О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

33

июнь, 848 год

      Аромат свежих лилий был таким сладким, что казалось — это не тесная комната на втором этаже скромной гостиницы на окраине столицы, а райский сад. Оконная рама протяжно скрипнула, впуская летний воздух, и вместе с ним в комнату ворвалась привычная городская какофония: цокот копыт по мостовой, грохот катящихся бочек, брань торговцев, детские визги и всё остальное, что давно слилось в единый гул неблагополучного района. День был в самом разгаре.       — Просыпайся, соня. Уже двенадцать.       — М-м, не хочу. Я не выспался.       — Вста-а-а-ва-а-а-ай.       — Не-е-е хо-о-о-о-чу-у-у-у, — протянул он в ответ, копируя её интонацию.       Нора присела на край кровати, наклонилась к его шее и оставила несколько лёгких, почти невесомых поцелуев. У Берна, как всегда, побежали мурашки: к щекотке он был слишком чувствительным с детства. Он поёжился и даже покряхтел, но не оттолкнул. Довольная улыбка мелькнула на губах.       — Ладно, уговорила. Встаю.       Он приподнялся на локтях. Рыжие волосы взъерошены; влажные пряди на лбу, висках и шее завивались. Губы — красноватые, чуть припухшие, местами потрескавшиеся. Жилистое тело блестело, а тяжёлое ватное одеяло хранило запах сна, пота и прошедшей ночи. Голубые глаза были мутными и открывались с трудом.       Нора ответила ему лёгкой, игривой усмешкой. Она выглядела не лучше: растрёпанные тёмные волосы, покрасневшие, опухшие губы, тот же тёплый запах смуглой кожи, перемешанный с потом и цветами. На ней была только распахнутая форменная рубашка, выполнявшая неизвестно какую функцию. Разве что эстетическую.       — Доброе утро. Точнее, день. — Нора поднялась с кровати. Полы рубашки разлетелись в стороны, обнажая подтянутое тело. — Раз у нас обоих смены только вечером, то…       Он не дал ей сделать и двух шагов: рывком обхватил за талию и потянул на себя. Нора вскрикнула от неожиданности и через секунду уже оказалась под одеялом, накрытая с головой.       — Королевский указ: красивым людям положено спать дольше, — сонно пробормотал Берн, притянул её ближе и прикрыл глаза. — Всё. Спи. И мне дай поспать, Нора, прошу. Я вчера всю смену на ногах оттарабанил.       — С самого начала не собирался вставать, да?       — Какая ты догадливая, Ковач. Похоже, мне всё-таки придётся записаться на театральные курсы — моих природных данных для тебя уже недостаточно.       — Да хоть тысячу курсов проходи, я всё равно останусь единственным человеком в мире, которого ты никогда не обманешь, Хаген. Понял?       Он не ответил, и это молчание её смутило. Нора оторвала голову от его груди, чтобы проверить — уснул ли он. Но карие глаза сразу нашли ясно-голубые.       — М-м?..       — Понял, — кивнул Берн, не отводя взгляда, будто нарочно приковал себя к её глазам.       Прошло несколько секунд тишины и вдруг, неожиданно даже для самого себя, его фирменная усмешка родилась будто по инерции, а бровь выгнулась привычной дугой. Нора смотрела на него ещё мгновение — и уголки губ дрогнули в ответ. Берн провёл пальцем по её скуле, выдохнул тихо и осторожно, словно извинялся, поцеловал в лоб. От этого касания сердце Норы будто споткнулось, и сладкое, тянущее тепло покатилось от рёбер к низу живота.       Они ещё немного лежали под одеялом, прижавшись друг к другу. Веки у Берна налились свинцом, мышцы отпустило, дыхание выровнялось. Провалившись в дремоту, он не заметил, как Нора ловко выскользнула из его объятий. И вдруг ему стало холодно, а прямо над ухом прозвучал командный, армейский голос:       — Рота, подъём!       — Н-е-ет! — Берн вытянул руку, безнадёжно пытаясь дотянуться до одеяла с пола, павшего смертью храбрых.       — Да-а-а! — весело передразнила она в ответ, повторяя его интонацию.       Берн состроил страдальческую мину, зажмурился и поджал голые ноги к груди, в надежде хоть как-то согреться.       — Ты садистка, Ковач, — проворчал он без настоящей злости. — Тебе место в пыточной, а не в полиции.       Нора хмыкнула, но не ответила. Берну ничего не оставалось, кроме как принять вертикальное положение. Он весь сжался: лёгкий озноб пробежал по телу. И Берн даже толком не успел прийти в себя, как Нора уже стояла перед ним полностью одетая, собранная, как на военных учениях.       — Я хочу булочек с маком. Будешь?       — Две.       Нора уже собралась уходить, но Берн схватил её за запястье, притянул к себе и коротко поцеловал.       — Я же скоро вернусь.       — Знаю. Просто целую.       — Лучше одевайся, — ласково потрепала Нора его рыжие волосы. — Перекусим и пойдём гулять. Погода отличная. — И легонько ткнула пальцем в кончик носа.       Дверь за ней закрылась, и комната вмиг опустела. Берну стало не по себе. Он взглядом нашёл одежду, валявшуюся посреди комнаты. Натянул трусы, штаны. Звякнул ремень. На тумбочке рядом с букетом лилий, которые он под покровом ночи нарвал на городской клумбе, лежали отцовские часы.       Берн застегнул их и вышел в общую уборную. Умылся, прополоскал рот, быстро прошёлся по телу, смывая липкость, и вернулся в номер. Взгляд сразу упал на одеяло, лежавшее на полу.       Лицо стало задумчивым. По скулам прошла лёгкая дрожь. Берн присел на край кровати и начал теребить пальцы, чувствуя, как чистые ладони предательски вспотели.       Он выдохнул, отгоняя тревожные мысли.

34

      Разведчики смотрели на ужин как на милость богов: выстраданную, заслуженную, посланную им — нечистоплотным грешникам — за смирение перед аккерманским гневом. Болело всё: спины, колени, руки. Сил не хватало даже на то, чтобы ворочать языком.       У всех. Кроме Саши и Конни.       — Кошки лучше собак! — Конни уже закипал. — Они быстрые, ловкие, мышей жрут, грызунов и птиц гоняют. Без муки и пшена зиму не переживёшь, картофельная. Кому, как не тебе, это знать!       — Да собаки и так амбары охраняют, болван! — Саша вспыхнула. — И на охоту с ними ходят, а не с кошками!       — Вот у нас кошка была — Маней звали, — Конни поднял палец, как на лекции. — Так одному уроду рожу расцарапала, когда тот к амбару полез. А пёс в это время дрых на грядках, обожравшись капусты. Вот тебе и охранничек! — Он развёл руками так широко, что ладонь едва не задела Берну нос. Он инстинктивно дёрнулся, как от огня.       — Не ври, — Саша поддалась вперёд. — Собаки капусту не едят!       — Едят!       — Не-е-ет!       — Да я тебе говорю — е-дят!       — Какая разница? — вмешалась Микаса, не поднимая головы. — О чём вообще ваш спор?       — Вот именно, — поддакнул Жан, лениво мешая суп. — Собаки, кошки, капуста, амбары…       Он хотел сказать, что самое важное животное — лошадь, но прикусил язык, чтобы не провоцировать на «потрясающие», «свежие», а главное — «оригинальные» шутки.       — Вам, городским мажорам, — Конни обнял Сашу и Берна по бокам, сгребая их в одну кучу, — не понять деревенских. Там жизнь своя, и законы свои. Скажи, а? — он обратился к Берну. — Чё примолк? Рассуди нас.       Берн выскользнул из объятий и чуть отклонился от Конни.       — В деревне и правда жизнь другая. Столицу с ней не сравнишь, — хмыкнул Берн, расправляя плечи. — Но… если выбирать между кошкой и собакой, то я выберу собак. Без обид только, Спрингер.       — И ты туда же… — Конни разочарованно цыкнул. — Ничего вы не понимаете. Ни в кошках, ни в собаках… — он грузно вздохнул. — Ни в деревенской жизни.       — Двое против одного, — довольно сказала Саша и, протянув Берну ладонь за спиной Конни, вынудила его дать «пять». Берн хлопнул вяло: расстраивать Конни ещё сильнее не хотелось. — Всё. Спор окончен, балабольщик капустный.       — Он тебе просто подыграл, — фыркнул Конни. — Ты ж девчонка.       Психика Берна уже не выдерживала конфликтов, в которых он участвовал хотя бы мельком, поэтому начал объяснять:       — Я поддержал Сашу не потому, что она девчонка, — буркнул он. — Просто у меня кошки не было. Была собака. Муха. Умная. Ласковая. Мы с ней даже спали вместе, — ляпнул он, не подумав, и тут же пожалел, что у него есть рот.       — Дворовая собака в кровати спала?! — тут же выпучила глаза Саша, будто он признался в особо тяжком против деревенского уклада.       — Да не гони! — подхватил Конни, оживляясь.       Все — даже городские мажоры — уставились на Берна.       — Ну… она просто орала, если её не пускали, — начал оправдываться он перед «деревенской» командой, в которую его только-только приняли и, кажется, уже с позором собирались выкинуть на обочину жизни. — И… родители сдались. Но она всегда спала у меня в ногах, — соврал Берн на всякий случай. Муха всегда была под боком. — Калачиком сворачивалась — и вырубалась.       Вспомнилось то самое утро — осеннее, промозглое, когда жизнь в очередной раз предала его: тихо, окончательно, без предупреждения. Берн сглотнул и уже тише добавил:        — Так и умерла.       И только теперь он вдруг заметил закономерность: осень, кажется, вообще проклятое время в его жизни. Смерти. Измены. «Добровольные» переводы. И всё, что потом тянется следом.       Но ведь с Гасом он тоже познакомился осенью. Тогда жизнь, наверное, решила извиниться и подсунула ему навязчивого придурка, который никак не мог отстать со своим гороховым супом. Потом койку выбрал рядом. Потом попёрся умываться вместе. Потом сел за одной партой. В общем, задолбал Берна настолько, что тому ничего не оставалось, кроме как привязаться намертво — и отдать Гасу главное место в сердце.       За столом воцарилась гробовая тишина. Все разом потупили тоскливый взгляд, будто сейчас хоронили преданную Муху. И только Эрен, сидевший напротив, продолжал смотреть в упор: зелёные глаза расширены, брови приподняты, рот приоткрыт. Ложка в его руках тихо скрипнула — с такой силой он её сжал.       — Ты чё так пялишься, Эрен?.. — выдавил из себя Берн, поймав этот лихорадочный взгляд.       Стрельнула мысль: а вдруг Эрен знает о вчерашнем?       Разведчикам Берн ничего не объяснял, хотя те буквально допытывали его: кто, как, что случилось. Особенно отличился Флок: настойчиво, слишком бурно предлагал помощь, чтобы «наказать обидчиков». Похоже, у этого парня со странной причёской, позорящей всех рыжих, был какой-то пунктик на мировой справедливости. И это Берна скорее насторожило, чем впечатлило. В его жизнь недавно уже вмешался такой человек. Спасибо. Больше не надо.       В итоге он поблагодарил всех за активное участие в его судьбе и отрезал коротко, почти по-военному: не хочу рассказывать. Личное. Сам разберусь.        Берн очень надеялся, что участники «шоу уродов» не осмелятся подойти к разведчикам. Убеждал он себя просто и почти наивно: во-первых, трепаться о таком при малышне уже звучит как извращение, а во-вторых, свой конский ржач тоже придётся упомянуть для полноты картины.       Но взгляд Эрена был таким пронизывающим до костей, что уверенность Берна таяла с каждой секундой.       — Забей, — наклонился к его уху Жан. — Он на всех так в последнее время глазеет.       — Я не глазею, — процедил Эрен.       Жан отклонился на спинку стула и скрестил руки.       — Думаешь, только я это заметил?       Эрен растерянно огляделся. Головы разведчиков синхронно уткнулись в тарелки, будто суп внезапно стал делом государственной важности.       — Всё нормально, Эрен, — поспешила успокоить Микаса. — Никто так не думает.       Жан на секунду опешил. Потом шок сменился злостью, и его понесло.       — «Никто не думает», Микаса? Да этот пучеглазый, — он ткнул подбородком в Эрена, — уже задолбал пялиться на всех! Три недели. Без остановки. Вечно вылупится, — Жан демонстративно вытаращил глаза, — застынет, как статуя, и стоит. Или сидит. Я не удивлюсь, если ночью он не спит, а так же зыркает. Да, Эрен?!       — Пасть конскую закрой!       — Ребята! — хором выпалили Конни, Саша и Армин, пытаясь предотвратить то, что уже было предрешено.       — Лучше быть лошадью, чем психом!       Эрен сорвался: вскочил и со всей силы швырнул ложку в Жана. Та врезалась в тарелку, и брызги супа полетели прямо на форму Кирштейна.       — ТВОЮ МАТЬ!       — Эрен! — вскрикнул Армин и дёрнулся к нему, хватая за рукав, но Эрен вырвал руку и, развернувшись, стремительно пошёл к выходу. Микаса тоже поднялась. Она бросила на Жана испепеляющий взгляд и двинулась следом. — Микаса!       Разведчики переглянулись, не зная, что сказать.       — Пу-пу-пу-у, — пробормотал Конни и почесал затылок.       Флок прокашлялся. Саша посмотрела на Армина и неловко пожала плечами — словно извинялась за Эрена и Жана. Арлерт помрачнел, тяжело вздохнул и отвернулся, подперев голову кулаком.       — Псих, блять, — ворчал Жан, тщетно пытаясь оттереть водой суп с рукавов. Утром он открыл для себя потрясающий мир мата и теперь не стеснялся в выражениях. — Я сегодня как ишак всё драил. Уже ёбаные мозоли на руках! Ещё и стирать, блять, придётся, иначе Леви завтра меня с потрохами сожрёт и не подавится!       Шума было столько, что соседние столики притихли. Берн скользнул взглядом по «зрителям» — и встретился глазами с бывшими товарищами. У кого-то дрогнул уголок губ. Кто-то прищурился. Кто-то наклонился к соседу и, не отрываясь от Берна, что-то прошептал. По лицам было ясно: это не тост в его честь.       Среди наблюдающих сидел Гюнтер. Он смотрел в упор на Берна, не моргая, и мерно отстукивал пальцами по столу. Берн собрал остатки воли и достоинства, приподнял бровь и коротко хмыкнул, вздёрнув подбородок. Потом отвернулся, взял ложку, зачерпнул суп — и замер.       — На, чавкающая, — он подвинул Саше свою тарелку. Задумчиво покрутил яблоко в руках и тоже протянул ей. — И это забирай.       — Спасибо… но как же ты?.. — спросила она с таким искренним недоумением, что разведчики распахнули глаза. Даже Жан забыл, что злится на Эрена.       — Не хочу, — солгал Берн и машинально запустил пальцы в волосы, приводя себя в порядок. — Я наелся.       Он поднялся, сунул руки в карманы и пошёл к выходу, держась ровно и спокойно — под взгляды бывших и нынешних товарищей. Как будто ему и правда было плевать.       На улице его догнал Жан.       — А можешь дать мне… покурить?       Берн застыл с сигаретой в зубах, которую как раз собирался зажечь. Брови взлетели, сигарета качнулась пару раз. Он всё-таки чиркнул спичкой и, не глядя, выдохнул дым в сторону.       — Я тебе настолько не нравлюсь?       — С чего ты взял?       — Так ты же явно спишь и видишь, как Аккерман меня убивает. Медленно. И очень жестоко.       Жан облегчённо выдохнул, коротко хохотнул и махнул рукой.       — Его всё равно нет. Они с Ханджи даже на ужине не появились. Так что… дашь? — неуклюже спросил он, но с такой надеждой, будто тянул руку не за сигаретой, а за входным билетом во взрослую жизнь.       Берн поймал себя на странном ощущении: будто ему не двадцать один в августе стукнуло, а все сорок. Для вида он подумал о морали и подростковом курении. Недолго. Секунды три. Оценил риски, оглянулся и кивнул.       — Сначала затянись, а потом уже целую проси. — Берн вынул сигарету изо рта и протянул ему. — Знаешь, как?       — Да чё там знать-то, — отмахнулся Жан. — Затяжка и выдох.       Кирштейн сделал свою первую в жизни затяжку. Дым прошёлся по горлу наждачкой. Жана, как Берн и ожидал, тут же скрутило: он закашлялся грубо, хрипло, с надрывом.       — Ну всё-всё. — Берн похлопал по спине и забрал сигарету.       Посвящение во взрослый мир закончилось трагично для самооценки Жана: вместо пафосной сигареты во рту этот же рот изверг из себя поток вязкой, горькой слюны, от которой хотелось блевануть. Он поднял на Берна смущённый взгляд, ожидая снисходительной усмешки. Но тот лишь равнодушно пожал плечами:       — Да ты не стесняйся. Сплёвывай столько, сколько молодой организм требует. — Он заметил бочку с дождевой водой и кивнул в её сторону. — Вон. Иди попей. Полегчает.       Жан быстрым шагом пошёл к бочке как к единственному спасению. Берн остался на месте и искоса следил, чтобы тот, не дай бог, не захлебнулся — так жадно пил.       А Жан полоскал рот и думал только об одном: выглядит он сейчас отвратительно. Форма вся в пятнах. Во рту будто кошки насрали. Он хлебает воду, как свинья, а вокруг новенького целый след из его слюны. Почти шедевр позора. Так унизительно ему не было со времён кадетки, когда Эрен обогнал его в списке лучших выпускников.       — И кому эта дрянь вообще нравится? — сипло спросил Жан, вернувшись. — Гадость редкостная.       — Мне нравится, — Берн бросил окурок на землю и затушил носком сапога. — Расслабляет.       Жан снова посмотрел на оплёванную землю вокруг и в смятении пробормотал:       — Извини. Я не…       — Да похер мне на твою слюну, — перебил Берн. Он громко и смачно сплюнул пару раз. — Видишь? Хочешь, ещё сотню раз плюну, если тебя это успокоит.       Жан слабо, почти благодарно улыбнулся. Оба замолчали, и тишина затянулась. Не зная, чем её прервать, Берн двинулся с места.       — Погнали в казарму. Мне ещё в душ надо. А тебе бы пятна оттереть, иначе завтра уже тебя убьют. Медленно и с особой жестокостью.       Он помедлил и добавил уже тише:       — Не знаю, зачем ты вписался… но спасибо.       — Да было бы за что, — Жан сбавил шаг, и лицо помрачнело. — Эрен и правда… странный в последнее время. Мы все за него переживаем.       — Судя по крикам, ты больше всех?       — Я взрывной просто. Знаю, что переборщил. Ну… — Жан шумно выдохнул и потёр ладонью шею. — Придётся извиняться. А что ещё делать?       — Я думал, вы не ладите.       — Честно говоря, иногда мне кажется, что мы просто прикидываемся, что терпеть друг друга не можем, — губы скривились в невесёлой усмешке. — По привычке играем старые, заученные роли, которые уже в печёнках сидят.       Берн не ответил.       До казарм оставалось шагов двадцать, когда сзади раздалось:       — Эй, парень!       Оба обернулись. Лицо Берна сразу изменилось: глаза распахнулись, губы приоткрылись. Сердце ухнуло вниз, в живот. И эта короткая беспомощность только раззадорила того, кто окликнул.       — Приветствую героя Стен, — вежливо сказал он, подходя ближе. — Как зовут?       — Жан.       — Артур, — он протянул руку. Жан замялся, мельком глянув на осунувшегося Берна, но всё же пожал. — Слушай… совет тебе: с насильниками лучше не дружить.       Вспыльчивый Артур, узнав, что шкура Хагена ему точно не достанется, так и не смог с этим смириться. Он рьяно убеждал Гюнтера и Дитера: если по-нормальному отомстить не получится, значит, надо рассказать разведчикам, чтобы те знали, с кем будут стоять плечом к плечу. Но те идею не поддержали. Вчера они уже сделали достаточно: сплетни разлетелись, имя Норы вываляли в грязи при всех. Тащить дальше означало не Хагена наказать, а просто ещё раз пройтись по ней. Лучше держать в поле зрения Гаса, который, как оказалось вчера, вовсе и не принципиальный моралист.       Целый день Артур перебирал варианты, как бы легально и без последствий вернуть Берну долг за плевок и за всё остальное. Но когда увидел Хагена рядом с разведчиком, сдержаться не смог.       Он перевёл взгляд на Берна и дёрнулся, будто только сейчас узнал.       — О, Хаген. А я тебя и не заметил, — фальшиво удивился он. — Вижу, ты сегодня не такой болтливый, как вчера. Что случилось? Кисть белую краску потеряла? — Артур шагнул ближе и хлопнул Берна по плечу почти дружески. — Не расстраивайся. Со всеми мужчинами бывает.       Берн стоически молчал. Десяток блестящих ответов уже крутился на языке: стоило открыть рот и выпустить их наружу, и волосы Артура поседели бы даже в тех местах, которые надёжно скрыты от людских глаз. Но последствия пришлось бы разгребать всем: Жану, разведчикам, ему самому. Гасу.       Поэтому он воспользовался вчерашним советом Леви и выбрал молчание. Правда, всё это было уже неважно — теперь Берн Хаген был перемолот в труху и похоронен заживо. И все его ночные надежды на новую жизнь вдруг превратились в такую смешную детскую чушь, что хотелось просто упасть и хохотать до рвоты.       — Что-то ты совсем без настроения… — протянул Артур, оглядывая его с ног до головы. — А что, своим новым товарищам не в радость рассказывать, как ты над девушками измываться любишь, психопат? Понимаю. Маленькие ещё для таких откровений.       Они сцепились взглядами, полностью забыв про Жана, который смотрел с одного на другого. Он ничего не понимал.       — Всё? — равнодушно произнёс Берн, слегка приподняв бровь.       — Вполне, — кивнул Артур. Кашлянул и вдруг… плюнул Берну прямо на сапог. — Извини. Случайно.       Жан шумно втянул воздух и дёрнулся вперёд, не скрывая возмущения, но Берн среагировал молниеносно: крепко схватил его за локоть и удержал.       — Стой где стоишь.       — Не злись, Жан, — примирительно сказал Артур. — В отличие от него, я плюю не на мундир. Я свою совесть не потерял.       И когда Артур растворился вдалеке, на Берна посыпались вопросы:       — Кто это? И почему он назвал тебя насильником? И психопатом? И что за плевок на мундир?       Берн молчал и смотрел сквозь Жана, не моргая. Реальность расползалась так же медленно и вязко, как чужая слюна, стекающая по сапогу. Вся жизнь — от начала до конца — казалась ему одной гигантской кучей говна. Сегодня сверху просто накидали ещё пару лопат. Ничего нового. Обычный день Берна Хагена.       — Так это он тебя вчера избил?       Ещё полчаса назад он чувствовал себя стариком, который протягивает ребёнку билет во взрослую жизнь. А теперь внутри всё съёжилось, соскочило с костей, и сам он стал меньше. До величины знакомого пустого места, у которого никакого билета никогда и не было.       Берн открыл рот и снова закрыл. Можно было честно ответить: «Да. Он. И вот почему». Можно было отмахнуться: «Он мудак», «не твоё дело», «долгая история», «потом как-нибудь». Один путь вёл к разговору, которого он не выдержит. Второй — к ещё одному кругу вранья и к ещё одним косым взглядам.       А Жан стоял рядом и не уходил. Смотрел прямо, ждал ответа и даже не пытался спрятать свой честный до идиотизма интерес. И в этой простой, настырной честности не нашлось ни одного приличного варианта лжи.       — Если я расскажу всё… — начал Берн, не веря в то, что произносит это вслух. — Не рассказывай никому. Я не хочу… — он вымученно, криво ухмыльнулся. — Что бы это было достоянием общественности.       — Ты расскажи сначала, — насторожился Жан, сведя брови к переносице.       Берн выдохнул. И рассказал. Без порнографических подробностей, конечно. Но честно: что сорвался и унизил Нору, что решил «исправить» всё не извинениями, а мерзким спектаклем, за который и получил целую раскраску из синяков, сотряс и клеймо «психопата-насильника» среди бывших сослуживцев.       Он говорил долго. И в его голосе больше не было ни гордости, ни самодовольства — только глухая усталость, притупляющая всё живое в теле и в мыслях.       Жан выслушал, ни разу не перебив.       — Да-а-а, — протянул он, почесав затылок. — Охуеть у тебя вчера денёк выдался… насыщенным.       Жан задумался, переваривая услышанное. Тишина между ними стала плотнее, гуще, но она больше не пугала Берна. А какая теперь разница? Плевать.       — Я не расскажу, — твёрдый голос Жана донёсся будто издалека.       Берн на автомате кивнул в знак благодарности. Жан поймал провал в его глазах, и почему-то сердце у него дрогнуло от какой-то щемящей тоски.       — Знаешь… а далеко не каждый бы выбрал такой радикальный способ, — его голос стал ровнее, спокойнее. — Хотя… Эрен наверняка бы тебя в этом поддержал. Сам бы встал под раздачу, чтобы вытащить другого.       Берн резко вскинул рассеянный взгляд, который с каждой секундой становился всё внимательней.       — Да и вообще, — Жан наклонился ближе, — по прогнозам Ханджи, мы свалим отсюда к весне. Нам штаб вернули летом. Недалеко от Троста. Значит, и с этими… — он кивнул куда-то в сторону, — попрощаешься. Навсегда.       Берн замер, дыхание перехватило, словно невидимые пальцы вцепились в горло. Жан заметил, как у него меняется лицо, и поспешил уточнить:       — Ну… или надолго. А если что и будет до отъезда, ты теперь с нами, Хаген, — он хлопнул его по плечу, и Берн вздрогнул. — Так что пойдём. Поможешь мне пятна от супа оттереть. Всё-таки я за тебя вписался. Да и тебе… — его взгляд скользнул к сапогу Берна, где красовался свежий плевок, и Жан поморщился. — Надо эту мерзость смыть.       Берн едва заметно улыбнулся и пропустил Жана вперёд. Чтобы прислушаться к себе. И с удивлением отметил: в груди стало легче. Словно та клетка, в которой он жил последнюю неделю, чуть расширилась, давая место для вздоха.       Но ясно-голубые глаза всё равно потускнели, будто их лишили жизни.

35

      После прогулки с Леви сердце стучало, душа пела, а мозги — те самые, что колоколом били о том, как с ним всё глупо и неправильно, — наконец притихли.       Ханджи не спешила к себе: настроение было слишком хорошее, чтобы заканчивать день в компании ненавистного стола. Ноги сами свернули к казарме. Мелькнула мысль заглянуть к ребятам просто… поболтать. Вспомнить, что вне бумаг тоже есть жизнь. Леви был прав: если так пойдёт дальше, к стулу она прирастёт намертво.       Разведчики встретили её тепло, и беседа ожила сразу. Саша с Конни наперебой вспоминали кадетку с таким азартом, будто прошли не месяцы, а годы. Флок был на подхвате и рассказывал о своём коротком опыте в Военной Полиции. Ханджи в ответ подкидывала истории старой разведки. Такие же нелепые, смешные и живые.       Микаса сидела рядом с Армином ближе, чем обычно. В основном они молчали, лишь изредка вклиниваясь в разговор. А чуть поодаль, на подоконнике, плечом к плечу устроились помирившиеся Эрен и Жан. Кирштейн поглядывал на него боковым зрением и, когда тот снова проваливался в себя, толкал в бок, втягивая в общий шум. Эрен не сопротивлялся. Наоборот, едва заметно кивал, принимая этот тихий жест.       Отсутствовал только Берн.       Жан сказал, что тот ушёл «проветрить мозги перед сном». Ханджи почувствовала, как плечи стали тяжелее, но отогнала тревогу. Уже вечер, ждать Берна бессмысленно. Если он вообще вернётся в казарму. Двадцатилетнему парню хватит фантазии, чем заняться ночью в Митре.       Завтра поговорит, решила она. Обязательно. А то вдруг он и правда сломается и снова наделает глупостей.       Перед уходом Ханджи сказала Армину, что больше не нужно приходить к ней каждый вечер. Только если что-то срочное или самому захочется. Потом попрощалась, заранее пожелав всем спокойной ночи, и направилась к себе — переваривать прогулку с Леви. И даже стол её уже не бесил.       Ханджи едва отошла от казармы, свернув к дороге, ведущей к офицерскому корпусу, как в боковом дворике, под тусклым светом фонаря, заметила рыжую голову.       — Чем занимаешься? — спросила она, подходя ближе.       Берн сидел на скамейке, вытянув ноги. Пальцы были сцеплены на затылке, а во рту, как всегда, тлела сигарета. Он смотрел на россыпь далёких звёзд, не моргая.       — На карусели катаюсь, — произнёс он вполголоса, даже не повернув головы. Для приличия всё же отдал честь — лениво, на автомате, будто делал одолжение армейскому уставу.       Между бровями у неё проступила глубокая складка. Ханджи оглянулась по сторонам и протянула ладонь.       — Дай-ка сигарету.       Берн наконец удостоил её взглядом. От привычных гримас, ухмылок и лукавого прищура осталась только приподнятая бровь.       — Вы же офицер. У вас свои должны быть. — И снова отвернулся, всем видом показывая: разговор окончен.       Три звезды теснились рядом, и он упрямо смотрел именно на них. Веки иногда дрожали, губы тоже. О чём он думает, Ханджи могла только гадать.       — Ты же мои курил. Возвращай долг.       — Так вы сами дали. Это подарок называется.       Берн надеялся, что «мягкие» намёки сработают. Днём уже был разговор — и хватит на сегодня. Но Ханджи всё ещё стояла. Давила одним присутствием, и это начинало бесить.       Он резко выдохнул дым и, уступая её напору, полез в карман.       — Одному дай, другой дай… Мецената нашли.       — Чего? — не расслышала Ханджи.       — Ничего, — отрезал он и протянул пачку.       — Скажи спасибо, что тебе вообще можно курить, — Ханджи взяла сигарету и покрутила в пальцах, отмечая гладкую, плотную бумагу.       Берн мог бы съязвить, что на курение устав не распространяется, и запрещать ему никто не имеет права, даже сам Главнокомандующий. Но вслух сказал только:       — Спасибо.       Ханджи склонила голову и посмотрела на него дольше, чем обычно.       Она вообще-то собиралась просто убедиться, что с ним всё нормально, и уйти. Но Берн Хаген выглядел и говорил так, будто в нём погас огонь и остались одни тлеющие угли. Не спрашивая разрешения, она опустилась рядом. В вечерней тишине сухо треснула спичка, табак зашипел, и сизый дым потянулся вверх, переплетаясь с другим.       Берн скосил на неё глаза и, заметив, как близко она села, чуть отодвинулся. Потом всё-таки не удержался и цапнул. Не из злости даже. Просто чтобы отстали.       — Раз вы сегодня предаётесь воспоминаниям… до сигареты вы меня два раза избили. Может, хотите, чтобы я и этот «долг» вам вернул?       Ханджи хмыкнула почти с облегчением: привычный Берн, кажется, начал возвращаться с того света.       — У тебя шанс один к тысяче. Но я люблю оптимистов, — она едва повела плечом. — С ними жить веселее.       Берн вздохнул, не пряча разочарование. Голос снова стал монотонным, тусклым:       — Ну вот. Только сегодня я похвалил вас за потрясающий выпад, который поразил меня в самое сердце и вдохновил на новые свершения. А вы даже суток не продержались. — Он вздохнул уже тяжелее. — Из кандидатов в мой личный рейтинг вы исключены. На-все-гда.       Ханджи отвернулась и поправила очки. Для вида. На деле просто тихо выдохнула, чтобы он не видел. Утром ей было интересно, как выглядит главная звезда за кулисами. Вселенная, кажется, решила не мелочиться и «любезно» выдала ей это зрелище в пятикратном объёме.       И вдруг Ханджи поймала себя на странной, почти абсурдной мысли, что ей… не нравится этот Берн. Слишком борзый тоже был «не по душе», но тот хотя бы был привычный. С ним понятно, как говорить, как при необходимости поставить на место. Даже интересно бывало, хоть она и не призналась бы в этом вслух.       А этот — чужой.       И если быть совсем честной в эту минуту… страшный. Его мимика, жесты, интонации — всё это было невыносимо. Ханджи чувствовала, как что-то чёрное расползается внутри и обнимает кости, сжимая их до боли. Это была совесть. Её ни с чем не перепутаешь.       — Какая трагедия, — покачала головой она, стараясь держать лицо. — И с кем же я потеряла соседство? Кто вообще в твоём личном рейтинге?       — Я. Только я.       После этого делать вид, что это их обычная беседа, стало бессмысленно. В ответе звенело такое гнетущее одиночество, до боли знакомое, что Ханджи сама не заметила, как голос стал тише:        — А твой друг? Даже его там нет?       — Гас?.. — отозвался Берн, и сигарета застыла в пальцах. — Гас хорош почти во всём. Но его язык слишком… — он запнулся, подбирая нужное слово. — Правильный до идиотизма. Ещё и метафоры сраные. Так что статистика примерно такая: один, максимум два, из десяти. Ну, я имею в виду то, что мне нравится, — вдогонку пояснил он, кивнув на себя. — А этот порог сложно преодолеть.       Глаза вновь зацепились за три белые точки на небе. Берн затянулся и выдохнул дым прямо в них, пытаясь стереть их хотя бы на мгновение из своей жизни.       — Но ему и не надо быть в моём рейтинге, — едва слышно сказал он. Ханджи затаила дыхание, словно боялась спугнуть раненого зверя. — Там ему места нет.       Вспомнив, кто сидит рядом с ним, Берн коротко мотнул головой, будто стряхивал с себя что-то лишнее. Проморгался, шмыгнул носом и натянул на лицо привычный, «хагенский» грим: ухмылка, лукавый прищур, голос на тон выше.       — И насчёт шансов: я ведь не сопротивлялся, Командующий, — он затушил сигарету и метко отправил окурок в мусорку, не глядя. — Вы офицер. А если бы вы не были… я бы всё равно не бил. Только отбивал ваши удары. Вы же женщина.       Ханджи подыграла Берну и сделала вид, что не заметила этого слишком честного монолога о Гасе. Пора бы уже научиться не лезть туда, куда нельзя. Даже если очень хочется. Она приподняла бровь и с показным скепсисом уточнила:       — И что, что я женщина?       — Поднимать руку на женщину — это плохо.       Берна передёрнуло. После вчерашнего ему уж точно не следовало рассуждать о том, что плохо по отношению к женщинам, а что нет. Раненый зверь снова спрятался за привычным сарказмом:       — А вы разве не знали, Командующий?       — Пол в армии не важен, — фыркнула Ханджи так, будто объясняла элементарное новобранцу. — Понадобится — и с женщиной будешь драться.       — Назовите мне хоть одну реальную ситуацию, — спокойно парировал Берн, — где мужчине, даже если он солдат, нужно драться кулаками с женщиной. И не говорите «тренировка». Не считается.        Ханджи раскрыла рот, чтобы отбить аргумент, и зависла. Тишина повисла коротко и гадко: она перебрала в голове всё, что видела за годы, и почти ничего не нашла. Вылазки за Стены, отряд Кенни, драки в казармах — мимо. Энни… Да. Вот только драться с ней можно только в форме титана.       — Ну… арест буйных преступниц?.. — выдала она уже без прежней уверенности.       Берн устало выдохнул, прикрыл глаза и надавил пальцами на переносицу.       — По нашим отчётам почти всё делают мужчины, — тон голоса стал профессиональным. — Женщины… кражи. Случайные убийства. Чаще всего — превышение самообороны. При задержании они почти не сопротивляются: поднимают руки, иногда плачут. За шесть лет я ни разу не оформлял «буйную» преступницу. Да и вообще… женщин на моей памяти было мало.       — Именно у них ты брал взятки, да?       Фраза вылетела прежде, чем Ханджи успела удержать её зубами. Она тут же мысленно выругалась на себя за то, что слишком увлеклась возвращением Берна с «того света». Прекрасно. Идеальный момент для разговоров о взятках. Мелькнула надежда: сейчас Берн подхватит её тон и в своей манере огрызнётся.       Но Берн замер. Затем опустил голову и медленно покачал ею. Слабая, «хагенская» ухмылка едва тронула губы — и тут же исчезла, будто её и не было.       — Нет, — голос сорвался на хрип, от которого ей стало не по себе. — Но могу… могу рассказать.       Он развернулся к ней вполоборота, опёрся локтём о спинку лавочки. Лицо вдруг стало мягким, взгляд — кротким, почти послушным.       — Если честно, Командующий, то… — Театральная пауза. — Только у педофилов. Принципиальная позиция. Они же… ну… детей любят и всё такое. А детей… детей надо любить. Вы согласны со мной, Командующий? — он вскинул брови, наклонился ближе, заглядывая ей в лицо, которое медленно вытягивалось. — Только не говорите «нет». Я в вас разочаруюсь.       Пахло сырой землёй после дождя. Вдалеке тянулся глухой шум прохожих. Табачный дым лениво поднимался вверх и растворялся во влажном воздухе. Ещё пару секунд они смотрели друг на друга, не моргая.       Берн первым оборвал контакт, откинулся на спинку лавочки, вытянул ноги и запрокинул голову.       — Мощно, правда? — с гордостью усмехнулся он, как будто только что показал фокус. — Вершина моего мастерства. Запоминайте, Командующий, повторять не буду. Первое: поймите, куда противник целится. Второе: доведите ответ до абсурда. Третье: наслаждайтесь реакцией.       Довольная улыбка разлилась по лицу.       — Ваша — просто бесподобная. Я в восторге. — Берн тихо фыркнул себе под нос. — Поздравляю: с семьдесят второго места вы сместились на семьдесят первое.       У Ханджи потяжелел взгляд. Пальцы сами сжались в кулак, челюсть скрипнула. Она выдохнула, заземляясь, встала и затушила недокуренную сигарету о край урны — чуть сильнее, чем нужно.       — Днём я поверила, — слова прозвучали железно, как приговор. — Больше не буду.       Ханджи засунула руки в карманы пальто, развернулась и сделала несколько шагов. Но внезапно сзади сорвался низкий, хриплый голос:       — Командующий, вы когда-нибудь видели расчленённое и изнасилованное тело пятилетней девочки в сточной яме?       Вопрос прозвучал как выстрел. Сердце провалилось, дыхание перехватило. Ханджи показалось, что вместе с ней остановилась и жизнь. Она обернулась через плечо, прислушиваясь.       — Ну… там, где моча, говно и блевота вперемешку с объедками плескаются, — добавил голос.       Нет. Не послышалось.       Ханджи повернулась полностью, готовясь встретить его взгляд. Но Берн сидел в той же позе и всё так же смотрел в небо, будто произнёс не кошмар вслух, а бросил случайную реплику. И эта отстранённость ударила сильнее слов.       — Мы с Гасом только взглянули… и тут же синхронно проблевались, — уже тише сказал Берн. — Два дня не жрали и не спали толком. Это… это был наш первый месяц на службе.       Берн выпрямился, достал пачку. Вытащил сигарету, покрутил в пальцах и протянул Ханджи. Она замешкалась, но нога сама сделала шаг, рука сама взяла. Ханджи снова сидела рядом.       Берн достал вторую. Чиркнула спичка: сначала он прикурил ей, потом себе. Пачка легла между ними на лавочку, как немой договор о перемирии.       — Тело капитан приказал нам доставать, а не опытным ребятам, — его губы сжались от злости. — Типа «боевое крещение». Мол, лафа в кадетке закончилась, а теперь у нас начинается взрослая жизнь. И выглядит она вот так.       Берн коротко, жёстко выдохнул.       — С туловищем мы вдвоём справились, а вот голову… — голос сорвался и ушёл в шёпот. — Голову Гас доставал. Я… у меня руки тряслись.       Он замолчал. Взгляд застыл в одной точке, будто он снова стоял у той канавы. Берн моргнул, шмыгнул носом, затянулся и резко выдохнул дым.       — Потом подходит ко мне. Лицо белое, глаза стеклянные. Дышит рвано. Секунда и… блюёт. Прямо на мою форму и сапоги.       Берн повернулся к ней и вдруг сказал неожиданно тепло:       — А вы его видели, Командующий? Это ж плод любви кабана с медведем. И желудок, судя по всему, у него такой же.       Ханджи слабо улыбнулась. Скорее по инерции, чем от шутки.       — Я, конечно, подождал. Надо же поддержать друга. В прямом и переносном смысле. Но совершил ошибку и вдохнул случайно. И за компанию тоже проблевался. Форму потом час отстирывал.       Ханджи смотрела вперёд, прямо перед собой. В голове крутился мальчишка, сиявший от счастья, когда Леви сунул ему карамельки. Во рту вдруг проступила фантомная сладость, липкая и неуместная. Одним детям достаются карамельки. У других отнимают право даже на лёгкую смерть. А объяснить, кто это решает, некому. И если розового мира с разноцветными бабочками не существует, то какой вообще в этой сраной жизни смысл?..       — Я тогда ночью лежал и думал: всё-таки, странная вещь закон, — продолжил Берн. — Застрелили в подвале — вот и всё наказание. И я вам честно скажу… если бы я арестовывал это… говно, я бы к родителям потащил. Стоял бы в форме. Смотрел. Курил. Пускай хоть на части рвут, обоссут да хоть хер отрежут и сожрать заставят — насрать. По бумаге это, конечно, тяжкие и покушение, но я бы не вмешался.       Он посмотрел на неё без тени улыбки.       — А вы, Командующий?       — И я, — голос у неё слегка осип после долгого молчания и табачного дыма.       — У вас же такая логика была, да?       — Да. Но я бы не хотела, чтобы тебя рвали на части, обоссали и отрезали… детородный орган.       — Ну хоть на этом спасибо, — хмыкнул Берн.       Пару секунд он просто смотрел в темноту, будто проверял себя на смелость.       — А Леви? — он сглотнул ком в горле. — Когда узнает?       — «Когда узнает»? Я же сказала: ты больш…       — Вы правда в это верите, Командующий? Что Леви Аккерман вот так взял и просто… забил хер? — перебил Берн и посмотрел на неё так, будто она пытается наклеить пластырь на перелом и искренне считает, что это поможет. — Если даже я не уверен, то вы-то уж точно должны сомневаться.       — Ну… — Ханджи шумно втянула воздух сквозь зубы. — Убивать не будет. Ты хороший солдат. Но, боюсь, ты всё равно пропустишь. За «цепного пса», одногл…       — Обязательно вслух, а? Мне неприятно это слышать.       — Ой, прости, пожалуйста, что задела твои чувства, — она положила ладонь на грудь. — Ты только не обижайся, ладно?       Они одновременно фыркнули, отвернулись друг от друга и замолчали.       И в этой глухой тишине Ханджи вдруг стало ясно: она не просто подошла. Она села рядом и забрала у него право молчать. Берн пытался закрыть дверь, а она подпирала плечом, уверяя себя, что это забота. А на самом деле — чтобы успокоить совесть, которая держала её за горло. И всё же, каждый раз, когда он почти открывался ей, она била по больному. Как с этими проклятыми взятками. Так что… нечего удивляться тому, что он ударил в ответ.       — Скажи честно, Хаген, — её взгляд упёрся в землю: выдержать его лицо сейчас она не могла. — Ты меня ненавидишь?..       Берн не ответил сразу. На секунду ему правда показалось, что ослышался. Или спит. Или у него наконец поехала крыша, и это всё ему мерещится. Но потом всплыло утреннее предложение о переводе, и он понял: это была не подачка из жалости. Похоже, садистку тоже жрала совесть. Не меньше, чем его самого.       Идеальный момент, чтобы отплатить ей той же монетой. Но Берн почему-то не захотел.       — Хотите, открою тайну? — он выдохнул дым. — Я и без вас знал, что слова что-то значат. Я просто… два года притворялся, что нет.       Берн замолчал. Он просто не мог сказать вслух, что эти два года были настолько невыносимыми, что на себя в зеркале смотреть было противно. Но хуже было другое. То, о чём страшно даже подумать, не то что произнести: первым в списке тех, кого он ненавидел, никогда не был Леви. Он был вторым. И Берн бы многое отдал, чтобы всё-таки было наоборот.       Он бесил своей правильностью. Тем, как держится, как звучит, как будто вылит из камня. Раньше Берна это восхищало. Он даже гордился тем, что первым разглядел в заикающемся пацане огромный потенциал. И однажды словами вытащил его наружу. Жестоко, зато, как оказалось, эффективно.       Но как только его личная жизнь треснула, в Берне всё меньше оставалось гордости и больше становилось ненависти. Он снова ощущал себя ничтожным, а Гас Кельнер продолжал стоять и отбрасывать тень, в которой терялся даже яркий Берн. И в какой-то момент ему стало казаться: Гас делает это специально. Держит рядом не потому, что Берн нужен, а потому что рядом с Берном легче выглядеть лучше.       После измены Норы Берну вообще многое начало казаться. Мысли лезли всё чаще: что так было всегда. Что Гас настойчиво прилип к нему не из любви, а потому что разглядел в нём «удобного», а не «нужного».       Потом Нора стала возвращаться. Потом их с Гасом перевели в конвой: денег больше, смысла меньше. Потом в жизнь Берна вошла наркота, а из дружбы начала уходить искренность. Сначала в мелочах, потом в главном. Они ссорились и держались друг за друга уже не из выбора, а по привычке.       А Леви… его появление в столице стало последним гвоздём в крышку гроба Берна Хагена.       По идее, уход Гаса должен был облегчить жизнь. Вот только оказалось наоборот: существовать в мире, где его нет рядом, стало не просто тяжело, а невозможно. Будто из него вынули всё живое, а снаружи осталось то, что по инерции ходит, говорит и разрушает всё вокруг. Ненависть к Гасу выветрилась, словно её и не было. Зато к себе прилипла намертво.       Ханджи наконец заставила себя поднять взгляд. И в этот раз он его ждал.       — Вы мне напомнили. Теперь я перед вами в долгу. Вот за это и ненавижу вас. Не люблю быть должен.       Ей стало легче. Почти неприлично легче. Не «я вас ненавижу», не «никогда не прощу», не приговор. Просто долг. Слово из мира, где всё ещё можно расплатиться.       — Особенно если нихера не понятно, чем такие долги отдают. Может, деньгами возьмёте? Всё равно моим старикам дом не всрался… — буркнул он тише. — И никогда не был. Это я его хотел. Не они.       Ханджи уставилась на тлеющий кончик сигареты: тонкая красная точка всё ещё цеплялась за жизнь. Она решила прекратить её агонию и сделала последнюю затяжку. Окурок тихо хрустнул о край мусорки.       — Не умри на первой вылазке — и сочтёмся.       — Не дождётесь, — отрезал Берн. — Если сдохну, то только на последней.       Он проверил часы, нахмурился, резко выдохнул. И так же резко, будто отрубая тему, выкинул свою сигарету.       — Командующий… — глухо, почти неловко обратился он. Ханджи подняла бровь. — Мне нужно встретиться с Гасом, но к нему не подойти. Просить мне некого, кроме вас. Он на входе с Мареном сидит, пересменка через двадцать три минуты. Скажите ему, что я буду ждать… в Девичьем сквере. Он поймёт, где именно. И… не при Марене.       — Девичий сквер? — отозвалась она и склонила голову. — Это же через район отсюда.       — В этом и смысл, — Берн многозначительно посмотрел на неё, и Ханджи запоздало кивнула, поджав губы.       Берн поднялся, взял пачку, на глаз прикинул остаток. Две сигареты молча отдал Ханджи. Та замешкалась, но приняла «подарок». Берн убрал пачку в карман, засунул руки глубже и, не попрощавшись, побрёл в темноту. На третьем шаге он остановился и развернулся.       — Ладно. Так уж и быть, отвечу, — с ленцой бросил он и ухмыльнулся. — В основном у «единичек». Так мы называем залётных пассажиров криминального мира. Они денег дают ровно столько, насколько трясутся за свою шкуру. Я, в целом, не спорю. Ну, задержали тебя разок на краже или на хранении. Ошибся. С кем не бывает? Да, Командующий?       Берн подмигнул ей, отдал честь и ушёл.       Ханджи ещё долго смотрела Берну вслед, перекатывая сигареты между пальцами. Как бы не хотелось признавать, но он был прав: нихера Леви не забил. Просто закинул проблему на «чердак» до первого приступа скуки.       Она коснулась почти зажившей ссадины.       — Блядство, — выругалась Ханджи себе под нос.       Пахло сырой землёй после дождя. Вдалеке тянулся глухой шум прохожих. Душа её больше не пела — только скреблась где-то внутри.       

35

      — Бу! — тяжёлые ладони вцепились Берну в плечи.       Он дёрнулся, резко обернулся и увидел Гаса — довольного до соплей своей ребяческой выходкой. Тот перелез через ограждение беседки, плюхнулся на скамейку, развернулся к Берну корпусом и закинул локоть на спинку.       — Обосрался?       — А ты захотел запахом моего говна насладиться? Скажи честно, и пойдём в сортир. Как раз давно там не был.       — Просто признайся: обосрался, — не унимался Гас. Он наклонился и щёлкнул Берна по носу, усыпанному веснушками. — Салочка. Пропустил.       Угловатое лицо Берна вытянулось. Брови взлетели, рот приоткрылся и так и не закрылся. Последний раз эти сраные «салочки» были очень давно. Настолько, что он и правда не помнил когда.       — Ты чё?..       Гас не ответил и снова потянулся рукой. Берн замахнулся, чтобы отбить, но Гас увернулся, схватил его за шею и рванул к себе, притягивая к груди.       — Пусти! Блять, пусти! — шипел Берн, пока Гас держал его в захвате и тёр макушку костяшками. Отбиваться было бесполезно: у друга была железная хватка. Оставалось терпеть эту унизительную для эго пытку. — Волосы! Ну волосы пожалей, мудила! Я их только уложил!       Гас и сам не сразу понял, что на него нашло. Озарение пришло быстро: соскучился по Берну за два года непреодолимой пропасти между ними. И по детскому, которое спасает, когда взрослое встаёт костью в горле. Хоть на секунду. Иначе задохнуться можно.       — У меня же сотряс!       — Прости. Не подумал, — Гас мгновенно отпустил. — Серьёзный?       — Не-а. Завтра пройдёт. — Берн провёл пальцами по волосам, будто мог отменить последнюю минуту, и, пряча растерянность от этой внезапной гасовской нежности, буркнул: — Иногда я скучаю по временам, когда ты был щуплым ботаником и заикался от нервов.       — Я тоже по тебе очень скучал, нехочуха.       — Какая ещё, блять, «нехочуха»?       — А ты разве не знал? Я тебя так называл.       — Ты никогда меня так не называл.       — В первые дни после знакомства. В своей голове. Потому что «не хочу» я слышал от тебя примерно… — Гас задрал взгляд к крыше беседки, прикинул. — Миллион раз. И каждый раз в новой упаковке: мимика, интонация, жесты…       У Берна не нашлось контраргументов, поэтому он смущённо пробурчал, отводя взгляд:       — Ты врёшь. Не было такого. Ты всё придумал.       Гас театрально свёл брови и энергично закивал, будто подтверждал «кощунственный» обман. Похлопал по карманам, достал пачку сигарет и закурил.       — А-а, — надменно протянул Берн. — Ты же у нас теперь куришь. Дай-ка.       Он перехватил сигарету, затянулся… и закашлялся так же, как непорочный Жан два часа назад. В полусогнутом виде он дотащился до неработающего фонтана, зачерпнул ладонью стоялую дождевую воду с листьями и мошками, громко прополоскал рот. Он сплюнул и вытер губы тыльной стороной ладони.       — Берн… — простонал Гас, брезгливо сморщившись.       — Если уж решил себя травить, то хотя бы не покупай дерьмо. — Берн выхватил пачку и швырнул в мусорку. — Подохнешь раньше меня. Мне это надо? Возиться с твоим трупом. Ещё и смотреть на тебя дохлого, — он фыркнул и сунул Гасу свои сигареты. — На. Кури нормальные.       Дым повис между ними тонкой полосой, и вместе с ним вернулось то, что когда-то было привычным. Гас пересказал неделю конвоя и патруля. А Берн вывалил свою первую неделю в разведке: перечислял людей, застрял на Саше и Конни, упомянул встречи с Ханджи и ревность Аккермана, между делом признался, что соврал про «хроническую мигрень», и пожаловался, что заняться ему нечем. Гас внимательно слушал и крошил пальцами фильтр, пока тот не распушился.       Ночью он спал урывками. Мозг упрямо уводил не туда и подсовывал картинки — мерзкие, липкие и слишком живые: то лужа крови в душевой, то табуретка на полу, то розовая каша на стене. На рассвете Гас не выдержал и пошёл проверить казарму, где теперь ютился остаток разведки. Выдохнул только тогда, когда увидел рыжую сопящую голову на подушке. Уже на улице он выкурил три сигареты подряд, с сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.       В одном он убедился окончательно: Берн Хаген переживёт любое дерьмо. Такое, с которым он сам никогда не справится. Гас был спринтером: мог войти в пиздец с холодной головой и железной хваткой, разобраться и выйти. Берн был марафонцем. Он возвращался туда, как к себе домой, ложился спать, а утром просто вставал и жил дальше.       Свой рассказ Берн закончил неловкой, но искренней благодарностью за вчерашний подвиг Гаса и предложил отчеканить ему медаль из чистого золота с надписью: «единственный человек в мире, сумевший выдержать аккерманское давление». Гас невесело ухмыльнулся.       — Мне просто повезло, что он не повёл меня в тёмный переулок. И плохо ему стало очень вовремя. Иначе я бы точно не вывез.       — «Плохо»? Ты о чём вообще?       — Ты разве не в курсе? — Берн качнул головой. — Я говорил про зависть, про Шиганшину, про столичных, а потом… он побледнел. Дышать начал рвано. Взгляд метался. Ушёл в сортир, и я услышал, как его рвёт. Я сначала подумал, что жратва испорченная или ему что-то подсыпали. Но нет. Видимо… — Гас беспомощно развёл руками. — Не знаю. Может, с утра уже было плохо. Так что да. Повезло.       Берн задумался. В голову пролезла смутная догадка, но он тут же в панике её вышвырнул.       — К тому же… я сам виноват, — голос Гаса вернул его в реальность. — Я не должен был тебя бросать.       — Да забей ты уже. Я не злюсь. — раздражённо отмахнулся Берн и прищурился. — Лучше скажи: у тебя никаких проблем после вчерашнего нет?       — Да нет, — спокойно ответил Гас, пожимая плечами. — А у тебя? Никто больше не подходил?       — Дитер днём. Садистка его спугнула, он обосрался и убежал. А до этого… — Берн окинул Гаса взглядом и облизнул пересохшие губы. — Гавкал что-то про «сторожевого пса». Так что ты уверен, что проблем нет?       — Лично я их не заметил. А что касается Дитера — он же с Артуром дружит. А тот вчера больше всех выёбывался, что я тебя отпустил. Значит, ещё не успокоился.       — Ну да, — коротко ответил Берн. Ему резко захотелось свернуть с темы Артура, чтобы не вешать на друга-спасателя очередные проблемы.       — И по поводу «бросил»… — тихо произнёс Гас. — Ближе тебя у меня никого нет. И за десять лет так и не появилось.       — Угу, — глухо отозвался Берн. «У меня тоже» прилипло к языку и так и осталось там.       Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы вывалить всё, что крутилось ночью: столицу, службу, наркоту, их дружбу и то, во что она превратилась. Но передумал.       — Помнишь, мы в кадетке представляли, как будем ловить банды? Ну, как в тех книжках, которые мы даже по ролям читали, — он посмотрел Гасу в глаза, и тот молча кивнул. — И если вдруг сдохнем — то самой героической смертью из всех возможных? Вот… вот, что со мной происходило эти три недели после его приезда.       Гас понял без лишних слов. Их мечты, от которых горели глаза, закончились в двадцать лет деревянным стулом и коллекцией ключей от чужих комнат.       Берн погрузился в воспоминания, но рядом вдруг раздались тихие смешки.       — У тебя шило сегодня в жопе прописалось или чё? — он вскинул бровь, уже предчувствуя очередной номер. В башке у друга, похоже, как раз шёл карнавал для младших классов.       Гас резко схватил его за воротник, притянул к себе и крикнул с надрывом:       — Ты только держись, Хаген! Мы вытащим пулю! Ты будешь жить!       Под ошалевший взгляд Берна он сполз вниз и растянулся на лавочке. Плотно прижал ладонь к животу, вторую вытянул вперёд и прохрипел:       — Я сделал то, что должен был… Живите, друзья…       Гас закрыл глаза, завалил голову на бок и высунул язык, изображая предсмертный хрип. Пару секунд тишины. Он приоткрыл один глаз.       — Ничего не упустил?..       Берн сидел неподвижно и впервые смотрел спектакль, где пародировали ту самую героическую смерть, о которой он фантазировал всю юность. Красивую. Правильную. С портретом в газете рядом с некрологом и памятной табличкой на могиле. Или даже памятником. В полный рост, естественно.       Гасу Кельнеру повезло только в одном: он Гас Кельнер, и ему можно всё. Даже этот детский сад на выезде. Но за одну вещь Берн мысленно поблагодарил: лучше так, чем сеанс «поплачем вместе» на полчаса с соплями о том, какая жизнь несправедливая.       Берн моргнул. Вдохнул глубже. И, глядя сверху вниз на него, сказал:       — Первое: мои последние слова не озвучивай. Это загадка. Для потомков. Второе: никогда больше не играй меня. Способностей у тебя ноль. И третье… у меня была целая история. Завязка, развитие, кульминация, финал. А у тебя просто пуля в сердце.       — Зато без лишних мучений, — выпрямился Гас, пропустив мимо ушей разбор полётов своего актёрского таланта. Он глянул на воротник Берна, который стопорщился сзади, и поправил его.       Глаза прищурились. Гас медленно провёл языком по зубам, облизал губы и ухмыльнулся:       — Сердце вообще-то тоже поэтично. Там же душа — ты сам так говорил.       — Да. Точно, — с задержкой отозвался Берн. — Говорил…       Он опустил взгляд, поджал губы и, пересиливая себя, спросил:       — Кстати… как она?       Гас тут же скривился.       — Нормально. Твой долбоёбский план сработал: ребята извинились. Сейчас заступила вместе с Лео. Питер рвался её подменить, но она отказалась.       — Может… — Берн неровно выдохнул и начал теребить пальцы. — Поговоришь с ней? Спросишь, как дела. Ты знаешь… я бы сам… — он пожал плечами, словно извинялся. — Но где мне теперь её вылавливать? А главное… как?       Взгляд Гаса держал его намертво. Он молчал, и Берн по привычке принял это за отказ. Он знал: при одном упоминании Норы у Гаса сводит челюсть.       — Мне некого попросить, кроме тебя. Я ведь…       — Я уже говорил с ней, — перебил Гас. Голос ровный, без дрожи. — Вчера вечером. Сразу после того, как вернулся.       Брови Берна взлетели. Он удивился не тому, что Гас разговаривал, а тому, как он это сказал. На мгновение Берн растерялся, но быстро собрался:       — И?       Гас ушёл вглубь себя. Вчерашний разговор с Норой прокрутился заново: вопросы, томные паузы, пафос, от которого хотелось свернуть ей шею. Пальцы дёрнулись. Замерли. Но левая рука, скрытая от Берна, медленно сжалась в кулак.       — И-и-и?       — И ничего нового я не услышал.       — А что услышал? — закипал Берн. — Мне каждое слово из тебя вытаскивать? Может, принести щипцы побольше?       Гас шумно выдохнул, будто заставлял себя нырнуть в ледяную воду.       — Если по смыслу: «последние два года были эмоционально изматывающими». «Никакой определённости».       Плохое предчувствие камнем осело в груди Берна. Он начал дышать глубже, пытаясь задавить нарастающий страх.       — Для к-кого… — запнулся он, и голос сорвался на хрип. — Для кого именно?..       Гас не ответил. Продолжал смотреть на Берна спокойно, уверенно. И эта непоколебимость добила окончательно: Берн резко замотал головой, а на лице расползлась широкая, нервная улыбка.       — Нора не могла так сказать.       — А как могла? — Гас наклонил голову. — «Я была уверена, что знаю его лучше всех»? Или дословно пересказывать?       — Ты пиздишь, — отчаянно упирался Берн. — И даже не краснеешь.       — Правда? И зачем мне это надо?       — Ты её терпеть не можешь.       — И чё, блять? — жёстко обрубил Гас, и с Берна мигом слетела вся спесь. Его плечи осели, взгляд стал кротким.        Гас мотнул головой и отвернулся, чтобы не смотреть на него.       — Да, я её терпеть не могу. И никогда этого не скрывал. Поэтому и пошёл: хотел своими ушами услышать то, что и так было понятно. И никаких откровений там не…       — Хватит, Гас.       Он повернулся, и внутри всё сжалось. Берн сидел неподвижно, глядел в одну точку, не моргал. Лицо пустое, почти безжизненное.       — Прости. Я… не хотел вот так. Правда.       — Уже неважно, — глухо пробормотал Берн. — Всё. Точка.       Он шмыгнул, торопливо провёл рукой по глазам, откашлялся и, как ни в чём не бывало, бодро заявил:       — Я вообще с тобой поговорить хотел.       Берн изложил просьбу. Зелёные глаза Гаса распахнулись: на секунду он даже решил, что ослышался.       — Ты чё, так сильно башкой приложился?.. — хрипло спросил Гас и потянулся рукой, как будто собирался проверить температуру.       — Да убери ты от меня свои клешни, а! — шлёпнул по ладони Берн, отталкивая.       Гас отвёл взгляд и пару секунд молчал, собирая мозги в кучу. Потом с особым энтузиазмом полез переубеждать: аргументы менялись, посыл нет. Берн терпел минуты две. Потом не выдержал и послал Гаса нахуй. Тот ответил тем же.       Оба отвернулись и закурили. Со стороны они выглядели так, будто двое курящих пятилеток не поделили игрушку.       Первым прервал молчание Гас.       — Я не буду. Ты обо мне вообще не думаешь?       Берн выдохнул. Лицо вмиг потеряло злость, помрачнело, осунулось и стало безнадёжно уставшим.       — Гас… Я вообще-то о тебе и думаю. — Берн хмыкнул. Хотел, как привычно, с насмешкой, но ухмылка получилась вымученная. — Я почти уверился, что ты мазохист. Поэтому… хватит меня мучить, Гас, — голос почти молил. — Пожалуйста. Я правда устал.       Он наклонился вперёд, упёрся локтями в бёдра и запустил пальцы в волосы.       — Надо было послать тебя ещё тогда. Чё ты вообще ко мне попёрся? Других мест не было?       — Были. Но я пришёл позже. Все уже перезнакомились. А ты сидел один. Вот и попёрся.       — Позже?.. — зацепился Берн. Он впервые об этом слышал. — С хера ли ты опоздал?       Гас выругался про себя и вместо ответа прикусил губу. Он так надеялся унести это в могилу, но, видимо, не судьба.       — Ну? Признавайся. — Берн толкнул его в плечо. — Или я начну додумывать. А у меня фантазия богатая.        И вдруг Берна озарило: глаза заискрились, брови поднялись, уголки губ дрогнули сами.       — Подожди-ка… так ты чё… перенервничал, как обычно, и…?       — Да, — коротко ответил Гас.       Берна скрутило под рёбрами. Он сжал губы до белизны, чтобы не сорваться прямо сейчас.       — То есть… я правильно понимаю, — голос сел, дыхание стало рваным, — что мы с тобой дружим только потому… потому что ты дристал без остановки, да?..       — Да это не от нервов, — Гас положил руку на шею, будто это могло придать ему уверенности. — Я просто накануне слив обожрался…       Берн прекрасно понимал, что Гас врёт. Но делал он это с такой детской непосредственностью, что Берн взорвался хохотом, даже не дослушав. Он смеялся не над ним. Над тем, что их дружбы могло не быть, если бы у Гаса не случилось заседание в сортире. И все теории про «припёрся ради выгоды» рухнули разом, как карточный домик. От этого хотелось ржать ещё громче.       А Гас вспомнил, как сидя в тёмном туалете, вспотевший, красный, почти плакал от обиды и молился, чтобы никто не зашёл, иначе на всю кадетку за ним закрепится унизительная кличка. Ему повезло: позор прошёл мимо. А потом появился Берн. И внезапно оказалось, что можно быть рядом с человеком, которому плевать на такие вещи. Никаких драм. Просто организм.       Но от слишком бурной реакции друга Гас продолжил оправдываться, придумывая на ходу:       — У нас сливы перезрели. Два ведра мать собрала. Заставила съесть, иначе пропадут. Франц даже блевал ночью, и я вот…       — Ну ведь не было же никаких слив! — Берн захлёбывался смехом, слёзы пошли сами. — Ну перестань ты пи-пиздеть!       — ДА! — рявкнул Гас. — Не было! Хули ты ржёшь?!       — Я не над тобой… — задыхался Берн, уткнувшись ему в плечо. Спина ходила ходуном. Он не помнил, когда в последний раз так много и так искренне смеялся. — Клянусь, Гас…       — Очень смешно. Оборжаться можно.       Берн силой воли подавил желание сказать: «Точнее, обосраться». Ему не хотелось ранить Гаса. Он вытер слёзы, откашлялся, выпрямился и только тогда заметил: Гас сидит с недовольным лицом и скрещенными руками.       — Ты обиделся что ли? — Берн осторожно ткнул его локтём в бок. — Ну Гас… Я не над твоей… физиологией. Ты врёшь смешно. Сливы в середине сентября? Серьёзно? Они же в августе уже заканчиваются.       — Поздний сорт, — отрезал Гас.       — Ага. Позднейший, — поддакнул Берн. — Ты ещё скажи, что у вас клубника в октябре зрела. Вот такого размера была, — он широко развёл руки. — Одна и на всю деревню.       Гас помолчал секунду, потом оттаял и ухмыльнулся:       — Её ещё бабка с ружьём охраняла.       Берн коротко хохотнул. Между ними вновь повисла тёплая, живая тишина. Ненадолго. Берн вновь стал серьёзным.       — Ну? Так что скажешь?       — То же, что и раньше: нет. Если так приспичило — проси Ханджи. Уж она-то точно тебе не откажет, — с лёгкой издёвкой бросил Гас.       Берн цыкнул, сдаваясь ослиной упёртости друга.       — Всё равно подумай.       Гас окинул его взглядом. Подавленный, но не совсем в ноль. Правда… Нору всё-таки нужно было исключить из разговора — может, тогда такие идиотские идеи у Берна в башке не заводились бы. Гас прикинул, чем бы его оживить.       — Слушай… — он закинул руку на плечо Берна. Тот сразу покосился на неё, но не сбросил. — А пойдём к шлюхам?       — Кто о чём… Вшивый всё о бане.       — Да ну, не начинай, — Гас слегка тряхнул его. И заговорчески добавил: — Я тут место хорошее нашёл. В двух шагах от университета. Прикинь?       — Девушку себе хорошую найди, — укоризненно буркнул Берн. — И вообще у меня сотряс. Мне постельный режим соблюдать надо.       — Так видишь, как всё идеально сходится! — тут же подхватил Гас. — Лежи. Получай удовольствие. Потом спи. Я, между прочим, так и делаю.       Берн уставился в неработающий фонтан. В казарму не хотелось до тошноты. Лучше уж с Гасом — пускай и в бордель.       — Ладно, — вздохнул он. — Только пить не буду. Мне нельзя. И Ханджи меня прибьёт.       — Да тебя и не заставляет никто, — довольно улыбнулся Гас.       — И разными путями пойдём. Там встретимся. Мы теперь с тобой вообще… походу как крысы ныкаться по углам будем.       Гаса передёрнуло, но виду он не подал.       — Я бы предпочёл быть…       — Да насрать, — перебил Берн. Ему не хотелось подбирать точное слово для описания их с Гасом положения.       Он прокашлялся и как бы невзначай добавил:       — Кстати… сегодня днём я извинился перед Ханджи. За всё.       — Я в тебе не сомневался, — тихо ответил Гас.       Берн едва кивнул. Он посмотрел на руку Гаса, которая всё ещё мирно покоилась у него на плече и, кажется, не планировала исчезать.       — Я не пойму: ты уберёшь сегодня от меня свои лапы или нет, мудак?       

36

      В три часа ночи Берн, в одних трусах, раскрасневшийся и пьяный, вывалился из-за ширмы и, шатаясь, стал глазами искать Гаса. Тот сидел на одной из кроватей, упершись спиной в изголовье; веки опущены, голова чуть запрокинута. Пальцами он удерживал бёдра девушки, которая плавно качалась на нём.       — Га-а-а-с!       — Мать твою…       — Родно-ой ты мо-ой человее-чек!.. — Берн радостно развёл руками и рухнул рядом, совершенно не стесняясь ни того, что Гас «занят», ни того, что сам он в одних трусах. — Изви-ни-ите, девушка… н-не бойтесь… я н-не третий лишний… — язык заплетался. — Я такое не люблю… просто сказать хотел… срочно… Вы продолжайте, правда… не остана… не останавливайтесь…       Гас метнул взгляд на проститутку, коротко давая понять Берну: момент, мягко говоря, не лучший. Берн отмахнулся, будто это мелочь, и Гас опешил. Брови сами собой поползли вверх. Ему оставалось только остановить её и прижать к бёдрам. Девушка ахнула, не сдержав стона.       — Извини, красавица. Посиди так.       Берн шмыгнул носом, зажмурился, собираясь с мыслями. Стало только хуже: перед глазами поплыли мушки, и его замутило. Он резко распахнул глаза, качнулся и начал:       — Я… я лежал… вон там! — он ткнул большим пальцем куда-то в сторону бара. — Хотел заснуть. Девушка о-о-очень красивая… там осталась. Уже спит. Она… как… как вы! — Берн прищурился. — А вы… вы… не близняшки, случаем?       — Нет, милый.       — Померещи…лось, значит… — с грустью пролепетал он и, не удержав равновесия, снова качнулся. Пальцы левой руки сжали одеяло, и вдруг Берн неожиданно встрепенулся: — О! Часы новые купил! Девушка… если не отвлекаю… если н-не сложно… если хотите… оцените, м?       Гас на мгновение усомнился в реальности происходящего: на его члене застыла проститутка, а Берн болтает с ней так, будто они в парке на пикнике сидят. Гас уже собирался вежливо попросить Берна исчезнуть, но взгляд зацепился за часы, и он нахмурился.       Ещё вчера на Берне были отцовские. Он точно видел. Вчерашний вечер пронёсся яркими вспышками, а вместе с ним поднялся весь тот ком последствий, который ещё предстоит разгребать. Ему. С Берна хватит.       Девушка взяла руку Берна и быстро осмотрела часы.       — Очень красивые, — вынесла она вердикт.       — Благодарствую… — Берн поклонился с преувеличенной серьёзностью. — Вы, девушка… вы почти законо…дательница моды. Смените профессию. Гоните в шею этих козлов… страшных… уродов… неблагодарных… с маленькими письками… и идите…       И тут Берн внезапно «вспомнил», что здесь вообще-то ещё и Гас.       — Прости, Гас, это я не о тебе! Ты не страшный и писька у те-бя… — Берн зажмурил глаза, решив не продолжать. Он снова повернулся к проститутке: — А хотите… я вам денег дам… на модный дом? Мне не жалко… честно. Красота ведь мир спасёт… говорят так… я сам не в курсе…        А Гас тем временем стал серьёзным. Наступил тот самый опасный момент, когда Берна можно по-настоящему ранить одним неправильным вздохом. Он был не просто пьян — Берн был распахнут до последнего нерва. Его взгляд — внимательный и осторожный — сфокусировался на Берне.       — Слезь, красавица, — бросил он девушке.       Она поднялась и села позади Гаса, который натянул одеяло до живота. Берну стало неловко. Он почувствовал себя виноватым: за то, что пришёл, помешал и всё ещё торчит здесь. Пальцами Берн начал теребить край одеяла.       — А чё я пришёл-то? А! Так, вот, Гас… Я хотел спать и-и понял, что я… что я так ра-а-ад! — выпалил Берн, кидаясь ему в объятья. — Я так счастлив, что мы с тобой вместе снова! Я так счастлив, что мы с тобой помири-и-ились! Я так рад!       — И я, — ответил Гас с улыбкой и хлопнул его по спине.       — И твоя мета-та-фора… хаос… контроль… — отстранился Берн, переводя дыхание. — Хаос, контроль. К-красиво. Прямо… поэма. — Он поднял на Гаса глаза. — Но… я тебе сейчас скажу. Честнее.       — И как же, фантазёр?       — Не хаос я. Я… я ку-кусок дерьма, прилипший к твоей стерильной подошве. Старый. Засох…хший. Уже даже не воняю… только иногда… пф, — Берн махнул рукой, будто отгонял запах. — П-пахну. Без-з распи-сания.       В Гасе всё оборвалось. Улыбка сползла: больше не получалось её держать. В словах Берна было слишком много детской веры, что Гас чистый и правильный, и слишком много ненависти к себе.       Мерзко.       Гас сглотнул и оглядел Берна почти бережно. Будто даже взглядом можно ранить.       — Берн… — он склонил голову. — Если бы не ты… я бы так и остался щуплым ботаником, который заикается, когда нервничает.       Берн замер, переваривая сказанное. Ясно-голубые глаза плыли в алкогольной дымке, но от этого были ещё трогательней.       — Правда?.. — недоверчиво пролепетал он.       Гас хотел спросить: «А ты что, не помнишь?», но вместо этого тихо ответил:       — Правда.       — Обещаешь?       — Обещаю.       — Клянёшься?       — Клянусь.       Берн взорвался:       — Гас, я так скуч-а-а-ал! — он хватался то за его плечо, то цеплялся за волосы, то прижимался лбом к его лбу. Голос дрожал от искреннего восторга. — Ты представить себ-бе не можешь, как я был в этом… мире! Я… я себе места не находил, Га-ас! Прости меня за всё!       Девушка переводила взгляд то на одного, то на второго, и выражение её лица становилось всё более пустым с каждой секундой. И пока два голых мужика обнимались и шептали друг другу клятвы, полностью забыв о ней, она посмотрела на потолок и подумала, что, может, ей и правда стоило согласиться на модный дом.       Берн икнул, выдохнул и, обессилев, спросил:       — Поэтому… вы не п-против, если я тут… рядом?.. Немножко. Я мешать не буду, честно. Просто… посплю. — Он неловко улёгся на край кровати, стащил одеяло с Гаса и укрылся кое-как. — Спать хочу… А вы… вы делайте что хотите. Смотреть не буду. Я… я нормальный. Не извращенец…       И меньше чем через полминуты Берн уже спал мёртвым сном. Гас посмотрел, как он укрылся, и поправил одеяло, накинув повыше.       — Может, всё-таки разбудить? — у самого уха раздался шёпот.       — Пусть спит.       Кончики её пальцев дразняще прошлись по его животу и скользнули ниже. Гас повернулся, оценил изгибы обнажённого тела, притянул её ближе и утонул в долгом, жадном, почти животном поцелуе, в котором хотелось забыть сегодняшний день. И вчерашний. Да что там, всю неделю вычеркнуть из своей жизни.       Но внезапно Гас отстранился и выдохнул ей в приоткрытые губы:       — Знаешь что… — он медленно провёл большим пальцем по её скуле. — Найди мне второе одеяло, пожалуйста. Я тоже хочу спать.       — Я…       — Ты у меня сегодня уже вторая, — спокойно пресёк Гас. — Всё. Выдохся. Принеси одеяло.       — Это в оплату не входит, — отказала она, устало вздыхая. — Тут одеял полно. Бери любое. А я тебе не служанка.       — А-а, — протянул Гас после небольшой паузы. Зелёные глаза постепенно теряли природную мягкость. — Так ты у нас из честных, да? Предпочитаешь отработать каждую копейку вместо того, чтобы спокойно передохнуть в тишине?       — Вообще-то…       — Мозги мне не еби, красавица, — жёстко оборвал он. — Одеяло неси. И чистое, а не обосранное спермой.       И, когда она всё же ушла, он надел трусы и с нескрываемым раздражением выдохнул:       — Пиздец: «служанка». Чё, сложно, блять, одеяло принести? — Он провёл ладонью по лицу, смахивая усталость. — Заебали, блять.       Гас хотел плюнуть. Губы уже дёрнулись, но, к сожалению, он был слишком хорошо воспитан, чтобы плевать в помещении. Даже если это бордель.       Он осёкся. Грубость вырвалась сама собой. Не как истерика, а как сбой системы.       Гас Кельнер всегда держался на одном и том же наборе: контроль, компромиссы, принципы, эмпатия, привычка не лезть в конфликт первым. И всё это работало, пока хватало выносливости. А сейчас выносливость трещала. И если ситуация не изменится, взорвётся уже не Берн. Берн свой лимит, похоже, потратил вчера. Теперь на очереди он.       А ситуация была неприятная. Мягко говоря.       Марен почти не разговаривал: обида за удар сидела в нём, как заноза. Гас тоже не изображал дружелюбие: даже без Берна за слово «мамка» в армии прилетает автоматически. И никто не будет выяснять, кто начал. Но, к сожалению, вчерашний вечер — исключение из всех правил.       И дело было даже не в ударе. Просто есть ещё вещи, которые в армии не прощают. Например, оскорбление чести мундира. Или стукачество. Причём даже не само по себе: иногда достаточно обещания. А если ты пообещал настучать не на того, кто оскорбил мундир, а на тех, кто полез его защищать, то всё. И вчера Гас Кельнер сам нарисовал себе мишень на лбу и выдал патроны. Вот, мол. Делайте, что хотите. Ещё и Ханджи сегодня...       Как ни крути, в глазах остальных они с Берном уже комплект: один плюёт, второй пообещал «сдать в крысу». Блядство. И самое дерьмовое, что они с Берном только помирились. По-настоящему. Это бесило ещё сильнее.       Ему принесли одеяло. Гас хотел извиниться, но не стал. Решил, что красавица как-нибудь переживёт несовпадение взглядов в вопросе постельного белья.       Гас посмотрел на спящего Берна. Тот вдруг протяжно промычал что-то невнятное, и Гас сразу напрягся, внимательно всматриваясь в подрагивающие брови. Рука сама поднялась, и он почти коснулся его плеча, но лицо Берна снова расслабилось. Гас выждал ещё пару секунд, считая вдохи. Ровные. Спокойные. Тогда только и выдохнул.       Сон стёр с Берна все привычные маски. Лицо было слишком спокойное, слишком нежное, почти детское. Гасу свело горло — от отвращения к самому себе.       — Либо ты живёшь со мной, либо погибаешь с ней.       Раздражение вперемешку с гневом плескались в вымотанном теле, и Гас не мог понять: почему долгожданное удовлетворение такое ничтожное по сравнению с ненавистью?       Хотя ответ был прост, как дважды два.       … я переживаю за него, Гас.       … не делай из меня монстра.       … не буду пользоваться этой хернёй, которую он наговорил.       … не собираюсь строить из себя жертву.       … ты не имеешь права мне запрещать подходить к нему.       … не поверишь, Гас: я тебя тоже.       — Я выбрал первое. Так будет лучше для нас троих.       Гасу было мерзко — не от решения, а от того как он это сделал. Подтолкнул к разговору, чтобы потом, если что, сказать: «Ты первый спросил, я не хотел». Сделал вид, что рассказывать тяжело. Для правдоподобности. Но хуже всего — выбрал момент, когда Берн максимально уязвим. Значит, поверит.       И как только Гас представил, что делает это с двенадцатилетним мальчишкой, который ночью просил отдать ему своё имя, в глазах защипало. Он зло вытер их тыльной стороной ладони, словно считал, что после такого не имеет права даже плакать.       Гас лёг на бок, привычно повернулся к Берну — на случай, если что-то случится, — и натянул одеяло почти на голову. Не от холода, а потому что иначе лезли фальшивые стоны, смех, звон стаканов, пьяные выкрики, чужие шаги по коридору.       — Хороших снов тебе. И прости меня, нехочуха.       Веки тут же потяжелели, мышцы отпустило — и он уснул.       Берн засопел рядом, подтянул ноги и свернулся калачиком.