О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

20

три с половиной недели назад

— Сегодня по-настоящему тяжёлый день. Для каждого, кто стоит здесь. Для каждого, кто живёт внутри Стен. Мы прощаемся с человеком, который был не просто командиром. Он был воплощением мужества, воли и настоящей веры в то, что наше будущее возможно. Он знал, на что шёл. И всё равно сделал этот шаг. Добровольно. Сознательно. Он отдал свою жизнь ради того, чтобы однажды мы могли жить свободно. И эта свобода не даётся даром. Мир не приходит сам по себе — их нужно отвоёвывать. За них платят — страхом, болью, кровью. Эрвин Смит понимал это. И шёл вперёд — каждый раз, снова и снова. Он принимал любой бой с достоинством. С решимостью. С холодной головой и горячим сердцем. Он был человеком, чья непоколебимая верность долгу вдохновляла нас даже в самое тёмное время. Он не просил о жертве — он показывал пример. Жил так, как считал правильным. И умер так же. Сегодня мы склоняем головы в трауре. Но пусть наша скорбь станет силой. Пусть память о нём не оборачивается только болью — пусть она будет двигать нас вперёд. Мы должны продолжать его дело. Защищать всё, за что он боролся и за что боремся мы сами. Эрвин Смит покинул нас. Но его дух останется — в наших поступках, в наших решениях, в каждом шаге, который мы сделаем ради мира. И когда мы победим — эта победа станет памятником, вырезанным не в камне, а в самой истории. Сегодня — и навсегда — мы отдаём ему свои сердца. Так же, как он отдал своё. За нас. За человечество.       Речь Дариуса Заклая была настолько пафосной, что от неё чуть ли не сводило желудок. Каждое слово звенело, как вколочённый гвоздь — в уши, в виски, в память. В мысли назойливо лезло всё, что было связано с Эрвином. Первая встреча. Мысли убить. Долгие вечера. Тяжёлые битвы. Последний разговор. Последний взгляд. Последний приказ.       И самое честное признание.       Леви предполагал, что так будет. Нет. Знал. Поэтому просто отключил голову. Он всегда умел это делать. Своё тело, свои мысли, даже дыхание — всё мог поставить под контроль. Жёсткий, выверенный, абсолютный. Как щёлкнуть выключатель.       Взгляд прошёлся по лицам.       Церемонию охраняли столичные полицейские. Всё чинно, без эксцессов. Собрался весь офицерский «свет». Хистория — по центру. Рядом — министры и советники. Парочка газетчиков, которые еле поспевали за пафосом Заклая, судорожно царапая в блокнотах. И, конечно, последние разведчики.       Всего девять человек вместе с ним.       Эрен, Микаса, Жан — спокойные, собранные. Почти как на построении.       Саша и Конни — более живые. Уголки губ дрожат.       Флок — почти на слезах, но держится.       Армин… Армин застыл. Взгляд в землю. Кулаки белые, как кость.       Леви завис на нём лишнюю секунду. Бледно-розовые губы сжались в тонкую линию. Выдохнул коротко — и уже смотрел в другую сторону.       Внезапно прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, только к мизинцу. Леви едва заметно повернул голову и проверил боковым зрением — Ханджи.       Она замерла рядом: ни шороха, ни малейшего поворота головы. Её взгляд был намертво приклеен к пышно украшенному, лакированному гробу. Леви решил, что ему показалось. Нелепая случайность. Нечаянное движение. Но через пару секунд почувствовал снова.       Медленное, невесомое, почти нереальное. Прикоснулась к мизинцу осторожно, словно берегла этот жест от чужих глаз.       Он не пошевелился. Только позволил себе скользнуть взглядом — украдкой, сбоку.       Ханджи стояла рядом, не выдавая себя ни движением, ни дыханием, ни выражением лица. Но он всё равно заметил: как сжаты у неё челюсти, как дрожит под скулой мускул, как будто вся ее стойкость держится на одной точке — на том самом пальце, что касался его мизинца.       Она была на пределе. Командующий не имела права чувствовать. Даже здесь и сейчас. Слёзы теперь не в её статусе.       Что-то неприятное сдавило внутри рёбер. Слишком острое и болезненное, чтобы просто подавить. Он снова, почти машинально, посмотрел на Армина: всё тот же взгляд в землю, все те же сжатые кулаки. Мальчишка, которого он выбрал вместо Эрвина.       Леви сжал мизинец в ответ. Чуть крепче, чем надо. Чем хотел. Не смог по-другому.       До конца речи они стояли вот так — бок о бок, в хрупком молчании, которое никто, кроме них, не заметил.       А потом — как будто ничего не было. Не обсуждали. Не вспоминали. Словно ничего не случилось — это была их молчаливая сделка.       Но Леви запомнил.

21

      Он очнулся, когда уже стоял перед входом в офицерский корпус. Леви не сразу понял, как сюда добрался. Казалось, дорога растянулась на целую вечность — мутная, расплывчатая, как сон.       Солнце било прямо в глаза. Пыль душила. Воздух пересохший, чужой.       Леви хотел только одного — помыться. Несколько раз подряд. А лучше — остаться под струёй воды до конца своих дней. Хорошо, что в офицерских казармах были душевые, а не ванны. И не эти блядские тазы с жёсткими мочалками. Сейчас это действительно имело значение. Он не выжил бы в тазу. Не сегодня.       Леви никогда в жизни не чувствовал себя таким уязвимым. Но это не злило. Не раздражало. Не бесило. На такие эмоции у него не осталось сил. Только глухая, стучащая в висках усталость.       Пальцы правой руки подрагивали — едва заметно, но непрерывно.       Желудок прилипал к болевшим рёбрам.       Мышцы шеи ныли.       Во рту всё ещё стоял привкус рвоты. Такой же мерзкий, как последний час его жизни.       Леви кое-как забрал ключи. Не пересекался взглядами с конвойными. Ни жеста. Ни звука. Просто взял и ушёл.       Кое-как поднялся по лестнице на второй этаж.       Кое-как начал идти по длинному коридору.       Тело казалось ватным, тяжёлым, пропотевшим изнутри. Для Леви Аккермана это была худшая из всех возможных пыток. Не боль. Не бой. А вот это — когда тело перестаёт слушаться. Когда оно больше не твоё. Когда не можешь, как раньше, просто щёлкнуть тумблер.       — Леви?..       Он остановился. Не сразу понял — это опять больной мозг, или кто-то действительно сказал его имя. Закрыл глаза. Устало выдохнул.       — С тобой всё хорошо? — Ханджи подошла сбоку, чуть наклонилась, заглядывая в лицо. — Что… что с тобой случилось?       Леви отступил на полшага, защищаясь не от неё, а от самого факта приближения. Он был уверен, что от него всё ещё несёт блевотой и общественным сортиром.       — Да, очкастая, — хрипло сказал он, не глядя. Повернул голову в другую сторону, как будто воздух там чище. — Со мной всё хорошо.       Ханджи оглядела его с ног до головы. Он стоял перед ней, выжатый до последней капли: лицо землистое, взгляд стеклянный, плечи опущены, как будто под ними висит груз вины, усталости и чего-то ещё… Ханджи замерла. И вдруг поняла.       Леви всё ещё мучается. Держит всё в себе. Мучается сильнее, чем раньше, и упрямо продолжает молчать. И вот она — первая катастрофа. Точка срыва.       А Ханджи… не знала, как ему помочь. Он всё равно отмахнётся. Скажет: «я в порядке, очкастая», как всегда. Но Ханджи всё же сделала шаг вперёд — она просто не могла иначе.       — Ты уверен?.. — спросила она с той самой, тихой и ненавязчивой заботой, которую он всегда боялся слышать в свою сторону. — Ты выглядишь…       Леви шумно выдохнул через нос. Почти с раздражением. Резко опустил голову, челюсти напряглись. Пальцы сжались в кулак.       Она приближалась. Спрашивала. Переживала. Влезала в личное пространство. И, как это часто бывало, делала это совершенно невовремя. Когда он не просит. Когда не может. Не сейчас. Не так. Не с ней.       — Я в порядке, очкастая, — процедил Леви сквозь зубы. — Со мной всё хорошо.       И, не дожидаясь её ответа, он пошёл в сторону своей комнаты. Шаги — тяжёлые, вязкие.       Вдруг снова остановился.       — Я… перед ужином к тебе зайду.       А потом — тише, почти шёпотом, будто это было важнее всего, что он сказал за день:       — У меня есть мята с чабрецом. Или можно с ромашкой. Ещё есть смородиновый. Ты какой чай хочешь?       — Любой, — так же шёпотом ответила Ханджи. — Какой захочешь, Леви. Ты главное… приходи.       Леви еле заметно кивнул и пошёл к себе.       Провожая его взглядом, Ханджи впервые подумала: всё-таки правильно, что она ничего не рассказала о Берне. Можно было обрадоваться, конечно. И даже испытать облегчение. Вот только… какую цену заплатил Леви за это?       В собственной комнате, за закрытой дверью, Леви впервые за весь день почувствовал себя... нет, не лучше. Безопаснее.       Пустота встретила его молчаливо: ни запахов, ни звуков, ни взглядов. Только белые стены. Правильный порядок. Чистый воздух. И тишина не резала, не звенела, а просто была. На несколько секунд это даже помогло.       Но ненадолго — скоро и она начала давить. Стены слишком ровные. Воздух слишком неподвижный. Тишина теперь казалось тяжёлой, почти свинцовой. Вся эта безопасность начала казаться фальшью, которая издевалась над ним.       Леви прошёл к шкафу. Зацепился за торчащую половицу и чуть не влетел в стул. Но, к счастью, аккерманские рефлексы ещё не подвели.       А ты попробуй не быть Аккерманом — посмотрим, как быстро споткнёшься.       Он открыл дверцу и достал чистую одежду. Взял всё серое: водолазку, штаны, носки, бельё. Не думал. Серое — привычное. Простое. Не мешает.       Холодная вода лилась по телу непрерывным потоком, с силой била в затылок, стекала по лицу, по шее, по плечам. Скользила по позвоночнику, как крошечные лезвия. Обдавала грудь, живот, бёдра, стирая очертания, как будто хотела смыть само его существование. Леви был не против такого расклада.       Он не двигался — просто упёрся лбом в холодную плитку. Даже дыхание было неглубоким, сдавленным, словно лёгкие отказывались принимать кислород.       Потом медленно поднял руки и начал мыться.       Голова — раз.       Жёсткими, отрывистыми движениями он втирал мыло в кожу черепа, шеи, затылка. Промывал чуть ли не каждый волос.       Лицо — два.       Глаза, уши, скулы, лоб, подбородок.       Леви отскабливал с себя не грязь, а чужие взгляды, вкус рвоты, запах говна и мочи.       Тело — три.       Плечи.       Подмышки.       Руки.       Он тёр кожу с нажимом. До красноты, до онемения.       Поясница.       Грудь.       Рёбра.       Живот.       Бёдра.       Ноги.       Пальцы.       Но с особой яростью пах.       Потому что только там тело всегда живёт само. Без его контроля. Без его согласия.       Потому что именно там — то, что никогда не подчиняется. Не слушает. Не спрашивает даже разрешения на то, чтобы хотеть другое тело. Нет. Даже требовать.       Всегда решает за него. Всегда.       А всё, чего он хотел после того, как тело окончательно предало его в этом ублюдочном сортире — снова подчинить его себе до последнего миллиметра. Даже там, где тело не слушает приказов.       Память внезапно отозвалась короткой вспышкой — то, что он когда-то насильно, с большим трудом задушил в себе. Тоже душ. Тоже вода. Только горячая, а не ледяная.       Потом другое воспоминание, которое он так же уничтожил из сознания самым жестоким образом. Скрип кровати. Частые, громкие стоны. Живое, но чужое, липкое тело под ним: бёдра, руки, живот, грудь. Лицо. Шея.       Ключицы.       Леви зажмурился от омерзения, от ненависти к самому себе. Он отшвырнул голову вбок, будто обжёгся. Ярость захлестнула снова — тупая, давящая, до скрежета в зубах.       Он повторил процедуру «очищения и подчинения» своего тела раза три. Успокоился. Или просто выдохся. И снова упёрся лбом в холодную плитку.       Потом вышел из душа, не торопясь. Капли воды всё ещё стекали по коже. Волосы прилипли к вискам. Леви даже не предпринял попытки их убрать.       Он не оделся и даже не вытерся. Просто голый дошёл до раковины и замер. Мутное зеркало над умывальником выдало ему тусклое, расплывчатое отражение.       И там был не он — не солдат, не человек. Не то, что привык видеть.       Грудная клетка подрагивала — то ли от холода, то ли от усталости.       Лицо — бледное, почти прозрачное.       Губы — обескровленные.       Под глазами — тени, как после драки.       Шея — покрасневшая от собственных рук.       Леви смотрел и не узнавал, хотя тело было всё тем же: каждый изгиб, каждая мышца были выточены годами боли, дисциплины и выживания. И все его шрамы были на месте.       Аккерман знал, что его тело рассказывает истории, и часть из них он не хотел показывать. Никому.       Длинная, узкая полоса, протянувшаяся через весь правый бок. На левой ключице старая, выцветшая линия. Маленький, едва заметный, шрам рядом с печенью — случайный и почти смертельный. Удача.       Это были следы далёкого прошлого — такого, что не смывается ни временем, ни победами, ни орденами. Потому что грязь, насилие и уличная иерархия не на коже — они под ней. Навсегда.       Леви отвернулся, не в силах больше смотреть на собственное отражение. Вытерся. Прежде чем одеться, понюхал ткань, просто чтобы… хоть как-то вернуть себя в нормальную, человеческую плоскость. Вернуться к чему-то привычному, контролируемому. Нахмурился. Лавандой не пахло.       — Блять, — прошипел он почти беззвучно.       Злость вспыхнула резко, как спичка. Губы сжались до боли. Лицо стало похоже на обиженного ребенка, которому не купили конфету. Смешно. Но Леви было не до смеха. Для него — чистоплотного и педантичного до мелочей — это было почти как удар ниже пояса. Особенно сегодня.       Деваться было некуда — вся одежда в комнате. Он быстро оделся и снова пошёл к себе — в самое безопасное пространство из всех возможных.       Там было душно, несмотря на то, что окно было распахнуто настежь. Леви не знал, что ему делать. Комната ощущалась клеткой. Примерно такой же, как когда-то в Подземном городе: сбежать некуда, остаётся только сидеть и смотреть вверх. Хорошо хоть теперь небо видно.       Леви подошёл к окну, провел пальцем по подоконнику. Чисто. Ни пылинки. Тем не менее, пошёл за тряпками.       Шкаф. Стол. Стул. Подоконник. Каркас кровати. Лампа. Дверь. Окно. Пол. Стены.       Помыл уже отполированные до блеска чайники. Переставил на миллиметр и без того выровненные письменные принадлежности. Перетянул накрахмаленное белье, разглаживая несуществующие складки. Сложил свежую одежду заново, перевесил рубашки, добиваясь идеально ровного плечевого шва. Протёр безупречно чистые вешалки — на всякий случай. Даже тряпки снова отсортировал: большие, средние, маленькие.       Постирал одежду с лавандовыми каплями. Хорошо, что пальто не побывало в этом ублюдочном сортире. Вернулся. Обвёл взглядом комнату. И…       Посмотрел на тумбочку. Единственное место, которое он не трогал. Смотрел долго. Вздохнул и взял тряпку.       Верх. Бока. Ножки. Верхний ящик — внутри и снаружи. Ручки. На нижнем ящике рука замерла.       Вот и завидуют. Не силе как солдата — как человека. Вам не надо ничего доказывать. А им нужно.       Он убрал руку. Отошёл к окну — лишь бы не видеть этот проклятый ящик. Источник всех его бед.       Закатное небо растекалось за стеклом мягкими, прозрачными слоями от блекло-золотого до густо-розового. Цвета не кричали — просто были. Тихо, спокойно, как будто весь этот день происходил где-то в другой жизни. Например, в розовом мире с разноцветными бабочками.       Леви посмотрел вверх. И впервые за много часов почувствовал, как мысли выравниваются. Не успокаиваются — нет, — но становятся тише. Словно в голове, как в комнате, наконец прибрались. Ощущение контроля вернулось.       Рядом с тобой… спокойно. Не потому что безопасно — я сама себя могу защитить. А потому что с тобой всё… проще, что ли, хотя ты сам по себе совсем не простой.       Удивительно, правда?       Иногда ты…знаешь, как стена.       Надёжная, непробиваемая.       За которой ты всегда позволяешь другим спрятаться, если вдруг…       Станет страшно.       Взгляд вернулся к нижнему ящику. Леви наклонился и чуть приоткрыл — неуверенно, медленно. Отстранился, словно оттуда вот-вот выпрыгнет огромная крыса и вцепится ему в горло. Внутри, от лёгкого движения, глухо перекатился орден. Леви не видел его, но чувствовал кожей.       Он нахмурился и закрыл ящик. Протёр только с внешней стороны.       На сегодня достаточно, решил Леви и пошёл заваривать чай. Выбрал мяту с ромашкой. Очкастая между чабрецом и ромашкой всегда выбирает последнее. Просто поразительно — как можно отказываться от чабреца ради ромашки? Вопросы, на которые у Аккермана никогда не было и не будет ответов.       В коридоре он встретил Армина. Тот выглядел настолько потерянно, что не сразу заметил капитана.       — Ты в порядке, ребятня? — Леви с беспокойством окинул его взглядом.       — Да, капитан, — ответил Армин приглушённо. — Просто устал.       — Через полтора часа ужин, потом сразу отдыхать, — голос Леви прозвучал мягче обычного. Он сделал паузу, прикинул что-то и добавил уже жёстче:       — И предупреди остальных: в казармах — тишина. Если Саша с Конни будут возмущаться — это был мой приказ.       Армин пару раз кивнул, тихо поблагодарил и уже собирался идти дальше. Но мысли Леви снова уткнулись в зудящую тему.       — Армин, подожди, — окликнул он. Тот остановился и, помедлив, обернулся. — Что думаешь о новеньком?       Арлерт задумался на мгновение. Затем пожал плечам и спокойно произнёс:       — Да ничего особенного. Обычный парень.       — Не показалось странным, — Леви сузил серые глаза, — что к нам решил присоединиться столичный полицейский?       Аккерман надеялся, что наблюдательный Арлерт тоже заметит в этом проблему. Тогда бы вышло, что не он один сходит с ума.       — Странным?.. — нахмурился Армин, почесал затылок. — В целом, нет. Перед Шиганшиной тоже полицейские вступали. Он чуть тише заметил: — Марло, например.       — Но не столичные, — гнул свою линию Леви.       — А есть разница, капитан? — Армин поднял брови с искренним недоумением.       Леви не ответил, сменив угол разговора:       — В отряде он как?       — Нормально. Общается. Хотя чаще молчит, будто всё время о чём-то думает.       И, будто невзначай, добавил:       — Как наш Эрен в последнее время…       — Йегер такой один, — мгновенно обрубил Леви. В голосе звякнуло раздражение.       Армин опустил взгляд, смутившись. Похоже, понял, что сравнение прозвучало не к месту и уж точно не тому человеку.       — Ладно. Ужин — отдых — сон, — подвёл черту Аккерман.       Арлерт ещё раз кивнул, попрощался и ушёл. Леви скривил губы и еле слышно цыкнул. Похоже, всё-таки его одного это волнует. И эта мысль бесила сильнее, чем сам Берн.       Ханджи сидела на диване, поджав одну ногу под себя. В коленях — копия дневника Йегера. Открыта, помечена, вся в закладках. Она даже не читала — смотрела в одну строчку, будто пыталась прожечь её взглядом. Или загипнотизировать.       В пальцах тлела сигарета, закуренная сразу после ухода Армина. Дым медленно тянулся к открытому окну.       Леви вошёл молча — даже не поздоровался. Поставил на стол чайник и чашки. Не спрашивая разрешения, ловким движением забрал сигарету из её пальцев и аккуратно затушил в блюдце, служившее пепельницей. Затем потянулся к пачке, лежавшей рядом.       Открыл. Оценил масштаб намерений Ханджи гробить своё здоровье. Сломал одну сигарету. Вторую. Третью. Делал это неторопливо, смакуя и не сводя глаз с Ханджи. Лицо оставалось неподвижным, словно он занимается чем-то обыденным. И имеет на это полное право.       Поднял мусорную корзину, показательно стряхнул туда обломки. И снова уставился на Ханджи. Со стороны казалось, что они играют в гляделки.       — Ты вообще в курсе, что я взрослый человек? — не выдержала Ханджи.       Леви даже не моргнул. В гляделки одержал победу он. Что странно — у очкастой вроде в два раза больше глаз.       — Я очень рад. Хочешь, прямо сейчас запишу это достижение в личное дело.       — Ты у меня в комнате, — «напомнила» ему Ханджи. — Я твой начальник.       — Я очень рад, — повторил Леви тем же тоном. — Хочешь, прямо сейчас запишу это достижение в личное дело.       Ханджи фыркнула, понимая, что бьётся об стенку. А Леви понюхал пальцы, сморщился и пошёл мыть руки. По пути распахнул второе окно.       — А я всё равно переживу тебя, Леви! — вдогонку крикнула ему Ханджи, пытаясь хоть как-то восстановить свой авторитет. — Лет на тридцать, слышишь?! Даже если по десять пачек в день курить начну!       — Я очень рад, — равнодушно отозвался он уже в коридоре. — Тогда сама запишешь это достижение в личное дело.       Ханджи от бессилия сжала кулаки и потрясла ими. Затем бросила копию дневника на стол и со скорбью посмотрела на жестоко убитую сигарету на блюдце. Нет, без шансов её воскресить — хотя бы на последнюю затяжку.       Когда Леви вернулся, Ханджи уже сидела за рабочим столом.       — Какие новости? — Аккерман опустился на диван и откинулся на спинку.       — Никаких, — покачала она головой. Голос глухой, обречённый. — Один детский хлам. Скоро выпущу мемуары Гувера.       — Дарственную подпишешь только мне? — Леви бросил сухую попытку юмора.       — И что именно я там подпишу, м?       — «Тому, кого я переживу лет на тридцать. Даже с десятью пачками в день».       Губы дрогнули, но улыбка не появилась. Ханджи выдохнула, переплела пальцы под подбородком.       — Ничего об армии, силе противника, технологиях. Ни-че-го, Леви.       Он заметил: ромашковый чай так и не налит. Молча встал, заварил, пододвинул кружку и облокотился на угол стола, смотря на неё сверху вниз.       — Ромашка? — Она сделала первый глоток.       — Вместе с мятой.       — Спасибо, Леви, — мягко сказала Ханджи, опуская взгляд.       Он не ответил. Просто взял свою чашку, снова опустился на диван, сделал глоток и, выдержав пару секунд, начал:       — Чего ты переживаешь? Завтра не нападут. Послезавтра — тоже. Минимум три-четыре месяца тишины. Времени копаться в голове Арлерта — дохрена.       Ханджи не отреагировала. Похоже, у очкастой начался перегрев. Леви перешёл на режим «по пунктам»:       — Если бы у них была та самая «мощная» техника и гигантская армия, на которые ты намекаешь, они бы не прислали сюда всего пятерых за пять лет. Их ставка — разумные титаны, и она не сыграла.       Ханджи развернулась к нему, вслушиваясь.       — Летающие, плавающие, да хоть подземные корабли. Тысяча солдат. Бронированный, Волосатый урод — не важно. Всех снесёт одна дылда Арлерта. — Аккерман сделал ещё глоток, облизнул губы. Растянул вкус чая, как паузу перед выводом. — Он одной царапиной устроит красочный фейерверк с пеплом. Колоссальный — их главный проёб, очкастая. Это я ещё молчу про Леонхарт, которую они тоже проебали. И Йегер всё ещё у нас. Поэтому пока не сунутся.       — Они ведь не знают, что мы скормили Бертольда, — возразила Ханджи. — Наверняка думают, что мы держим его и пытаем. Что не можем передать силу титана своему.       — Во-первых, если мы «пытаем», значит, уже вытащили из парня всё про их армию, — Леви приподнял бровь. — Во-вторых… мы могли скормить его кому угодно. Они сами сделали нам одолжение, подкинув сотню титанов.       Ханджи переваривала сказанное. Мыслей на спор уже не осталось, потому спросила тихо:       — То есть, до весны?..       — Да. Скоро зима. Пока снег не сойдёт, не полезут. Моя ставка — конец апреля, максимум май.       — Ты прав. Начнут с разведгрупп. К тому времени мы их уже встретим.       Леви едва заметно пожал плечами — почти нежно, насколько это возможно в его случае.       — Вместе с дылдой Арлерта.       — И дылдой поменьше — Йегером, — хмыкнула Ханджи.       Леви откинулся на спинку дивана, поставил чашку на колено и, едва заметно прищурившись, спросил:       — Всё? Освободил тебя, четырёхглазая?       — Почти, — ответила Ханджи. — Осталось вычитать статьи — минут тридцать-сорок.       — Помощь нужна?       Она окинула его быстрым взглядом. Вроде выглядел как обычно. Будто и не было ничего днём: ни лица земельного цвета, ни осунувшихся плеч, ни стеклянных глаз. Но нагружать всё-таки не решилась.       — Сама справлюсь.       — Я всё равно здесь останусь, — коротко отрезал Леви. — Потом на ужин вместе пойдём.       — Как хочешь, — кивнула Ханджи, подпирая щёку ладонью. Мельком посмотрела на него, пока Леви не видел. И сдержанно, почти незаметно, улыбнулась.       Слова закончились. Леви просто присутствовал рядом: допил чай, улёгся на диван, сложив руки за головой. Ханджи черкала правки, перекладывала страницы. Он слушал её мерное дыхание и шелест бумаг, а сам думал. И совсем не о том, о чём ему на самом деле следовало бы.       Любит покрасоваться. Показать, какой он независимый. Самоуверенный — иногда чересчур. Рвётся в бой, не думая. Болтливый. Язык острый…       …учитывая, что он ещё и самоуверенный. И даже, я бы сказала, «слегка» нагловатый.       … в основном молчит. Как будто всё время о чём-то думает.       … проблемы с Норой, вот и потух парень.       …явно сейчас не до желания покрасоваться перед новыми людьми. Особенно когда внутри всё поломано.       …он вам завидует. Вот и цеплялся по поводу и без. Самоутверждался, как умел. А я уже говорил — это у него в характере.       Конфликт с солдатами Гарнизона. Не поделили даму сердца. Ярый поклонник. Пришёл не один. Перевесили числом. Меня рядом не оказалось. Вспыльчивость сыграла против него. Слегка побили. В основном по рёбрам.       Бывшая девушка. Перегнул палку.       … не гожусь даже на то, чтобы с обычными граблями разговаривать.       …подрался с одним парнем. Не сошлись характерами.       …мелкая стычка. Другие — серьёзная драка.       …всё произошло поздно вечером того дня, когда ты уехал в Стохес.       Леви продолжал изучать потолок, не мигая. Так долго, что картинка перед глазами поплыла и раздвоилась.       Всё сходилось до мелочей. Если бы не одно «но» — Гас врал. И всё же... Зачем избивать? Как можно за ночь организовать перевод? Но больше всего несостыковок было не с Берном. А с Доком. Тот абсолютно спокойно рассказывал ему о добровольном желании этого рыжего. И его совершенно не смутил факт избитого подчинённого. У Дока даже вопросов не возникло.       Полный идиотизм. Нет. Все просто вокруг него сошли с ума.       — Очкастая, — тихо произнёс он, почти себе под нос, — как думаешь… может, его заставили?       Ханджи шумно выдохнула. Каждый раз, когда Леви поднимал тему Берна, разговор превращался в пытку: уже не из-за страха, что он докопается до истины, а потому, что он был буквально одержим этим переводом. И это совсем не походило на привычного Леви Аккермана.       — И кто же наш таинственный вербовщик? — откликнулась Ханджи, не отрывая взгляда от бумаг.       Но ответа не последовало.       Тишина растянулась неприлично долго.       Ханджи нахмурилась, повернула голову, просто чтобы проверить: Леви опять ушёл в себя? Опять застрял в мыслях?       Но нет.       Он не провалился никуда.       А смотрел прямо на неё.       В упор.       Без тени колебания.       — Не знаю, — сказал Леви наконец. Губы чуть поджались, но взгляд он не отвёл.       У Ханджи на секунду пропал пульс — сердце сбилось, как от удара. Но она не показала страха ни одной мышцей.       — Ты думаешь, это я? — невозмутимо спросила она, словно ей было плевать на подозрения.       — Я же сказал: не знаю, — повторил Леви тише. И с особым нажимом.       — Но я — главный подозреваемый, да? — Ханджи чуть наклонилась к нему, и уголки губ дёрнулись.       Леви скрипнул зубами и отвернулся не в силах больше смотреть на неё.       — Хорошо. Допустим, это действительно я, — Ханджи кивнула. Она тяжело вздохнула и откинулась на спинку стула. И, собравшись с мыслями, начала:       — Сижу вечером, работаю, думаю. Вдруг — озарение: срочно пополнить ряды. Никому, конечно, не говорю. Ни с кем не советуюсь. Зачем это надо, верно?       Она остановилась, но уже через секунду продолжила:       — Ждать до утра — не вариант, поэтому выхожу на ночную охоту. Пропускаю парочку полицейских: не мой вкус. — Ханджи поморщилась театрально. — И тут вижу Берна: рыжий, крепкий, с веснушками. Один, что идеально: свидетелей ноль. Бью его ногами, чтобы руки остались чистыми. Утром тащу его к Доку, который внезапно оглох и ослеп. «Вот, мол, доброволец, горит желанием». — Она развела руками. — Док кивает. Верит. А Берн… Никакого бунта, сопротивления. Даже слабой попытки, чтобы поселить зерно сомнения у Дока. Просто соглашается и вступает в разведку, потому что… ну, деньги, карьера, столица, статус — ерунда же.       Воцарилось гнетущее молчание.       — Как версия?       — Бред, — хрипло ответил Леви.       Ханджи ненавидела себя. Потому что он был прав, а она превратила всё в фарс.       Казалось, верёвка, сплетённая из её лжи, затянулась мёртвой петлёй на шее. Более того — Ханджи чувствовала, как уже стоит на табуретке. Осталось только шагнуть вперёд и повеситься от отвращения к самой себе. Но раз выбрала ложь во благо — придётся защищать её до конца. Даже фарсом.       — И если хочешь знать моё мнение — ты слишком много об этом думаешь, Леви.       Аккерман медленно выпрямился. Голос — без тени иронии, с какой-то непривычной для Леви уязвимостью:       — А почему ты не думаешь, четырёхглазая? — он слегка подался вперёд, почти сверля её взглядом. — Почему тебе будто… всё равно?       Ханджи спокойно встретила его холодные, серые глаза.       — Леви, пойми уже: я больше не командир отряда. Не учёный. И даже не сыщик. Я — Командующий. У меня просто нет времени расследовать, кто и за что избил Берна. — Она безмятежно пожала плечами. — Тем более, я уверена: эти два события никак не связаны. Просто дурацкое совпадение.       Ханджи снова уткнулась в бумажки и, будто между делом, добавила:       — Если Берн спасёт хотя бы одну жизнь — мне этого будет достаточно. А он спасёт, Леви.       И тут Аккерман неожиданно для самого себя, с обвинительным укором бросил:       — Это он тебя так убедил? Сидя на этом диване каждый день?       Фраза вылетела прежде, чем он успел себя остановить. Леви давно прокручивал её в голове, но понимал, что лучше бы промолчать. А теперь поздно. Скулы мгновенно напряглись, и он резко отвёл взгляд.       — Извини, — коротко, сухо сказал Леви, полностью возвращая себе контроль над эмоциями.       Ханджи на мгновение застыла, забыв, как дышать. Ей показалось, что она ослышалась. Потому что это прозвучало как… ревность. Не солдатская, не дружеская, а самая обычная, живая, мужская. Более того — почти собственническая. В её сторону. От Леви Аккермана. Он впервые предстал перед ней мужчиной, которого, оказывается, очень легко ранить другим мужчиной. Точнее, молодым парнем, с которым у неё ничего не было и не могло быть.       В голову к Ханджи впервые закралась мысль: в последнее время между ней и Леви всё «немного» сложнее, чем она предполагала. И что прямо сейчас они перешли невидимую черту, и обратной дороги уже нет.       — Ну вот, сегодня не заходил, — Ханджи попыталась разрядить накалившуюся между ними обстановку.       — У него плановая уборка территории, — объяснил Леви.       Только не была она плановой. Он сам его туда специально поставил. Потому что только так мог отгородить Ханджи от раздражающей его помехи. Но признать это прямо — даже самому себе — было невозможно. Знал — да. Но формулировал иначе: Берн подозрительный. Значит, должен быть подальше. Просто так. На всякий случай       Но Ханджи звала Берна, конечно, не от любви. На это были другие причины. Сложные, противоречивые, но важные.       Если его не поддерживать — он быстро сломается. Не в смысле выдаст что-то. А просто… внутри. Ханджи не простила Берна, но и садисткой никогда не была. Хоть он и утверждал обратное. Или делал вид, что считает — теперь уже было трудно понять.       Во-вторых — раз уж затащила, надо было узнавать человека. Привыкать. Без этого никак. А сам Берн… стал тише. Всё ещё огрызался, но не так, как раньше. Смотрел внимательнее, как будто тоже привыкал.       В-третьих — с Берном не нужно было врать. Ни себе, ни ему. И хотя бы это давало ей небольшую передышку.       А в-четвёртых… Она по-прежнему считала, что виновата не меньше, чем он. Может, даже больше. И, как ни странно, именно это — в какой-то извращённой логике — сближало их.       — Я всё равно думаю, что он — не тот человек, который вступил к нам добровольно, — стоял на своём Леви. — И не пытайся меня переубедить.       Его слова попали куда-то в сердце, под рёбра — туда, где болело, ныло, кричало от бессилия. Ханджи опустила голову и улыбнулась. Не весело, а безнадежно.       — «Не тот человек»?.. — прошептала Ханджи. Голос дрогнул от глухой боли. — А что мы вообще знаем о других людях, Леви?..       Он замер, невольно отреагировав на её интонацию. Выражение лица стало другим — мягче, внимательнее. Он впервые видел Ханджи такой. И от этого внутри у Леви что-то напряглось и защемило.       — Ты о чём, очкастая?       — Знаешь, Леви… — она горько усмехнулась. — В последнее время я… как-то перестала доверять людям в вопросах… других людей.       Он молчал. Только дышать начал чуть глубже.       — Хочешь, я расскажу тебе две истории? — спросила она, уже ровно, почти без эмоций, но взгляд оставался потухшим.       — А одной не хватит? — мрачно отозвался он.       — Нет, — Ханджи покачала головой. — Они работают на контрасте.       Леви кивнул и приготовился слушать.       Ханджи выждала пару мгновений. Вздохнула, как перед прыжком в холодную воду.       — Вот есть один солдат. Общительный. Добрый. Преданный. Хороший друг и товарищ. Все вокруг считают его старшим братом. Готовы умереть за него без раздумий. Замечательный человек, не правда ли?..       Она медленно перевела взгляд на окно. И, задумчиво, почти как себе, добавила:       — Райнер Браун. Бронированный титан. Человек, ответственный за смерть тысячи невиновных людей.       Выражение Леви менялось с каждой её фразой. Он не перебивал. Не двигался. И смотрел в упор.       — А вторая?       — А есть другой солдат. Одиночка. Замкнутый. Холодный. Неприступный. Часто держится в стороне. Постоянно грубит или раскидывается колкостями. Самоуверен и даже, скажем так… иногда нагловат. Отталкивающий человек, да?       Ханджи посмотрела на него. С таким взглядом, в котором, казалось, сосредоточилось всё тепло мира. И её голос был точно таким же — тёплым, ровным:       — Леви Аккерман. Человек, готовый отдать не просто сердце, а всего себя, без остатка, ради спасения человечества. Без колебаний. — Она сделала глоток чая. — А ещё заботливый командир и хороший друг. И чай заваривает прекрасный.       Они долго молчали и смотрели друг на друга. Уставшие серые против четырёх, тёплых глаз.       — Как тебе мои истории? — с мягкой улыбкой спросила Ханджи, поднимая брови. — Понравились?       Леви отвернулся, чтобы скрыть выражение лица. Она опять его удивляла, а он опять не знал, как на это реагировать. И так было всегда. Всегда, блять.       Одна из вещей, из-за которой он держался за Ханджи, — её умение докапываться до самой сути. Неважно, о чём шла речь: титаны, планы врага, боевые операции, научные исследования или самые простые, бытовые мелочи.       Ей было подвластно всё.       Но особенно Леви ценил в ней одно: её способность чувствовать жизнь.       Не просто видеть, не просто понимать, а чувствовать её во всей сложности и боли. В деталях, в случайных словах, в полутонах.       Чувствовать всё то, что он не мог, даже несмотря на свой огромный, многообразный и дерьмовый опыт.       Может быть, поэтому для него Ханджи и была олицетворением чего-то живого, настоящего. Она стала им с того самого дня, когда после его вспышки ярости, посмотрела на него своими огромными карими глазами и абсолютно серьёзно заявила, что титаны не могут срать. Сразу после того, как чуть не угробила Оруо и себя.       — Только вторая.       В последнее время Ханджи слишком много думала. Ситуация с Берном и её последствия заставили многое переосмыслить. И главный вывод — всё снова подтвердилось: жизнь — слишком сложная штука. И чёрного с белым в ней почти не осталось. Да и ярких красок тоже. Только блеклые полутона, с которыми приходилось учиться жить. Принимать чужие тени. Свою вину. Свою усталость. И даже свои страхи. Особенно тот тихий, который убеждал её, что она не годится на роль Командующего.              — А по поводу Берна… — произнесла Ханджи спокойно. Потянулась к чайнику и налила себе остывший чай. — Я понимаю: он тебе не нравится. И это — твоё право.       Ханджи чуть повела плечами.       — «Не тот человек», «не такой, как он». Но…       Леви снова напрягся. Не любил он эти «но». Особенно в контексте рыжего новобранца.       — Ты открывал его личное дело?       — Только боевой лист.       Он хотел. Конечно, хотел. Но папка с документами по-прежнему лежала у очкастой на столе. Только непонятно, почему. Ведь уже неделя прошла с перевода.       А Леви не собирался демонстрировать, что очень интересуется Берном. Гораздо сильнее, чем биографиями своей ребятни. И меньше всего он хотел, чтобы Ханджи это увидела. Пусть думает, что ему просто не нравится характер. Хотя, судя по её поведению, Ханджи давно всё поняла. От этого становилось только хуже.       Ханджи порылась на столе и протянула ему папку.       — На. Прочитай графу «родители».       Он взял её без лишних слов. Открыл. Скользнул взглядом по странице.       Парень не сломался и выжил. Лично я думаю, что худшее он уже пережил. Так что всё остальное — для него так, по мелочи.       Эти слова Гаса, всплывшие в голове, совпали с текстом перед глазами.       Две одинаковые строчки: «суицид».       Эльза Хаген. 27 сентября 835 год.       Герхард Хаген. 27 сентября 837 год.       Но брови Леви даже не дрогнули. Аккерман в своей жизни видел столько дерьма, что почти разучился удивляться.       — Года разные, — только и сказал он.       — А день одинаковый! — таким тоном воскликнула Ханджи, будто делилась с ним очередным «поразительным» фактом о титанах.       И тут она покраснела и, сбавив эмоции, добавила:       — Поэтому мне стало интересно, — Ханджи начала ковырять пальцы от стыда за своё любопытство. — И я… сделала запрос.       Леви убрал личное дело в сторону, положил ногу на ногу и скрестил руки. Он еле сдержался, чтобы не упрекнуть очкастую за то, что она решила покопаться в чужой драме. Хотя, по сути, сегодня он занимался тем же самым.       — Мать — Эльза Хаген. Скажем так… душевно-нездоровый человек. Несколько раз лежала в специальных учреждениях. Не знаю, как они из деревни вывезли её в город и как у простых крестьян хватило на это денег. Наверное, отец Берна постарался. Повесилась. — Ханджи сделала паузу — не театральную, а потому что ей правда было тяжело это произносить. — Угадай, кто её обнаружил первым, когда ему было шесть?..       Леви на этот риторический вопрос не ответил.       — Отец — Герхард Хаген, — она продолжила рассказ. — Тут всё… проще. Обычный сельский мужик. Так же, как и мать. Только в этот раз тесть нашёл. К счастью.       Ханджи забрала папку с дивана, открыла и задумчиво посмотрела на боевой лист Берна. Везде «отлично», кроме рукопашного боя.       — И, раз день смерти одинаковый, а года разные — значит, просто не выдержал разлуки, — заключила она. — Это не может быть совпадением. Любовь победила желание жить. Даже ради сына.       Ханджи замолчала и положила личное дело на подоконник. Ей внезапно стало не по себе, что они обсуждали ту часть жизнь Берна, за которую он когда-то наорал на неё и обозвал «садисткой». В целом, он был прав тогда.       — Мне уже успели рассказать о его нахальном характере, остром языке, желании показать себя лучшим и самоутвердиться за чужой счет. Да он и сам мне это демонстрировал пару раз.       И вдруг голос стал твёрдым, неумолимым, как сталь:       — Я эти качества не поддерживаю. И не пытаюсь их оправдать жалобной историей о трудном детстве, Леви. В нашем дерьмовом мире каждому второму было сложно. — Пальцы её левой руки непроизвольно начали сжиматься в слабый кулак. — Но иногда, чтобы выносить справедливый приговор, нужно видеть картину целиком. А не только её отдельные фрагменты. Как бы сильно не хотелось обратного.       Ханджи уже не знала, о ком она говорит: о Берне, о себе, о Леви.       Может, о всех сразу.       Может, ни о ком.       Леви снова не ответил. Ханджи тоже. Ей больше не хотелось обсуждать Берна. Она просто хотела закончить заниматься статьями и провести время с Леви. Нахождение рядом с ним приносило ей успокоение: он упорядочивал мысли, заземлял её и давал ощущение дома. И ещё Ханджи надеялась хотя бы попытаться узнать, что произошло сегодня днём. И на этот раз Леви не сможет отвертеться, мол, тебе показалось, очкастая.       А тем временем у Аккермана от разговора о Берне снова начало зудеть под кожей.       — Так ты уверена, что избиение и перевод никак не связаны?       — Да, — подтвердила Ханджи, даже не смотря на Леви.       Он ничего не понимал. Ни в Берне. Ни в Ханджи. Ни в себе. И самое паршивое — он больше ничего не мог сделать: ни спорить, ни докопаться, ни приказывать. Но ему нужно было хоть что-то. Хоть за что-то зацепиться. Словно всё в его жизни зависело от этого. Иначе задохнётся.       И вдруг Леви вспомнил то, что видел сегодня утром. Почему-то именно это врезалось в память и никак не хотело уходить. Он подумал, что это — его последний шанс. И это злило, потому что на такое нужна была смелость.       Не героическая, не военная.       А живая. Человеческая.       А значит — самая уязвимая.       И у него она была. А у Леви…       Он медленно перевёл взгляд на спину Ханджи, которая опять делала правки. Пару раз сжал челюсти. Хмурился. Отводил взгляд. Поджимал губы. Готовился. И… наконец решился. Наверное, на самый отчаянный поступок в своей жизни.       Леви встал. Тихо, как кошка, подошёл сзади и встал вплотную. Поставил одну руку на стол, другую — на спинку стула, словно захватывая Ханджи в капкан. Только не силой, а телом. Не в ловушку, а в пространство, куда всем был закрыт вход. В мир Леви Аккермана. Не во весь, конечно. Он только приоткрыл дверь.       Её волосы чуть касались его щеки. Пахли мылом. Леви не шевелился. Давал ей — и самому себе — время привыкнуть к первой близости за тридцать два года. К такой близости. Леви заставлял себя дышать глубоко, плавно, чтобы не показать, как ему тяжело сейчас.       А Ханджи замерла. Даже пальцы не дрожали. Взгляд — в стол. Она чувствовала, как его грудь тяжело вздымается и опускается за её спиной. Слышала его дыхание. Ощущала вес его тела. Леви не давил. Он накрывал — осторожно, как если бы она была хрупким цветком, который он боялся растоптать.       Она думала, что вспышка ревности — это их невидимая черта. Нет. Вот это. Вот эта близость. И от этого стало ещё страшнее.       Леви медленно заглянул сбоку.       — Ханджи, — раздался его низкий, хриплый голос. — Подними на меня свои четыре глаза.       Она еле слышно сглотнула. Губы пересохли. И лавандой не пахло. Может, она вообще выдумала её?..       Ханджи могла просчитать любой его ход. Даже самые редкие, даже те, что он сам ещё не продумал. Но не этот. Потому что это был не ход. Это был — Леви. Не как товарищ. Не как подчинённый. Не как друг. Как мужчина, к которому у неё и так в последнее время были сложные, запутанные чувства.       Но выхода не было. Ей ничего не оставалось делать, как повернуться.       Аккерман впервые так близко был к её лицу. Настолько, что она могла разглядеть каждый волосок на его бровях. Каждую ресницу. Ханджи не могла больше бороться с собой и мельком взглянула на тонкие, светло-розовые губы.       Леви заметил, потому что ждал её взгляда. Брови слегка дёрнулись, потому что сильнейший солдат человечества в эту минуту был живой уязвимостью во плоти. Оголённым нервом. Но, словно по инерции, как будто учился, сделал тоже самое. Несмело, неуверенно. И снова посмотрел в её четыре глаза.       — Ты чего, Леви?       — Скажи, что ты честна со мной.       Пауза. И уже почти шёпот:       — Мне это важно, очкастая.       Ханджи печально усмехнулась и на секунду потупила взгляд. А потом, совершенно уверенно, подняла голову.       — Леви, ты — последний близкий человек в моей жизни. И единственный, если быть точнее.       Он еле сдерживал себя, чтобы не показать, как дыхание сбилось.       — Поэтому… чтобы обманывать тебя в чём-либо, должна же быть какая-то очень веская причина, правда ведь? — Ханджи чуть отклонилась, затылком уперевшись в его крепкое плечо. Почти легла на него. А Леви… напряг плечо сильнее. — Считаешь, после всего, через что мы прошли за пять лет, я выберу не тебя?       И совсем тихо:       — Ты… правда обо мне так думаешь?       Леви подумал. Но не об этом. А о нескольких вещах сразу.       Первое. Он сам обманывает Ханджи почти три недели. И при этом требует от неё честности. Врёт не потому, что не верит, не доверяет — а потому что боится навредить. Испугать своим миром. Повесить на неё своё спасение. Не сломать её так же, как сломан сам. А он уже сломан — до костей, до нервов, до основания. Сегодня он в этом убедился.       Второе. Он наконец признался себе в том, что и так знал: ему не Берн нужен, и даже не правда. А контроль. Не над другими — над собой. Контроль, который он потерял и так и не смог вернуть. А чтобы не думать об этом, он нашёл другую мишень: легче, удобнее, доступнее. Берн — просто повод. Настоящая цель — он сам. И он бежит от себя: своих страхов, кошмаров, галлюцинаций.       Третье. Если бы Эрвин был на её месте, стал бы он так давить? Нет. Согласился бы молча.       Четвёртое. В его самую честную, самую уязвимую минуту в жизни, на которую он с трудом решился, кто-то смотрит ему прямо в глаза — и впервые он слышит, что он, дикий, отчуждённый, чужой человек — для кого-то стал самым близким. Единственным. Просто потому, что есть. Без причин и условий.       Почему-то именно сейчас Леви вспомнил настырную попрошайку из Стохеса. Он не знал, почему.       Пальцы дрогнули и оторвались от стола. Леви отошёл на несколько шагов назад. В голове — слишком много. Слишком остро. Слишком противоречиво. И слишком рвало его изнутри. Ему нужно было уйти в укрытие. Эта минута — максимум, на который он сейчас способен. Больше — нет. Потом — может быть. Но не сейчас.       — Спасибо за откровенность, Ханджи, — сказал он, голос всё ещё глуховатый, срывающийся на хрип. — Я… ценю это.       Она не ответила. Только тяжело выдохнула, как после бега, и попыталась осознать, что вообще сейчас произошло между ними. Но в голове не было ни одной рациональной мысли — только чувства.       — Чайник завтра с утра заберу, — бросил Леви уже на ходу, сухо, почти с отстранением.       И, как бы мимоходом — хлёстко, с колючим оттенком в голосе:       — И никогда больше не мой мои чайники. Ты не умеешь.       Ханджи лишь коротко кивнула. У неё, кажется, впервые в жизни не получалось составить из слов предложения.       Леви ещё недолго задержал на ней взгляд и, не прощаясь, пошёл к выходу.       Оставшись одна, Ханджи ещё долго смотрела на дверь. Она не знала, как Леви воспринял её слова. Но за одно Ханджи была себе благодарна — она ни разу не соврала ему. Получается, была предельна честна. От этого стало легче.       Только вот дыхание всё никак не выравнивалось. Грудь чуть подрагивала. И пальцы рук на коленях дрожали — ни с того, ни с сего. Она сжала их крепче. И попыталась вернуться к работе, но шрифт на листах расплывался.       Ей захотелось выкурить всю пачку. Ханджи открыла ящики, чтобы испытать удачу. Судьба смилостивилась и дала ей завалявшуюся одинокую сигарету. Затяжка, как глоток кислорода, чтобы вернуться на землю.       В голове всё ещё ничего не было. Кроме самых разных фантазий о том, как могла «по-другому» закончиться эта близость.       И это было катастрофой.       А Леви в коридоре позволил себе маленькую слабость: облокотился на стену около её двери. Чуть опустил голову и какое-то время просто смотрел себе под ноги.       В груди всё смешалось. Как будто вырвало гвозди из внутреннего каркаса — и что-то тяжёлое, ржавое, провалилось в живот.       Всё это ощущалось неправильным. Нечестным по отношению к Ханджи. К себе. К их жизни и клятве солдата.       Она — не его собственность. Поэтому не должен был её касаться, давить своим телом, загонять в угол. А главное — переходить черту.       Но…       От такой простой, человеческой близости в душе стало по-настоящему спокойно и безопасно. Не как в его комнате, которая давала ему лишь фальшивую оболочку, но не забирала боль и не закрывала пустоту. Не была рядом, чтобы он мог забыть о своём одиночестве, пожирающим его изнутри.       Всё сходилось в точности, как он и предполагал.       И именно это было катастрофой для Аккермана.       Леви передумал идти на ужин и пошёл к себе. Он просто очень захотел оказаться в кровати. И, желательно, заснуть, чтобы смахнуть с себя этот проклятый день.