глаза, шумно выдохнул в сторону — специально, чтобы она видела, как он «страдает». Но поддался. Всегда поддавался.       — Это хвоя. — Ханджи поднесла один мешочек к его носу. Леви понюхал и поморщился: резкие запахи он не любил. — А это вербена. — Дала другой. — Запах неплохой, да?       Он долго стоял, принюхиваясь и шмыгая носом, потом с упрёком сказал:       — Его вообще нет.       Ханджи поднесла к носу вербену, схваченную наугад, даже не проверив. И с удивлением обнаружила: действительно, запаха почти не было. Вернее — вообще не было, как и сказал Леви. Эксперимент трещал по швам, и она начала лепетать первое, что пришло в голову, лишь бы не сгореть от стыда под пристальным аккерманским взглядом:       — Есть, просто твой нос перцептивно закалировался чайной пылью — естественный процесс. Сенсорная адаптация…       И, не давая ему времени заострить внимание на несуществующем слове «закалировался», она сразу протянула последний мешочек. Аккерман несколько секунд смотрел на Ханджи в упор, прикидывая: вызывать санитаров или и так сойдёт. Потом, добровольно смирившись со своей участью подопытного, покорно взял третий мешочек. Ханджи затаила дыхание — впервые за долгое время у неё был настоящий эксперимент, тот самый, по которому она успела соскучиться.       Она нарочно не сказала, что это, чтобы реакция была неподдельной. Но Леви всё равно спросил:       — А это что?       — Лаванда.       Ханджи ждала реакции уже на самом слове, но он… просто кивнул. Поднёс мешочек ближе, втянул воздух. На миг ноздри дрогнули, дыхание задержалось — и сердце у Ханджи упало вниз. Вот оно. Она почти уверена. Почти.       Но через секунду он нахмурился, вдохнул ещё раз — и губы скривились в лёгкой гримасе. Без переигрываний, без показушности. Словно правда не понравилось.       — Ни один, — сделал вывод Леви, поднимая на Ханджи тот самый равнодушный взгляд, который медленно убивал. — Всё?       — А… — запнулась Ханджи. Она наклонилась чуть вперёд, пытаясь рассмотреть его внимательнее. — А чем они тебе не понравились?       Чёрная бровь скептически приподнялась. Леви отклонился назад, увеличивая дистанцию. Выражение лица — красноречивей любых слов.       — Личные предпочтения, — тон был таким, будто он разговаривал с трёхлеткой.       — И какие у тебя предпочтения? — не унималась Ханджи.       Она искала в его лице хотя бы намёк, хотя бы искру, что он врёт. Ну хоть малюсенькую капельку — вдруг ресница дёрнется. Но Леви был непробиваем. Стоял, смотрел. Даже дышал как обычный Леви.       — Свежий воздух, — мрачно сказал он после короткой паузы. — Там ещё кислород есть — очень полезен для организма. Попробуй, если найдётся свободная минутка.       Ханджи уже открыла рот, но он опередил:       — Всё? Я свободен?       Не дожидаясь ответа, Леви вернулся к выбору чая. Ханджи постояла ещё пару мгновений и, в полной растерянности, пошла обратно к стеллажу. Получается, она всё-таки сошла с ума. И даже не заметила. Потому что с того вечера, как проникла в его комнату, ей ни разу не удалось его подловить. А хотелось почти маниакально. Потому что лаванда уже въелась в память и жила своей жизнью.       Ханджи готова была поклясться чем угодно, что права. Внутри вспыхнуло упрямство: надо снова попасть в аккерманскую обитель, открыть сраный шкаф и понюхать вещи, чтобы убедиться окончательно. Надо лишь куда-то сбагрить Леви… в Стохес, например. И на этот раз — просто купить шпильки.        А Леви проводил Ханджи внимательным, но встревоженным взглядом. Он выругался про себя — хотел взять чай с любимой лавандой на пробу, но теперь придётся отказаться из-за внезапного и абсолютно необъяснимого интереса четырёхглазой к парфюмерии. Впервые, блять, за полтора года тесного общения.       В итоге чайная корзина Леви выглядела так: чабрец, ромашка, смесь из малины, мяты и шиповника, зверобой и календула на случай осенней простуды, несколько необычных цветочных смесей, а вместо желаемой лаванды — травяной сбор с высушенной розой. Хозяйка ещё долго сыпала комплименты Аккерману за «прекрасный вкус» и в подарок сунула горсть карамелек к чаю. А Ханджи… а Ханджи пришлось купить вербену — хотя бы для того, чтобы хоть как-то оправдать «закалировался».       Когда они вышли, погода смилостивилась: тучи разошлись, уступая небо оранжевому, закатному солнцу. Прилизанная Митра после дождя будто ненадолго скинула свой парадный фасад. Дворники могли сколько угодно чистить мостовые, но в блеске луж всё равно проступала грязь — серая, въевшаяся, живая. Камни брусчатки были шероховаты, местами треснуты, с потемневшими швами. Дамы, спешащие в ярких платьях, тщетно поднимали подолы: ткань всё равно цепляла брызги. Кто-то ворчал, кто-то с досадой разглядывал обувь, а рядом ребятня с радостным визгом прыгала по лужам. Даже карусель запахов исчезла — остались только ароматы влажного камня и сырой земли.       Вскоре дорога вывела их к каменному мосту, переброшенному через Мирбах — главную столичную реку. Он был невысоким, без вычурности, зато с середины открывался вид, от которого останавливались даже те, кому некогда. Леви знал, что Ханджи обязательно притормозит. Поэтому ближе к середине сбавил и так неторопливый шаг. Так и случилось.       Она навалилась локтями на холодный камень, подставив лицо заходящему солнцу, закрыла глаз. Ей, естественно, было плевать на мокрые и грязные перила — такие мелочи жизни очкастая не замечала вовсе. Капли стекали по камню под её ладонью. Леви скользнул взглядом по её руке, едва заметно передёрнул плечом, но всё же встал рядом. И не выдержал — тоже прикрыл глаза, чувствуя, как под тонкую кожу век пробивается светлое, красное и тёплое.       Время остановилось.       — Леви, что с тобой было, когда мы неделю не общались? — спокойный, но твёрдый голос Ханджи выдернул Аккермана из редчайшего в последнее время момента абсолютного умиротворения.       — Со мной всё было в… — он завёл старую пластинку.       Но Ханджи вмиг оборвала его, на этот раз чётко расставляя границы:       — Прибереги свои стандартные аккерманские отмазки для других, Леви. Со мной они не работают, — устало выдохнула она и прямо посмотрела на него, всё ещё опираясь на перила.       — Всегда работают, — буркнул он, стараясь не потерять лицо в момент уязвимости.       Ханджи не ответила. И не отворачивалась. Просто ждала. Она прекрасно понимала: Леви всё равно не вывалит ей всего, но и делать вид, будто не было недели тотального игнора, она больше не могла. Это было несправедливо по отношению к ней.       Леви понял, что деваться некуда — нужно дать нормальный, вменяемый ответ.       — Это никак не связано с тобой. Я просто хотел побыть один, четырёхглазая. Подумать. Вся эта трескотня о Шиганшине… — наружу рвался тяжёлый выдох, но он подавил его усилием воли. — Я устал от неё, если честно. И хотел побыть наедине с собой.       Он замолчал, вернулся глазами к Ханджи — и вдруг разрешил себе. Леви чуть склонил голову, и в голосе едва заметно прорезалась несвойственная ему мягкость, почти детская:       — Я ведь могу устать? Правда ведь, Ханджи?       Эти простые, но очень честные слова выбили из неё всё желание спрашивать дальше. Потому что Леви спросил не у неё. Ханджи показалось, что Аккерман впервые, робко обратился к самому миру: можно я просто побуду обычным человеком, которому не надо спасать человечество?       Но мир был жесток — он не мог ответить. Поэтому Ханджи сделала это за него:       — Конечно.       Леви кивнул в знак благодарности. Ещё секунду серые, тоскливые глаза цеплялись за четыре тёплых — и Аккерман снова первым оборвал контакт.       — Я тебя понимаю, Леви, — тихо сказала Ханджи, отворачиваясь к солнцу. — Я тоже устала.       Он тут же скосил взгляд, неосознанно включив режим аккерманской настороженности. В груди протяжно заныло.       — Вся эта шумиха… — она хотела продолжить, но задушила в себе порыв. — Знаешь, я недавно думала, что хотел…       Как только Леви заметил, как опустились её плечи, как склонилась голова, как голос начал ломаться, он безжалостно прервал:       — Хватит. Я вытащил тебя, чтобы проветрить твой бесконечный мотор в голове. У нас отдых, — напомнил он. — Не обсуждение того, что заебало нас обоих.       В глубине души Леви знал, что когда-то им всё равно придётся поговорить. Что ему нужно… нет, он должен выслушать её — целиком и полностью. Не перебивая. Но не сейчас.       А Ханджи послушалась. И даже не обиделась на резкий тон. Просто поняла: Леви прав — им нужен хоть один вечер передышки, иначе задохнутся оба.       Она посмотрела на гладкое, скользящее течение Мирбаха, уходящее прямо к солнцу. Представила, как бросает тяжесть последнего месяца туда, вниз. Как сама жизнь подхватывает этот груз и медленно уносит к большому оранжевому шару.       Свет бил прямо в лицо. Ханджи снова прикрыла глаз, и сквозь ресницы мир стал красным, переливающимся, словно разогретый металл. Кожа на скулах горела — и было в этом что-то странно утешающее. Как будто солнце само касалось её ладоней, шеи, лица. Тепло обволакивало, заполняло лёгкие — так дышат в последний раз перед прыжком.       И в эту минуту мелькнула дикая, наивная мысль: если вдруг она умрёт, пусть это будет при солнечном свете. Наверное, солнце — лучшее, что может увидеть человек перед смертью, какой бы ужасной она ни была. Мягкое, согревающее, принимающее к себе в свои тёплые объятия. Небо тоже было бы неплохо увидеть — накрывающее, затягивающее в бесконечность. Или в розовый мир с разноцветными бабочками. Если он существует, конечно.       Да. Хотелось бы, чтобы это было именно так. Потому что если даже это…       — Я хочу есть, — раздался угрюмый голос Леви, возвращая её из возвышенных дум в плоскость низменной человеческой физиологии. — Надеюсь, ты тоже. Мне бы не хотелось, чтобы ты пялилась на меня не переставая, пока я ем. Это пугает.       — Я просто проверяю, дышишь ли ты ещё, — легко парировала Ханджи, стряхнув с себя всю тяжесть последних мыслей. — Иногда ведь кажется, что ты совсем окаменел. Это пугает не меньше, Леви.       Он пропустил её вперёд, рассматривая спину, и ухмыльнулся, не сдержавшись. Затем быстро облизнул губы и в последний раз взглянул на закатное солнце. На секунду задержался, запоминая. Потом прибавил шаг и поравнялся с Ханджи, как обычно — со скучающим видом.       — Очкастая, я знаю, что такое «сенсорная адаптация», «перцептивно» и даже про «нос» когда-то слышал, — как бы невзначай вспомнил Леви. — Но что такое… «закалировался»?       — Если по-простому, то закалирование — это что-то вроде… плотного заполнения молекулами чего-либо, — начала выкручиваться Ханджи, но голос звучал максимально уверенно. Ведь если нести бред с умным лицом — обычно верят. Наверное. — Перенасыщение, одним словом.       — А разве… это… не называется «сатурация»?       Ханджи выругалась про себя. С хрена ли вообще Леви это запомнил? Она же всего один раз обмолвилась — и то не с ним, а с Моблитом. Леви просто стоял тогда в углу.       — Можно и так. Это… синонимы.       — Синонимы? В научных терминах? — подловил он её и подозрительно сузил глаза.       Ханджи выругалась второй раз. Отступать было поздно — иначе придётся признать вслух, что она несёт чушь. И не обычную, а научную. А для учёного быть раздавленным дилетантом — позор высшей степени.       — Ну-у-у… — протянула она, лихорадочно выдумывая хоть какую-то научно-подобную ересь. — Сатурация — это конечный результат, а вот закалирование — сам процесс.       — Но ты сказала, что мой нос закалировался, — настаивал Аккерман, не меняя удушающей интонации. — Это же и есть результат.       На этот раз Ханджи мысленно прокляла Леви — за его баранье упрямство, совершенно неподходящее ситуации. Но чем яростнее она отстаивала свою уже почти родную чепуху, тем убедительнее звучала даже для неё самой.       — У сатурации нет глагола, а у закалирования есть — это же процесс, Леви, — она снисходительно покачала головой. — Поэтому я и сказала «закалировался».       — А почему ты просто не сказала «сату…       И тут дорогу Леви преградил мальчишка, выскочивший прямо перед ним. Русый, с тёмными, искрящимися глазами — лет шести, не больше. Едва дотягивал до груди Аккермана. Он потянулся вверх, встав на носочки, и, показывая Леви пальцем, потребовал наклониться ближе. Поведение у пацана было настолько твёрдое и уверенное, что Леви ничего не оставалось, кроме как послушаться.       — А я вас узнал, — заговорчески прошептал мальчишка и шумно сглотнул. — Вы — капитан Леви из Разведкорпуса.       Сильнейший солдат человечества застыл. Отлично. Теперь его узнают и без формы. Быстро проверил глазами: один шпион или ждать целую стаю ребятни? Мальчишка заметил это и успокоил:       — Больше никого нет. Только я вас узнал.       Леви уже почти расслабился… как прилетел ультиматум:       — И я обещаю не кричать, если вы ответите на мои вопросы.       Леви выпрямился и посмотрел на Ханджи как на единственное спасение. Но та, предательница, без предупреждения воткнула нож прямо в спину — просто пожала плечами и отошла на пару шагов назад, едва сдерживая улыбку. Мол: «не моя война, выкручивайся сам. А я только понаблюдаю. Молча — ведь ты сам всегда упрекаешь, что я не могу заткнуться».       — Вы принимаете мою сделку?       Леви хотел сказать «это не сделка, а шантаж», но произнёс:       — Задавай. Без соплей только. Вопрос — ответ.       И тут пошёл блиц, который больше был похож на допрос.       — А за стенами страшно?       — Иногда.       — А красиво?       — Да.       — А вы быстро стали капитаном?       — Через полгода.       — А как… как чувствуется аккерманская сила?       — Вполне обычно.       — А сколько титанов вы убили?       — Много.       — Больше ста?       — Я не считал.       — А вы кормите голубей?       — Нет.       — Почему?       — Я не люблю голубей.       — А я люблю кормить голубей.       — Я рад.       Мальчишка насупился, внимательно осмотрел Леви и вынес приговор:       — Вы не рады.       — Рад.       — Нет.       — Да.       Пауза. Потом — прямой удар в цель:       — Когда радуются — улыбаются. Почему вы не улыбаетесь?       Леви спешно перебирал оправдания перед ребёнком. Сказать, что у него атрофировались мышцы лица? Или что он в трауре по кошке?       Ханджи, увидев, что Леви завис, решила перехватить инициативу:       — Он просто забыл, — отмахнулась она так, будто это сущая ерунда. — Сильнейшим солдатом быть непросто: иногда и улыбку потеряешь. Хорошо, что ты ему напомнил. — Ханджи шагнула ближе и наклонилась к мальчишке. — Я вот тоже люблю голубей кормить. А ты чем угощаешь?       — Ну-у-у… — он почесал макушку. — Хлебом, семечками, пшеном, ещё иногда…       И вдруг громко хлопнул себя по лбу.       — Хлеб! Мать же за хлебом послала, а я даже до лавки не дошёл! — мальчишка всплеснул руками, но быстро собрался. — Ну ладно… спасибо, тётя, — кивнул он Ханджи и, улыбнувшись, перевёл взгляд на Леви. — И вам тоже, капитан Леви.       — Стой, — приказал Леви, когда тот уже развернулся. Он вытащил из кармана все карамельки, что у него были, и сунул мальчишке, у которого глаза округлились от щедрости сильнейшего солдата человечества. — Только в один рот не ешь. Поделись.       И тут Леви сжал губы. Секунда — и уголки дрогнули. Аккерман, пересиливая себя, выдавил самую дружелюбную улыбку. Внутри всё сжималось от стыда: он чувствовал, как нелепо и страшно выглядит эта гримаса. Но мальчишка не должен был уйти ни с чем. Поэтому Леви держал улыбку ещё миг дольше, чем мог. Хотел передать ребёнку хоть крошку того, чего сам не получил в детстве.       — Неплохо, — хохотнул мальчишка. — Ладно, я пошёл. Спасибо!       Они остались вдвоём. Ханджи, поражённая тем, что только что увидела, выдохнула и уже открыла рот, но Леви холодно пресёк:       — Молчи, — он уже прошёл вперёд, но через секунду, не удержавшись, добавил вполголоса: — …тётя.       Леви Аккерман любил и хотел детей. Проблема была в том, что он не знал, как с ними обращаться, но надеялся: когда-нибудь научится. На своих собственных.       Ханджи Зое тоже любила и хотела детей. Она знала, как с ними обращаться, и учиться ей было не за чем. Проблема была в другом.       Она женщина. Ей тридцать. И она солдат. Больше того — Командующий. А значит, её шансы на собственную семью сокращались с каждым днём. В запасе — лет десять. Максимум пятнадцать. А потом — всё. Время упущено. С одной стороны, десять лет — это много. Треть её жизни. А с другой…       Шесть уже сгорели в разведке. И только сейчас началось самое «интересное» и самое тяжёлое: внешний мир, элдийцы, марлийцы, грядущая война. Она обязательно будет — Ханджи не сомневалась. Вопрос только — когда. Если исходить из закона подлости, то через десять лет. А если судьба решит поиздеваться сильнее — через пятнадцать.       Эти мысли били так сильно в грудь, что Ханджи старалась их гнать. Но если отбиться всё же не удавалось, самой лёгкой мишенью для ненависти становились… мужики. Из-за сраной биологии они могут стать отцами хоть в семьдесят. А у неё такой привилегии нет.       И никогда не будет.       В офицерскую столовую они единодушно решили не идти. Вместо неё — уютная, небольшая кафешка. Заведение пользовалось популярностью: все столы были заняты.       Хозяева — семейная пара. Тот редкий сорт людей, от которых веет такой приторной гармонией, что зубы сводит. Он — седой, но с живыми глазами, подшучивающий над посетителями. Она — снуёт туда-сюда между столами, удерживая в руке, кажется, сотню тарелок. И улыбается каждому. Ханджи чувствовала кипящее раздражение. Но стоило копнуть глубже — и становилось ясно: завидовала она им до боли.       Ханджи отрешённо протыкала вилкой картошку, подперев голову. Эта парочка и мальчишка, чьего имени они даже не узнали, снова пробудили в ней гнетущие мысли. Она исподлобья посмотрела на Леви — тот спокойно и с удовольствием ел. Естественно. Последний раз еда была в его желудке утром.       — А дети тебя любят, Леви, — вполголоса заметила Ханджи, пытаясь прощупать почву для очень щепетильной темы.       — Чушь не говори, — буркнул Аккерман, но сердце сбилось с ритма, по телу прошла лёгкая дрожь, а в груди разлилось тёплое. Даже нежное. — Просто ответил на пару вопросов.       — Зато мальчишка будет вспоминать конфеты и твою улыбку до конца своих дней.       — Им не я нужен. А легенда о сильнейшем солдате.       — Знаешь, Леви… — Ханджи заправила выбившуюся прядь за ухо. — Дети верят в чудо. Верят в сказку, где есть настоящий герой, который побеждает любое зло.       Леви отвернулся. Челюсти сжались. Он уже хотел обрубить тему на корню, но, увидев тёплый, слишком мягкий взгляд Ханджи, слова застряли в горле.       — И, в отличие от большинства взрослых, они тянутся к тебе не из-за выгоды. Они тянутся к тебе, потому что ты для них и есть настоящий герой из сказки. Ты… их свет во тьме этого ужасного мира.       Плечи Леви опустились, а брови — наоборот, чуть приподнялись. Даже серые глаза на миг лишились привычного мрачного равнодушия. И в них Ханджи разглядела немой вопрос: ты правда так думаешь? Пожалуйста, скажи, что да.       — Я знаю детей, — сказала она, приводя безапелляционный аргумент. — Ведь… сама была ребёнком.       И как ей это удаётся? В чём секрет? Почему ей подвластно всё? Как она видит все эти тонкие материи? Может, аккуратно вскрыть ей мозг, когда она спит, и посмотреть? Наверняка там есть скрытый механизм, который считывает людей. И не только их — всю жизнь целиком. Или это просто очки дают такой эффект? Или, может, она — генетический мутант? Только не такой, как он — с силой и скоростью, — а с каким-то неизмеримым запасом чувств.       Нет. Дело не в очках. И не в мозге.       В очкастой было слишком много «слишком», которое она не боялась показывать миру — и это обезоруживало сильнейшего солдата человечества. А он… навсегда обречён прятать всё в костях — их не вскроешь. Не найдёшь, не вытащишь. Надёжнее места не придумаешь. Правда, даже там четырёхглазая умудряется резать с точностью хирурга — и с извиняющейся улыбкой щупает.       Блядство.       — Ладно, — подвёл итог этого разговора Леви. — Я тебя услышал.       Ханджи мгновенно перевела с аккерманского на человеческий: спасибо, я тронут.       Кивнула коротко: не за что.       И вдруг ей пришло в голову оживить атмосферу:       — А моя любимая сказка была про осла. Ну, та самая, где он не хотел возить мешки с картошкой, а мечтал писать стихи про морковь. «О, морковь, лети-и, как шме-е-ель, принеси мне ка-ара-аме-е-ель!» — пропела она, добавив в аккомпанемент хлопающие ладони. Но, не увидев ожидаемого отклика Леви — который, казалось, потерял дар речи, — смутилась и уже тише спросила:       — Ну ты же помнишь, да?..       Её щёки вспыхнули алым. Леви, конечно, заметил, поэтому с трудом сдержался, чтобы не выдать сарказм, который с диким рёвом рвался наружу:       — Нет, не помню. Но хорошая песня. В твоём стиле.       Он будто случайно посмотрел в сторону. На самом деле — прятал дрожь в уголках губ. Для него ослиная песня звучала нелепо, почти абсурдно — но именно в этой нелепости было что-то живое. Что-то, чего у него самого не осталось. И поэтому он даже не хотел портить момент.       А Ханджи поймала себя на мысли, что снова выставила себя нелепой дурочкой: то кошачьи ушки, то проклятое «закалирование». Теперь ещё и ослиная песня про морковь. Отличный набор для одного вечера. Ну хотя бы Леви всегда будет при деле — издёвки у него не закончатся. Может, это даже её скрытое преимущество. Но пора прекращать этот парад ребяческого идиотизма и заговорить о чём-то весомом.       Леви поднёс стакан ко рту, сделал пару глотков — и тут Ханджи, будто в никуда, выстрелила:       — А знаешь, Леви… Мне бы хотелось детей, — сказала она так, словно речь шла всего лишь о том, чтобы завтра поспать подольше. — Мальчишку. Или парочку.       Аккерман едва не подавился прямо со стаканом у рта. Горло предательски дрогнуло, вода застряла на мгновение. Он с усилием проглотил, опустил стакан и большим пальцем вытер уголок губ.       — А… почему не дочь? — наконец хрипло выдавил из себя Леви.       — Хм, — задумалась Ханджи, почесав висок. — Даже не знаю. Я всегда представляла себе мальчишек. Несносные такие — бегают, всё ломают, визжат, кричат.       Меньше всего Леви хотел развивать тему детей. Особенно с ней. Потому что если он начнёт говорить, то не сможет скрыть дрожь в голосе. А если она прорвётся — очкастая не просто разрежет его кости, а превратит их в пыль. Поэтому он лишь кивнул, облизнув губы, и вернулся к ужину, как к спасательному кругу.       А Ханджи задумалась над его вопросом. Ей показалось — она не знала, почему, — что Леви спросил про дочь не просто так. Попытка представить Аккермана отцом дала неожиданно логичный результат.       — А тебе бы пошла дочь, — тихо сказала она. — Больше, чем сын.       Нет. Очкастая точно хочет, чтобы он подавился и задохнулся. В отместку… Леви не знал, за что. Он уже хотел спросить, как она выяснила, что ему больше подходит дочь, и где вообще можно найти эти критерии, но передумал. Лучше сделать вид, что оба молчат. А потом — перехватить контроль и увести разговор в безопасное русло.       А Ханджи ничего специально не анализировала. Просто прикинула: тот, кто втайне любит лаванду, тянется к нежности. Даже если изображает из себя холодного и неприступного — наполовину человека, наполовину камня. Иначе уравнение просто не сходится. Да и с дочерью Леви смотрелся бы куда трогательнее, чем с сыном.       И эта фантазия так врезалась ей в мозг, что Ханджи снова, вместо того чтобы вовремя остановиться, поехала дальше:       — Вот представь: тебя, Леви, усадят в кресло и начнут наряжать в платья, подкрашивать и заплетать косички, — Ханджи склонила голову набок, всерьёз представляла сцену. — Хотя с твоими волосами разве что хвостики выйдут. А потом она вырастет. Парни подтянутся. Хотя… нет, — она осеклась, и голос стал нарочито серьёзным. — Будут топтаться поодаль. Кто рискнёт клеиться к дочери сильнейшего солдата человечества?       Лицо Аккермана медленно начало вытягиваться. Он всё думал, как съехать с темы детей, но Ханджи сама подкинула ему вариант. Давно он не слышал такой откровенной чепухи. Похоже, очкастая решила составить конкуренцию Жану с его «гениальными» наблюдениями в вопросах гендера.       — Ты… серьёзно сейчас? — без тени иронии спросил Леви, тоже чуть склонив голову набок. Только он не играл, а давал ей шанс самой осознать абсурдность сказанного.       — А что? — растерялась Ханджи.       — Ты правда считаешь, что девочек интересуют только причёски, платья, косметика? И мальчики?       Она моргнула, чувствуя, как щёки снова краснеют. И правда — глупость сорвалась с языка. Чтобы хоть как-то оправдаться, Ханджи решила пошутить:       — Ну… некоторых девочек интересуют только девочки, — выдохнула она с натянутой усмешкой. Улыбка погасла, и тишина между ними вдруг стала слишком плотной. — А ты… против такого интереса?       — Мне плевать, — слишком быстро отрезал Леви. — Я не об этом. Косметика, платья… — тонкие, чёрные брови слегка нахмурились. Он не отводил взгляда. — Кому как не тебе это понимать.       Услышав последнюю фразу, Ханджи насторожилась. Рот приоткрылся, дыхание сбилось, пальцы сжали вилку и застыли.       — Не красишься, платьев не носишь, причёсок не делаешь — кроме своей растрёпанной гульки, — сухо перечислял Аккерман, осматривая её обычным мрачным взглядом, будто она была экспонатом в музее. — И всё равно ты женщина, очкастая.       Он пожал плечами, ставя долгожданную точку в этом «детском» разговоре, и уже успел обрадоваться, что минное поле позади. Но Леви только думал, что мины закончились. На самом деле, он уже обеими ногами стоял на самой взрывоопасной. Потому что только что — сам того не зная — задел Ханджи за живое. Вскрыл гнойник без анестезии.       И ей стало не до еды. Взгляд потух, плечи осели. Ханджи задумчиво уставилась на картошку. В груди что-то сжалось, потом расползлось по телу жгучими, колючими волнами. Сердце колотилось, дыхание стало прерывистым.       Она машинально провела кончиками пальцев по левому виску. Хотела коснуться бинтов, но сдержала себя. Вместо этого опустила руку под стол и сжала её в кулак так сильно, что костяшки побелели. Пальцы теребили друг друга, ногти впивались в кожу, оставляя болезненные полумесяцы. Это отвлекало лишь на секунду — эмоции всё равно тянули вниз, в воронку.       — То есть, по твоему, я не забочусь о своей красоте? — тихо, но сдержанно спросила Ханджи, будто между делом.       — Ну, как «типичная» женщина, которую ты мне описала — да, — вздохнул Леви почти с раздражением. — Мы же в армии. Ты солдат, и…       — Правильно ли я понимаю, — грубо перебила Ханджи. Каждое слово она буквально выталкивала из себя, не веря, что произносит это вслух, — что ты назвал меня… некрасивой?       Он тут же замер с ложкой у рта. На миг даже подумал, что ослышался. Но брови, сведённые к переносице, сжатые губы и четыре пытливых глаза не оставляли сомнений.       — Я… — Леви заторможенно опустил ложку обратно в тарелку. Взгляд, полный недоумения, был прикован к Ханджи. — Я этого не говорил, очкастая.       — Но ты это имел в виду, — с нажимом произнесла она. За жёсткостью голоса проступала обида — настоящая, неприкрытая. — Если я не забочусь о своей красоте, как «типичная» женщина… если мы в армии, если я солдат, значит… я некрасивая?       Потрясённый Леви потерял дар речи. На секунду он выпал из реальности. Когда вернулся, попытался понять, как извилины её мозга умудрились так вывернуть его слова. Поэтому ухватился за логику — не догадываясь, что этим только закапывает себя глубже. А он и так был… не слишком высокого роста.       — Подожди, — Аккерман попробовал сбить Ханджи с орбиты, пока её не унесло окончательно. — Давай повторю: ты не красишься, платья не носишь, причёски не делаешь. Мы в армии. Ты солдат. И при этом ты женщина. В каком месте я сказал, что ты — некрасивая?       — Хорошая у тебя память, — буркнула Ханджи. Она с особой старательностью начала разминать картошку, словно виновата была именно она, а не угрюмый борец за права нетипичных женщин напротив. — Стихи запоминать не пробовал?       Леви всё ещё следил за ней непонимающим взглядом.       — Очкастая… Ты серьёзно обиделась на то, чего я не говорил?       — Нет, я всерьёз радуюсь голосам в своей голове, — огрызнулась она и продолжила протыкать картошку. Вилка безжалостно вонзалась снова и снова, превращая беднягу в кашу.       Он уже открыл рот, чтобы сгладить ситуацию привычным сарказмом, но Ханджи лишила его и этой возможности:       — И можешь быть счастлив: я сама подтвердила их наличие, прежде чем ты успел мне напомнить.       Аккерман огляделся по сторонам — словно надеялся, что найдётся свидетель или хотя бы доброволец, готовый вмешаться в их идиотскую ссору, вспыхнувшую совершенно на пустом месте. Разумеется, помощи не было. Пришлось самому.       Он сделал глубокий вдох, еле слышно прокашлялся, прочищая горло, и выдавил из себя, будто его пытали трое суток без перерыва:       — Ты… красивая, четырёхглазая.       Но реакция Ханджи оказалась совсем не той, на которую он рассчитывал.       — Мне не нужны аккерманские подачки из жалости, — она почти оскалилась. — И вообще, я ем, если не видишь.       — Но это так.       Но чтобы не чувствовать себя беззащитной одиночкой, Леви добавил армию невидимых союзников:       — И так считают многие.       Ханджи отвлеклась от ужина с видом, будто сделала ему огромное одолжение. А взгляд — настолько убийственный, что захотелось самому пустить пулю в лоб.       — А ты что, опрос уже успел провести?       — Нет, — как на духу выпалил Аккерман. И предложил «гениальный» способ доказать правоту: — Если хочешь, спроси сама. Думаю, подтвердят.       А даже если и нет — он бы их заставил. Благо лицо у него было достаточно выразительное для подобных случаев.       — Только сначала дай мне проверить свой опросник, — фыркнула Ханджи, — где ты укажешь, что «типичная» женщина носит платья, красится и делает причёски. А меня впиши в графу «солдат» — с растрёпанной гулькой на голове, — махнула она рукой.       Позиция Леви была до смешного проста: женщине вообще ничего не нужно делать со своей внешностью, чтобы быть женщиной. Но, похоже, очкастая с этим не согласна. Или согласна. Хер его знает. Аккерман запутался окончательно. Единственное, в чём был уверен, — где-то точно проебался. Проблема в том, что даже не понял, где именно. А единственная, кто могла бы объяснить, — отмахивалась от любых попыток адекватного разговора.       Леви мысленно перечислил, что уже предпринял, чтобы хоть как-то структурировать в башке последовательность своих ошибок:       — заявил, что этого не говорил — услышал, что «имел в виду»;       — повторил слово в слово — получил издёвку про память и стихи;       — уточнил, серьёзно ли она обиделась — нарвался на шутку про голоса в голове;       — рискнул вслух назвать её красивой — услышал про подачку из жалости;       — сослался на общее мнение — получил в ответ колкость про опрос.       Вывод: каким-то чудесным образом он умудрился обосраться по всем пунктам.       А для Ханджи этот же список выглядел вот так:       — заявил, что «этого не говорил» — спохватился и попытался прикрыть свою жопу;       — повторил слово в слово — издевался;       — уточнил, серьёзно ли она обиделась — поставил под сомнение её чувства;       — назвал красивой — «ладно, на, держи, только отстань»;       — сослался на «объективное мнение» — обесценил собственные слова.       Вывод: Леви последовательно обосрал её во всех пунктах.       Аккерман остался полностью обезоружен.       Перевести в сарказм? Легко. Например: «Что-то у тебя вообще мозги потекли. Может, ещё одну тарелку принести? Успеем всё собрать. Я даже в ухо тебе их залью обратно, если хочешь».       Нет. А то этой же тарелкой ещё и прилетит.       Извиниться? Он, может, и не против. Проблемы две. Первая — за фразу вроде «извини, я не хотел тебя обидеть» прилетит уже не тарелкой, а чем-то потяжелее. Вторая — куда весомей: извиняться-то за что, блять? Про красоту заговорила она. «Некрасивая» — тоже она. А виноват всё равно оказался он.       Промолчать и подождать, пока четырёхглазая сама остынет? Соблазнительный вариант. Только Леви он не нравился.       Он прошёлся глазами по Ханджи, цепляясь за её лицо, которое давно знал наизусть.       — У тебя нос… запоминающийся. — Голос почти ломался.       — Запоминающийся?.. — повторила Ханджи. Брови взлетели, уголки губ дрогнули — не весело. Опять издевательски.       Леви пару раз процедил «блять» про себя. Раздражение завибрировало в теле. Но он всё равно продолжил, ломая через колено собственный позвоночник.       — Ну да. Только у тебя такой. Единственный в мире.       Она покачала головой, но ничего не ответила. Слово «блять» пронеслось в голове ещё десяток раз. Нога под столом дёрнулась. Леви чувствовал себя актёром в идиотской пьесе, текст которой он не репетировал. Хуже — видел впервые.       Ему внезапно захотелось, чтобы его одного выпустили в чистое поле против всей титаньей швали — безмозглых и разумных одновременно. Это казалось проще, чем сидеть и пытаться выдавить из себя комплименты очкастой.       А Ханджи тоже злилась. Эмоции захлестнули её полностью, и даже если бы она захотела остановиться — не смогла бы. Пульс бился молотом в висках. Обида жгла, как раскалённый камень под кожей: он вроде и не сказал прямо, что она некрасивая, но так и не доказал обратное. Сарказм рвался наружу сам — иначе пришлось бы признать, что ей больно.       Она чувствовала себя полной идиоткой. По двум причинам. Во-первых, Ханджи Зое — к сожалению, в прошлом уверенная и ни от кого не зависящая женщина — умудрилась зациклиться на сраном мужике. А во-вторых, потому что выдумала с ним то, чего никогда не существовало.       После разговора с Берном Ханджи казалось, что всё прояснилось. Недосып тут был ни при чём — просто удобная отмазка, чтобы спрятать свои чувства к ней. Но сейчас она заставила сердце замолчать, которое упрямо твердило «да». И стала слушать то, что никогда её не подводило — мозги.       Ревность вчера была не мужская — обычная. Человеческая. Когда у тебя остаётся последний близкий человек, привязываешься намертво. Особенно такие, как Леви. И, естественно, начинаешь ревновать к незнакомым людям, которые тебе не нравятся.       Закрыл в капкан? Он просто помешан на контроле. Цель — добиться честности. А в чём именно? Ах да — в вопросе проклятого перевода проклятого Берна Хагена.       Дрожал? Леви слишком закрытый. Это не чувства, а страх пустить слишком близко.       Посмотрел на губы? Так он просто повторил. Даже взгляд был — «ты серьёзно, очкастая?»       Сразу ушёл? А кто бы не ушёл после такого? Может, она и правда его напугала — этими губами.       Якобы «соврал» про недосып, спокойно принял её ответ, а потом пошёл вразнос с отрядом? Да просто совпадение. Кто-нибудь из малышни наверняка выбесил. Жан, например. Он вечно нарывается.       Выходит, дело было не в надуманных чувствах. Просто мимолётная вспышка хронической усталости и вины, из-за которой у Леви всё перепуталось в голове.       Так что ничего настоящего никогда не было.       А ещё Ханджи вспомнила, как Леви сказал, что может придумать ей сотню прозвищ. В лесу это казалось смешным и даже вызывало у неё восторг. Сейчас — нет. Сейчас это только бесило. Потому что прозвищ и оскорблений — сотня, а комплиментов — ноль.       Вывод: Ханджи Зое достойна только этого.       Ненормальная. Очкастая. Маньячка. Чокнутая. Четырёхглазая. О, ещё — «четырёхглазое дерьмо», которое она давно не вспоминала.       Да что это за список, блять, в котором всё крутится вокруг её очков и ёбаных титанов?! Получается, её олицетворяет только это — сраные линзы и научные интересы.       Одна эта мысль заставляла гореть от бешенства и вызывало желание сломать что-нибудь. В груди уже клокотало ночное:       слишком,       слишком,       слишком.       — Волосы у тебя густые, — Леви смотрел исподлобья, проверяя реакцию. Он почти физически ощущал, как капилляры в башке лопаются один за другим. — Каштановые. И глаза. Большие. Карие.       Ханджи сжала челюсти — до боли в скулах. Она начинала всерьёз верить, что Леви нарочно продолжает её унижать.       Глаза.       Глаза, блять.       А Леви и не думал унижать. Потерянного глаза для него не существовало вовсе. Он этого даже не замечал. В его голове всегда было не один и не два — четыре. Всегда.       — Нос, волосы, глаз… Добавь ещё рот и подбородок — будет полный комплект для ориентировки.       Леви начал закипать. Больше на себя, чем на неё. Но и Ханджи досталось — за баранье упрямство не к месту и за отчаянную попытку вытянуть из него то, чего он не умел дать. Хотя, блять, правда старался.       А она не просто проигнорировала. Нет. Задушила. Даже не попробовала расслышать в его словах честность. Это уже не обида — это преступление против хрупкого внутреннего мира Леви Аккермана. И Ханджи сейчас оправдывало только одно: он знал её адекватную сторону — ту, что умела слышать. Но, поняв, что по-хорошему до здравомыслящей версии очкастой не достучаться, он вернулся к тому, что умел лучше всего — объяснять без соплей. Только так его слушали. Только так не перебивали и не спорили.       — Хорошо. Я тебя услышал, — почти беззвучно пробормотал он, кивнув куда-то в сторону.       — Поздравляю, — проворчала Ханджи, подливая масла в огонь, не подозревая, что это не масло, а искра. И что рядом — газохранилище.       Гнев Аккермана вспыхнул пожаром. Грудная клетка поднялась и опустилась на глубоком вдохе. Он неспешно сделал пару глотков воды. Поставил стакан. Неторопливо, почти лениво вытер губы.       И вдруг хищно прищурился — и приказал:       — На меня посмотрела. Не в тарелку.       Ханджи настороженно подняла взгляд, и их глаза встретились. Леви вскинул брови, говоря без слов: удивительно, да? Огромное спасибо, что соизволила заметить меня. Лицо переменилось. В серых глазах отчётливо мелькнула сталь, готовая рассечь первым же движением.       — Если тебе так приспичило услышать часовой монолог о себе, четырёхглазая, — здесь как раз полный зал людей, которые могут в этом помочь. Я — не буду. Но.       Он сделал паузу, которая была хуже любых слов. Фирменный аккерманский приём.       — Специально для тебя, в качестве исключения, я скажу один раз. Не услышишь — пеняй на себя.       Пауза снова растянулась — ровно настолько, чтобы стало невыносимо. Леви знал, как держать внимание. И сейчас оно принадлежало только ему.       — Платья, косметика, причёски — это лишняя, необязательная бутафория, от которой не зависит красота женщины. Более того: считать, что это делает женщину настоящей женщиной — полнейший идиотизм. И лично я был очень удивлён услышать это от тебя — женщины, которая не нуждается ни в гриме, ни в маскараде. Ты и без этого всегда получала от жизни удовольствие.       Его ровный, но свинцовый тон вернул её обратно на землю. Всё, что только что кипело и бурлило, осело, стало тише. Ханджи выпрямилась. Взгляд сфокусировался — военная привычка.       — Именно это я имел в виду с самого начала, а не то, что ты себе выдумала, очкастая, — Леви постучал пальцем по виску. — Я ни разу тебе не соврал. Так что если не веришь — это твои проблемы. Решай их без меня. Например, можешь на досуге посмотреть в зеркало и убедиться в моей правоте.       Он наклонился вперёд. Глаза потемнели почти до чёрного.       — Уяснила?       — Уяснила, — приглушённо повторила она. Жар прошёлся по всему телу. Потому что в итоге Леви сделал ровно то, чего она добивалась. Только по-своему: жёстко, без розовой нежности, но честно. И это, как ни странно, отрезвило её полностью — вся драма рассыпалась в прах.       — Тогда вопрос закрыт, — отрезал Леви и спокойно вернулся к ужину.       А Ханджи не знала, куда себя деть. Теперь, на ясную голову, она видела, чего стоило Леви вообще говорить это вслух — как он буквально ломал себя, подбирая непривычные слова, звучавшие у него чужими. Под таким углом даже скупые, «ориентировочные» характеристики казались ценнее любого пёстрого комплимента.       Стыд стянул горло изнутри. Она откинулась на спинку стула, словно пыталась вжаться в него, стать меньше, незаметнее. Тишина между ними сгущалась; аккерманская ложка ритмично звякала о край тарелки, и этот звук бил сильнее любых слов.       — Прости, Леви, — не выдержала Ханджи. — Я не хотела тебя обидеть. Честно. И я… — она неловко улыбнулась, искренне полагая, что улыбка спасёт их положение. — Перегнула палку.       Аккерман не шелохнулся. Только поднял мрачный взгляд из-под бровей.       — Эмоции, — поставила она самой себе диагноз.       — Я уже понял. Примерно на стихах, четырёхглазая. — И снова уткнулся в тарелку.       Её плечи напряглись, дыхание стало глубже. Ханджи уставилась в деревянный узор стола. Смотрела — но не видела. Рот приоткрылся, но слова не шли. Казалось, между горлом и сердцем вырос ком. Она несколько раз моргнула, надеясь, что всё пройдёт само. Не прошло.       — Кстати, о глазах… — всё же сорвалось. Она замялась, положила ладонь себе на плечо и начала его массировать — словно так могла придать себе сил. — Ты сказал: «глаза». У меня… один глаз, Леви.       Он перестал есть и медленно поднял голову. Их взгляды пересеклись — коротко, но достаточно, чтобы внутри у Леви всё провалилось в пустоту: слова, мысли, эмоции. Даже дыхание. Вся аккерманская злость на Ханджи испарилась, будто её и не было. Он просто понял. Всё. И почему проебался — тоже.       Ханджи прикусила губу и отвернулась к двери, не в силах держать прямой контакт после самого честного признания за последнее время.       — Правда что ли? — Он положил ложку на край тарелки. В голосе — ни капли вязкой, приторной жалости. Не из чёрствости — наоборот, из-за чрезмерной заботы. — А я вот вижу четыре.       — Тогда три, — пробормотала она, поправляя очки.       — Ханджи, — произнёс Леви спокойно, но с той непоколебимой уверенностью, которая отсекала всё лишнее. — Даже если ты потеряешь оба глаза и очки тебе больше не понадобятся, я всё равно буду называть тебя четырёхглазой.       Она едва заметно встрепенулась — словно искра оживила её тело.       — Правда?.. — с надеждой в голосе спросила она.       — Кривда, — ухмыльнулся Леви. — Прозвище не зависит от количества глаз.       Ханджи коротко выдохнула — тихо, будто сбросила груз, — и улыбнулась. Леви смотрел на неё пару секунд, и вдруг в нём что-то сдвинулось. Привычные скука, мрачность, равнодушие — всё разом растворилось. Он опёрся на кулак, прикрыл им половину лица, пряча неловкое движение губ. Но не успел. На другой половине — открытой миру — появилась улыбка. Неровная, робкая, но заметная. Наверное, самая тёплая за всю его жизнь. Просто почувствовал: Ханджи это нужно. И ради этого можно позволить себе немного больше, чем обычно.       Ханджи вскинула брови. В её взгляде вспыхнул тот самый лихорадочный огонь — смесь восторга и неверия. Она опустила голову и беззвучно рассмеялась.       — Неплохо, дядя. Тебе идёт.       — Это была разовая акция, тётя, — на лицо вернулась характерная аккерманская мрачность. Рука потянулась к ложке. — А теперь дай мне, наконец, доесть. И сама доешь, очкастая, — он кивнул на её тарелку.       Она послушалась. Даже еда теперь казалась вкуснее. Но одна мысль всё равно грызла и не отпускала. Ханджи размышляла: говорить или нет. Аккерман любил честность — и это перевесило чашу весов. Она тоже должна быть с ним честной. Ну… хоть в чём-то за последнее время.       — Кстати…       — Что опять? — раздражённо бросил Леви, поднимая голову чуть резче, чем хотел.       — Ты… — неуверенно начала она. — Ты ведь часто придумываешь мне всякие дурацкие прозвища. Я для тебя всегда «очкастая», «титановая маньячка», «чокнутая» — Ханджи не рискнула добавить ещё и «четырёхглазую»: теперь это прозвище стало неприкасаемым.       Леви прожёг её взглядом — угрюмым, тяжёлым, от которого Ханджи стало не по себе и она нервно кашлянула.       — Прозвища я придумываю только для тех, кто, по моему мнению, их заслужил, — сухо произнёс он. Лицо застыло в каменной маске. — Остальные обходятся кивком. Максимум — именем. Ясно?       Ханджи кивнула — скорее по инерции, чем из согласия. Эти прозвища и так всегда балансировали на грани между шуткой и оскорблением. И чаще падали в последнее. А Леви… на такие мелочи жизни, как чужое мнение, ему было плевать.       Он отвёл взгляд и с такой силой сжал свои тонкие губы, что они вообще исчезли с его лица. Теперь уже он боролся с самим собой. Сильнейший солдат человечества, обладавший безупречной самодисциплиной, всё-таки не выдержал — и сказал:       — И ещё. У тебя нет права называть мои прозвища дурацкими, — за суровостью в голосе была слышна почти… детская обида. Аккерман это чувствовал, но сделать с собой ничего не мог. — Никогда не делай так больше.       — Хорошо, — едва слышно ответила Ханджи, опуская голову. Уже пожалела, что снова задела острое — разговор мог закончиться очередным взрывом. — Прости.       Но Леви этого «хорошо» и «прости» было мало. Ничтожно мало. Ханджи абсолютно не понимала всей серьёзности сказанного. Хуже — не извинилась, а кинула кость из жалости.       — Эти прозвища не твои. И никогда твоими не были.       Ханджи застыла в замешательстве. Она нахмурилась, пытаясь осознать логику Леви — и даже её мозг, способный разложить по полкам любую формулу, споткнулся.       — Но… ты же называешь так меня, — возразила она, показав на себя. — Например, «четырёхглазая» — это я. Значит, это моё прозв…       — Нет, — холодно обрубил Леви. Он даже не дал ей договорить — просто пошёл в атаку, как в бою: — Прозвища — моя собственность. Я их придумываю. Трачу на это своё драгоценное время. Поэтому они принадлежат только мне. Тебе, — он медленно прошёлся по ней взглядом и покачал головой, — нет. И никогда не будут.       Ханджи хотела поспорить — привести аргументы, разобрать его эгоистичные суждения по косточкам — но Аккерман поставил точку:       — Твоё единственное право — откликаться на них. Всё. Остальное забудь.       Он сделал короткую паузу, что-то прикинул про себя, и добавил:       — Хотя нет. Это не право — обязанность. Так что прав на мои прозвища у тебя вообще никаких, очкастая.       — А… — потерялась Ханджи в собственных словах. — А имею ли я право сказать, что мне не нравится твоё прозвище? Без иронии. Просто — не нравится.       — Какое? — сразу отозвался Леви. Поставил локти на стол, сцепил пальцы в замок и подался вперёд. Вид у него был такой, будто он собирался выбить признание в госизмене.       — Ну-у-у… — протянула она, растерянно уставившись в потолок.       Молчание затянулось. Ханджи судорожно прокручивала в голове весь список — безрезультатно. Как назло, на потолке не было никаких подсказок. А чем дольше она думала, тем хуже ей становилось: все прозвища, как ни странно, нравились. Даже самые глупые.       — Ну? — он нетерпеливо напомнил, что на его вопросы всегда надо отвечать.       — «Четырёхглазое дерьмо»! — выпалила Ханджи так громко, что несколько посетителей обернулись на их столик. Она просто не выдержала аккерманского давления. — Оно было неприятным.       Леви даже моргать перестал. Но тут же собрал себя — мастерки, автомате. Отклонился на спинку стула, увеличивая дистанцию, и скрестил руки.       — Первое — это было оскорбление, а не прозвище. Второе — я всё ещё не собираюсь за него извиняться. Ты заслужила. Третье — больше я так тебя не называл, — и, чуть тише, почти себе: — И не буду.       — Говоришь таким тоном, будто жалеешь об этом, Леви, — усмехнулась Ханджи.       — Надо же, ты меня раскрыла, — угрюмо ответил Аккерман. — Запиши это достижение в своё личное дело.       А в памяти — мимолётная вспышка, болезненно-цепкая, к которой Леви возвращался вновь и вновь. Даже если сопротивлялся — всё равно возвращался. Будто к себе домой. Наверное, в каком-то извращённом смысле это и был его дом.       — Ну а если кто-то из незнакомцев тебя подслушает и решит, что тоже может меня так называть? — спросила Ханджи. — «Четырёхглазая», «очкастая», «титановая маньячка» — и всё остальное из твоего списка?       Аккерман скептически приподнял бровь — она опять выдала очередную глупость, недостойную комментария. Было видно: этот разговор о прозвищах его уже вымотал. Поэтому Леви перешёл в режим энергосбережения.       — Невозможно, — спокойно, без тени сомнения, ответил он.       — Подслушать всег…       — Решить.       Он подпёр голову ладонью, уже в «предвкушении», что очкастая ещё выкинет. Аккерман не предполагал — знал. И, конечно, это случилось:       — Сашу же все называют «картофельной». Вдруг кто-то другой по не знанию назовет меня «очкастой»? Подумает, что…       — Не подумает.       — Да ты же не знаешь, что у других в голове, — процедила она сквозь зубы. Ханджи злилась — потому что впервые не понимала логику самого логичного человека в мире. — И не можешь решать за других.       — Могу.       — И это весь твой ответ?.. — запал Ханджи таял на глазах.       — Да.       — Но ты ничего не ответил! — воскликнула она.       — Ответил. И даже развёрнуто.       — Но я… не поняла, — Ханджи выглядела, как ученица, которая отвлеклась всего на секунду, а вернувшись к уроку, увидела, что доска уже исписана до краёв.       «Учитель» устало, демонстративно громко вздохнул.       — Так это снова твои проблемы, очкастая. Не мои. — Он встал. С тоской посмотрел на недоеденный ужин и направился к выходу. — Всё. Пошли по домам.       Ханджи задержалась. И вдруг её осенило: глаз распахнулся, рот открылся.       Противоположности притягиваются. В моём случае. Сто прозвищ. Те, кто заслуживают. Не нужен маскарад. Нескрываемое собственничество. А если собственничество — значит, ревность была точно мужская. А если ревность мужская, то всё остальное…       — А-а-а, — так громко протянула она, что Леви обернулся.       — Что «а»?       — Б. В. Г. Д. Алфавит вспоминаю, — Ханджи невинно пожала плечами и подмигнула. А увидев ошарашенный взгляд Аккермана, добавила: — Как вспомню — не переживай. Я сразу запишу в своё личное дело.

32

      Леви вернулся к себе уже поздно, около девяти. Сел на стул, уставился в пол — на торчащую половицу. Надо прибить. Наверное. Хотя плевать.       Сходил в душ. Заварил себе чай с чабрецом. Решил почитать газету — не вышло. События последних двух дней настойчиво лезли в голову.       Хаген. Кельнер. Сортир. Блевота.       Ханджи.       Снова Хаген.       Ханджи.       Жан. Тренировка. Уборка. Снова Кельнер.       Ханджи.       Чайник. Психушка. Леманн. Аптека.       Ханджи.       Леви открыл ящик стола. Достал папку. Открыл. Прошёлся взглядом по строчкам. Взял карандаш — хотел продолжить, но ничего на ум не приходило. Для вдохновения начал отстукивать мерный ритм пальцами по столу.       Всего смог придумать сорок два. Похоже, всё-таки переборщил, когда сказал очкастой «сто» и «наберётся» в одном предложении. Но делать было нечего — раз ляпнул, надо выдумывать.       На сегодня Аккерман сдался. У него в запасе куча времени. Закрыл папку, убрал. Взгляд зацепился за склянки — те самые успокоительные, что посоветовал Леманн. Леви купил сразу три, чтобы лишний раз не ходить.       Но запасы нервной системы не бесконечны. Рано или поздно происходит срыв. И чем дольше всё держится внутри, тем жёстче потом рвёт наружу. Вплоть до… суицида.       — Херня полная, — мрачно заключил Леви.       Не потому, что так думал. Просто отгонял от себя мысли, от которых становилось не по себе. Вдруг и правда?..       Он выпил сразу две. На всякий случай.       Лёг в кровать. И проспал до самого утра, ни разу не проснувшись.       В сплошной черноте.