О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

1

      Крыша опустела, и Леви остался один на один с Армином. Точнее, с тем, что осталось от него после битвы с Колоссальным. От одного его вида во рту было тошнотворно сладко.       Почему-то он вспомнил маму. Пытаясь не думать об этом, Леви взял его обугленную руку и приблизил к ней шприц. Он медлил, хотя счёт уже шёл на секунды. Что-то всё равно останавливало его сделать инъекцию.       Леви поднял взгляд туда, где располагались ребята, внимательно следившие за ним. Их лица трудно было распознать: они слились в общую неподвижную массу. Он сосредоточился, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь знакомое в этом месиве.       Солнце палило нещадно, а тошнота подступала к горлу сильнее. Леви, наконец, смог различить Ханджи — она кивнула, как бы выражая немую поддержку. Этого было достаточно. Он кивнул ей в ответ и приступил к инъекции.       Как только шприц был в миллиметре от тела Армина, тяжёлая рука упала на плечо Леви. Он мгновенно обернулся и застыл, увидев нечто, леденящее душу.       — Леви.       Тело того, кто на него смотрел, представляло из себя иссохшую мумию, одетую в зелёную ветошь. На голом черепе колыхались остатки волос соломенного цвета. Вместо глаз были пустые, чёрные глазницы, и Леви почему-то показалось, что он видит в них отблеск светло-голубых глаз.       В обезображенном лице он с трудом узнал Эрвина. Его рот искривился и послышались странные звуки, похожие то ли на скрежет, то ли на бульканье — он пытался что-то сказать.       — Эрвин? — еле выдавил из себя Леви.       — Но ведь мы же всё-таки узнали, что за стенами есть люди?       Страшный хрип последовал после. Безжизненное тело Эрвина с грохотом упало рядом с Леви. В ужасе он отскочил и оглянулся на соседние крыши. Там больше никого не было.       Леви вздрогнул и открыл глаза. Сердце сбивалось с ритма. Дыхание — рваное. Потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться в реальность.       Темнота всё ещё окружала пространство. Леви приподнялся, взглянул на часы. Прошло чуть меньше часа после того, как он заснул.       — Блядство.       Снова кошмар. Уже сбился со счёту. Надо постараться заснуть, иначе ещё одну такую ночь он не выдержит. Ни морально, ни физически.       Он перевернулся на бок, подмял поудобнее подушку под себя и снова закрыл глаза. Дыхание выровнялось, и Леви попробовал сфокусироваться на нём.       Вдох — лёгкие набирают воздух.       Задержал дыхание.       Теперь выдох.       Снова вдох, задержка, выдох.       Но мысли, как мухи на говно, всё лезли в его череп.       Минут через пятнадцать Леви понял: бесполезно.       Он нехотя сел. Голые ступни коснулись холодного пола. В позвоночник ударил осенний ночной воздух.       Уставился на пальцы ног — тонкие, сухие. Сжимал, разжимал. На ум ничего вразумительного не приходило. Аккерман тяжело выдохнул, встал, подошёл к стулу — одежда лежала аккуратно, как всегда. Перед выходом прихватил утеплённое пальто с крючка.       У главного входа в офицерский корпус сидели двое конвойных. Что-то обсуждали между собой. Когда Леви прошёл мимо, рыжий, с ленцой в голосе, бросил:       — Опять не спится, капитан?       — Опять заткнуться не можешь? — огрызнулся Леви, не сбавляя шага.       Второй сразу ткнул навязчивого товарища локтем в бок и прошипел:       — Ты чё, охренел? Зачем лезешь?       — А чё, спросить нельзя?       — Нельзя, дебил.       — Это почему это?       — Не нарывайся лишний раз.       Леви не стал слушать, чем закончится перепалка. Ему было плевать. Он просто шёл — никуда, без цели по вымощенной дороге.       Всё, что осталось от Разведкорпуса, временно разместили в Митре. Вынужденное нахождение в столице вызывало смешанные чувства у Леви.       Митра был вылизанным до скрипа город: фасады, будто с картинки, аккуратные клумбы, безупречно чистые улицы. Но всё это принадлежало чужим. Полицейским-идиотам на прогулке, ухоженным бабам в кричащих платьях и их спутникам, вальяжным, как перекормленные коты.       — Это же Леви Аккерман, — шептались за его спиной, когда он проходил. — Из Разведкорпуса.       — Я думал, он выше.       Они даже не подозревали, с какими страшными воплями умирали его товарищи. Они вели беспечную жизнь, как будто бы и не было никаких титанов и врагов за морем.

И Леви это раздражало.

      А ещё в столице его повсюду окружали дети: жизнерадостные, сытые, обласканные родителями. Малышня бегала, играла, скакала вокруг него.       — Вы же капитан Леви! — они тянули его за пальто, тыкали в «крылья свободы».       — А вы правда «сильнейший»?       — Правда, что вы убили сотню титанов?       — А покажите, как летаете!       Леви не отвечал. Но всегда обращал внимание и чуть кивал.       Эти счастливые дети тоже не подозревали, с каким ужасом в глазах умирали его товарищи. Они вели беспечную жизнь, как будто бы и не было никаких титанов и врагов за морем.

И Леви был этому очень рад.

      Столица была чужим, почти незнакомым миром. Здесь никто не ощущал тяжести войны. Но разве не за эти злосчастные, аккуратные клумбы они умирали и продолжают умирать?       Весной, когда долгожданное солнце, наконец, прогревает землю, там распускаются цветы. Белые, красные, жёлтые, фиолетовые. Не вытоптанные титанами. Не залитые кровью.       Пожалуй, ради этого они сражаются до последнего вздоха и смотрят в глаза смерти.       Митра жила — шумно, ярко, не останавливаясь ни на миг. Днём гул улиц сливался в бесконечную симфонию: цокали копыта по мостовой, скрипели колёса, торговцы выкрикивали цены, шуршали газеты, катились бочки с вином, лаяли собаки.       А ночью просыпалась другая жизнь: бары, игорные клубы, рестораны и бордели раскрывали объятия для тех, у кого в карманах громко звенели монеты в кошельках.       И только то, что Разведкорпус жил под крылом Военной Полиции, позволяло им спать в относительной тишине. Вот только Леви, даже с этой привилегией, не мог нормально уснуть уже неделю.       Он никогда не видел снов.       Закрывал глаза — и проваливался в черноту. Часа на три-четыре. Иногда он даже жалел, что не мог спать так же долго, как Эрвин или Ханджи. Эта чернота была единственным, что освобождало его от реальности. От мира, который он ненавидел всем сердцем.       Кошмаров не было, когда умерли Фарлан и Изабель. Их не было и тогда, когда Энни перебила весь его отряд. Леви тогда запретил себе думать об их смерти. Так было проще.       Он понял это ещё в детстве, когда умерла мама. Леви был слишком мал, чтобы запомнить её. Единственное, что он помнил — мёртвое тело, покрытое язвами и трупными пятнами. Ещё запах. Больше ничего.       И как бы Леви ни пытался найти хоть что-то в своей памяти — хотя бы мимолётное — ничего не было. Пустота. От матери остался лишь платок.       Когда он из раза в раз терял близких, он просто вычёркивал из своей головы всё, что было связано с их смертью.       Не было Петры, раздавленной Женской особью.       Не было Изабель с оторванной головой, валяющейся в грязи.       Не было Гюнтера, Оруо, Эрда, Фарлана.       В памяти Леви они отпечатались живыми и невредимыми. Улыбающимися. Счастливыми.       По правде говоря, Леви лишь заключил сделку со своим воображением. Никто из них никогда не был счастлив по-настоящему. Кроме Изабель, может быть, — его очаровательной «сестрёнки», которая однажды приютила израненную птицу.       «Оставь свою мечту и умри» — стучало в голове маятником по дороге обратно. Как легко и понятно звучали эти слова, когда со всех сторон на них летели камни. Когда другого выхода не было.       Смог бы он так же уверенно повторить их ему, умирающему, там, на крыше? Ведь знал же, что нет.       Леви казалось, что его насильно усадили на карусель, и она с каждым кругом раскручивается всё быстрее и быстрее. Воспоминания проносились стремительно, хаотично сменяясь одно за другим: камни, Райнер, подвал, зелёный дым, взрыв Колоссального, Звероподобный, крыша, море, Эрвин.       Ещё круг — и снова Эрвин.       И снова Эрвин.       Как только Леви понял, что не может остановить круговорот мыслей, ему оставалось лишь одно: запретить себе думать о смерти Эрвина. Как всегда. Правда, в этот раз, он сделал это с большим трудом.       На похоронах, под пафосную речь Заклая, он стоял с каменным лицом. Внутри — тишина. Полная. Пришёл… просто для приличия.       И ещё — ради Ханджи.       Леви был уверен, что справится. Что переживёт смерть Эрвина, как и все предыдущие — просто медленнее, тяжелее. Ведь его схема всегда работала: запретить себе думать и идти дальше. Всегда.       До сих пор.       Кошмары пришли на следующий день после церемонии награждения, когда оставшимся разведчикам вручили почётные ордена.       Флок Фостер — единственный, кто выжил в той мясорубке. Он имел полное право высказаться — Армину, отряду Леви, всем. Но именно он, впервые со дня возвращения Разведкорпуса, вслух поставил вопрос о неправильном выборе. Для Леви — удар под дых.       Флок говорил нарочно громко, чтобы офицеры вокруг услышали. Чтобы усомнились.       Услышал и Леви. Только Флок об этом не знал.       Сначала Леви просто слушал — из любопытства.       Потом насторожился. Подумал, не вмешаться ли, не осадить ли разгорячённого новобранца.       А потом — ближе к финалу речи — оцепенел.       Дыхание сбилось. Пальцы окоченели. Сердце сотрясалось. Точно так же, как тогда, под ударами груды камней, которые обрушивал на них Звероподобный.       Он так и не нашёл в себе сил вмешаться. Потому что впервые с момента инъекции по-настоящему задумался о будущем, которое их ждёт. Не только разведчиков, но и всего человечества внутри Стен.       И почему-то именно тогда в сознание Леви закралась мысль: он — единственный, кто не заслужил этот проклятый орден.       Флок, бросившийся на самоубийственную миссию, заслужил.       Армин, придумавший план победы над Колоссальным и пожертвовавший своей жизнью, заслужил.       Эрен, закрывший две бреши в стене Мария, заслужил.       Его отряд и Ханджи, почти победившие Бронированного, заслужили.

      А что сделал он?

      Добрался до бородатого урода, когда все уже были мертвы. Не спас хотя бы одного от участи быть раздавленным летящими камнями. Никого. А после, как полный идиот, проебал единственный шанс, ради которого погибли почти все. А главное — Эрвин.       Вернувшись к себе, Леви бросил орден в нижний ящик тумбочки. И с тех пор больше не открывал. Хотя дело было вовсе не в ордене.       По ночам он лежал, уставившись в потолок. И думал.       Осознание пришло к нему практически сразу: он запретил себе думать о смерти Эрвина вовсе не потому, что не мог вынести боль. А потому что понял: «сильнейший солдат человечества», на самом деле умудрился предать человечество, которому поклялся отдать своё сердце.       Там, на крыше, он снова сделал неправильный выбор. Пошёл на поводу у эмоций, а не разума. Леви начал думать, что в этом и есть его проклятье: что бы он ни выбрал, решение всегда будет неправильным.       Леви никогда не питал иллюзий по поводу будущего. Подземный город слишком беспощадный учитель — даже садист. А годы в Разведке только подтвердили: победу придётся вырывать зубами у этого жестокого мира.       Теперь же их положение было хуже некуда: почти весь Разведкорпус уничтожен; за стенами — люди, которые их ненавидят; враг — сильнее, умнее и опаснее, чем сотни титанов, и они, практически, ничего о нём не знают. А ещё Эрвин лежал на кладбище. Глубоко под землёй. В деревянном ящике и с закрытыми навсегда глазами.       Обвинять было некого. Переложить ответственность — тем более. Оставалось злиться только на самого себя и тонуть в этом чувстве без какой-либо надежды выбраться живым.       Леви был в этом уверен. Последнюю неделю — безоговорочно.       Он знал, что Ханджи не поддержала его решение. Даже после всех его доводов, что нельзя затаскивать Эрвина снова в ад. Нельзя и всё. Малышне мозг затуманило возвращение лучшего друга с того света, новая сила, которая ему досталась. Они видели в этом надежду на будущее. А Леви…       Леви как никогда ощущал одиночество.       Возвращаясь обратно, он заметил: в одном окне всё ещё горел свет. Им с Ханджи выделили отдельные комнаты в офицерских корпусах Военной полиции — на одном этаже, но в разных концах коридора.       Тоже не спит?       Леви остановился, пытаясь разглядеть в окне хоть какие-нибудь признаки жизни. Показалась Ханджи. Он стоял минут десять, не меньше. И понял: Ханджи так увлечена процессом, что просто повторяет по кругу одни и те же действия. Ходит, останавливается, пишет. Снова и снова.       Пока он делал предположения, что конкретно она делает, Ханджи прервала свой порочный круг и посмотрела в окно. Как будто наконец почувствовала, что за ней наблюдают.       Они встретились взглядами. Леви замер.       Ханджи удивлённо покачала головой — жестом спросила, кажется, что он делает на улице в три часа ночи. Он не ответил. И не собирался. Леви ещё пару секунд смотрел на неё. Затем отвёл взгляд и пошёл обратно в корпус, не поднимая головы.       Завтра она обязательно ещё раз спросит. Опять пошёл на поводу у эмоций.       Леви на плечи давило измождение.

2

      Прошло чуть больше двух недель с возвращения Разведкорпуса после битвы за Стену Мария. Дневники Гриши Йегера и тайны, которые он скрывал, захватили всех. Но никто толком не понимал, что теперь делать.       Больше всех досталось Ханджи. Она безоговорочно приняла на себя командование: участвовала в собраниях, встречалась с обеспокоенной Хисторией, копалась в архивах, перечитывала дневники и занималась бумажной работой. И так по кругу.       Казалось, её мозг не останавливается ни на секунду — и она всё удивлялась, почему он до сих пор не взорвался. Теперь её дни стали расписаны буквально по минутам.

Ханджи казалось, что она медленно сходит с ума.

      Пока Ханджи была завалена новыми, непривычными для неё обязанностями, Леви ощущал тягучее затишье, которое с трудом переносил. Нет, он не отлынивал от своих прямых задач. Просто сознательно избегал безумной суматохи, творящейся вокруг. Поначалу его втянуло в водоворот — как и всех. Но вскоре энтузиазм улетучился. Всё превратилось в сплошную болтовню.       Разговаривали все со всеми. Они только и делали, что обсуждали сначала то и это, а потом ещё что-то, а потом ещё что-то. Замолкали, кажется, на секунду, и трескотня продолжалась дальше. Дневники Йегера, догадки, споры.       Его тошнило.

Леви казалось, что он медленно сходит с ума.

      Поэтому в последнее время на собраниях он предпочитал молчать. И сейчас тоже — ни слова. Под столом переминал костяшки пальцев, сдавливая их так сильно, что те белели.       Леви хотелось забыться в битвах, перерезать сотни титанов, выплеснуть всю злость, накопившуюся внутри. А потом — заснуть. Без снов. Проспать целые сутки и чтобы никто не трогал. Леви устал. По-настоящему.       Но в ближайшее время такой возможности не предвиделось. Придётся сидеть здесь на этом неудобном стуле, от которого уже задница болела, и слушать, как переливают из пустого в порожнее.       Тёплое осеннее солнце настырно светило прямо в глаза. Голова раскалывалась, трещала по швам. Он мечтал как можно скорее выйти из этого душного кабинета.       Ханджи, естественно, болтала больше всех. Размахивала руками, ёрзала на стуле. Вела себя как заведённая. Леви не особо понимал, откуда у неё столько сил.       Последнюю неделю он резко стал избегать Ханджи. Очкастая это, конечно, заметила. Трудно не заметить. А у него в голове завелась помойная крыса, прямо как в Подземном городе. И называлась она — совесть.       Леви чувствовал вину. Настоящую, жгучую до самых костей. И сколько бы ни пытался подавить её — не получалось. А пытался он не раз.       Пока на фоне монотонно говорил Заклай, Леви почувствовал пристальный взгляд. Он знал его очень хорошо. Ханджи, сидевшая прямо напротив, изучала его. С интересом, будто он был её образцом на стекляшках для микроскопа.       Ему даже показалось, что её четыре глаза стали чёрными. Он почти слышал, как в её сообразительной голове крутится мыслительный механизм: щёлкает, сверлит, собирает выводы.       Леви напрягся, но виду не подал.       Когда всё наконец закончилось, он выдохнул с облегчением. Ханджи это заметила — и, обогнув массивный стол, направилась прямо к нему. Но Дариус Заклай вовремя окликнул её и попросил задержаться. Леви получил несколько драгоценных секунд, чтобы исчезнуть.       Он вышел на улицу. Почти успел, но тут сзади раздался крик:       — Ле-е-е-ви-и-и!       Он обернулся: каштановая голова приближалась с пугающей скоростью.       — Дерьмо, — прошептал Леви, опустил голову и на секунду закрыл глаза. Будто беглый преступник, которого поймали с поличным.       Он решил сделать вид, что не слышал, и продолжил идти в том же направлении. Бесполезно. И до нелепого смешно. Ханджи поравнялась с ним — как ни в чём не бывало. Улыбнулась. Щеки алели от бега.       — Слушай, Леви, ты вообще в порядке? — поинтересовалась она, заглядывая сбоку.       — Да, — на автомате ответил он.       — Избегаешь меня?       — Не пори чушь, очкастая.       — Почему не заходишь тогда в последнее время? — Ханджи продолжала сыпать вопросами.       — Занят, — коротко ответил Леви, пытаясь всем своим видом дать понять, что он не настроен на разговор.       — Ночными прогулками? — живо отозвалась она и, не раздумывая, провела пальцами по его чёрным волосам. Легко, как будто невзначай.       Леви резко остановился. Посмотрел на неё исподлобья — холодно, мрачно, без намёка на игру.       — Ханджи, ты что-то хотела? Или, как обычно, просто решила пристать?       — Хотела, как обычно, пристать, — усмехнулась она, но в голосе дрогнуло что-то мягкое.       Шутка на Леви не подействовала.       — Ясно, — в тоне его голоса прозвучала капитуляция. Словно сдавался под её напором.       — Ты бы зашёл как-нибудь, Леви, — тихо продолжила Ханджи. — Заварил бы мне чай. Не могу уже пить ту дрянь, которую сама делаю. Мы бы поболтали.       Вдруг она пожала плечами:       — Или... хочешь, можем просто помолчать?       Ханджи наклонилась ближе. Шёпот прозвучал так искренне, что Леви вздрогнул внутри.       — А то я так скоро с ума сойду.       — Разве это не случилось когда-то очень давно?       Но в этот раз шутка не вызвала ни улыбки, ни фырканья — только долгий укоризненный взгляд.       Только теперь, вблизи, Леви заметил перемены в её внешнем виде. Ворот рубашки расстёгнут, как обычно, но мятый, небрежный. Внизу — крошечные пятна неизвестного происхождения. Да и неважно. Всё равно стирать не будет даже под угрозой расстрела. Она выглядела уставшей. Нет — измотанной. Как человек, который держится на чистом упрямстве.       Разве не она только что целый час (или сколько они там вообще сидели?) с энтузиазмом рассказывала о дальнейших планах по использованию Колоссального Титана?       Леви стало стыдно. Переборщил. Если раньше это была бы просто обычная издёвка, в этот раз она прозвучала глупо. Нелепо. И совершенно неуместно.       Ханджи изменилась в лице. Губы сжались в тонкую полоску. На переносице пролегла глубокая складка от сведённых бровей. Она посмотрела на него пару секунд, а потом — толкнула в плечо и пошла прочь. Быстро и не оборачиваясь.       Леви остался стоять на месте.       — Эй, Ханджи! Приду… обязательно.       — Ага, — бросила она через плечо, даже не сбавляя шаг. — Когда ноги подлиннее станут?       И тут Леви остолбенел. По-настоящему. Даже приоткрыл рот от шока. Ханджи никогда не шутила над его ростом. Никогда. Она прекрасно знала о комплексах, преследующих Леви всю жизнь.       Но... он не обиделся.       — В целом, справедливо, — пробормотал Леви, чуть кивнув сам себе. — Один-один, очкастая.