О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

22

835 год, 27 сентября.

      Утро было обычным — осенним, серым, промозглым. Дом, как всегда, скрипел. Дед говорит, что это дерево дышит. Но Берн знал: дерево не умеет дышать. Это же дерево. Значит, дед опять выдумывает, чтобы посмеяться над ним.       Берн проснулся от запаха картошки. Варёной, горячей. Желудок мгновенно заурчал, требуя еды. Он нехотя выбрался из тёплой постели, шмыгнул, потёр глаза кулаком. И, ещё сонный, в одной рубашке, босой, потопал на кухню. Почти бежал — Берн очень хотел есть.       Кряхтя, он залез на лавку и, облизываясь, уставился на дымящуюся картошку. Потянулся за одной — и в тот же момент по голове прилетел подзатыльник.       — За что?! — взвизгнул Берн.       — Восемь пробило, а ты всё валяешься, — проворчала бабушка. — Дед с отцом с трёх утра на ногах, в город поехали, а тебе, кроме подушки да жратвы, ничё и не надо.       Берн недовольно потёр место ушиба и тут же забыл об этом. Потянулся к картошке — хотел схватить хоть одну. Но на этот раз бабушка с силой шлёпнула по руке.       — А это за что?!       — Сколько раз тебе говорить: есть всегда вместе надо, — бабушка несколько раз ткнула его в макушку указательным пальцем. — Кто один ест, тот и по жизни один идет. А семья — это когда не только жрёшь, но и ждёшь. Иди мать разбуди.       Берн нахмурился, сжал губы и стал похож на обиженного, лохматого щенка. Плечи осели, голова опустилась и он угрюмо поплёлся к родительской спальне. Уже в коридоре, злясь и ворча, он оглянулся, сжал кулак и прошипел сквозь зубы:       — Карга старая, — грозно потряс рукой. — Вот вырасту… я тебе… я тебе… — Злость исчезла так же быстро, как и появилась, и он тихо пробормотал себе под нос:       — Тоже картошку не дам…       Шестилетний Берн не знал, что такое «карга». Слово было колючим, противным, но другого он не нашёл. Просто если злишься на бабушку, так можно говорить. Дед именно так и делал.       Берн дошёл до двери спальни. Постоял немного. Зевнул, поковырял в ухе. Пол был холодным, и он начал переминаться с ноги на ногу, поджимая пальцы. И, наконец, стукнул кулаком.       — Ма-а-ам… — протянул он. — Вставай. Завтрак.       Ответа не было. Берн постучал ещё раз, чуть громче:       — Ма, бабушка сказала, что мне жрать нельзя, а надо… Как же там… — он почесал затылок, вспоминая. Забыл. — В общем, пока ты не встанешь, мне картошки не дадут.       И всхлипнул:       — А я есть хочу!       Ответа не было. Берн нахмурился, снова зевнул и толкнул дверь плечом. Сначала осторожно заглянул внутрь и только потом зашёл.       В комнате пахло мамиными духами — подарком от папы. Берн их не любил: щекотали в носу. Он мотнул головой и осмотрел небольшую комнату. Одеяло свисало с кровати. Простыня мятая. На тумбочке — букет красной рябины, гребень с длинными рыжими волосами, незаконченная вышивка.       Мамы не было.       Берн заглянул даже под кровать, но тут же чихнул от пыли. Ещё раз. Ещё. Глаза заслезились, он фыркнул.       — Фу-у-у, — пробормотал он, вытирая сопливый нос.       Берн снова оглядел комнату и вдруг заметил шевелящуюся штору. Сделал шаг, заглянул за неё.       — Я тебя нашёл! — весело крикнул Берн, предвкушая победу.       Они с мамой часто играли в прятки — это была его любимая игра. Хотя бы потому, что она была простая и понятная, а не те странные, запутанные игры, которые мама обычно придумывала. Но за шторой было только приоткрытое окно.       — Мам?.. — позвал он тише, словно боялся нарушить тишину. — Ты где?..       Никакого ответа. И… никакого удивления.       — Блаженная, — беззаботно пожал Берн плечами и пошёл к бабушке.       Он не знал, кто это такой — «блаженный». Но усвоил: если мама ведёт себя странно, бабушка охает и называет её так. А мама почти всегда вела себя странно.       Иногда мама на рассвете уходит в сад, ложится и слушает землю. Или разговаривает с деревьями. Поёт себе под нос старинные, дурацкие песенки, слова которых Берн не понимал. И это не он дурак — никто в семье не понимал, что она поёт.       Однажды Берн видел, как она пела старому пню на окраине участка. Потом обняла его и сказала:       — Я тебе музыку оставила, чтобы ты поскорее вырос в большое дерево. Будем с тобой дружить и разговаривать.       У мамы была ещё куча странностей: ленточки цветные развешивать на заборе или ставить ночью на крыльцо кружку с молоком — «чтобы все сытые были». Когда, он, например, злился, она садилась рядом, укутывала его в платок и ласково шептала:       — Это ветер в тебе бушует, малыш. Найди того, кто окна закрывать будет. Иначе заболеешь.       А иногда мама подолгу не встаёт с кровати. Может спать неделями. Просто лежит и спит. Берн ей даже завидовал: лежит себе, грядки не копает, воду не таскает, от бабушки подзатыльников не получает. И главное — папа всё время рядом. Цветы приносит, еду ставит на табуретку, тихо говорит с ней. Иногда просто сидит и держит за руку. Или волосы ей перебирает — такие же рыжие, как у него.       Мама тоже иногда перебирает ему волосы — особенно, когда моет в холодном, железном тазу. Но чаще его моет бабушка и приговаривает:       — Блаженная твоя мамка — то в огороде с землёй болтает, то валяется, как немощная, — и крутит пальцем у виска. — Молодая девка, а всё придуривается. И отец твой — нет, чтобы встряхнуть её как следует — всё жалеет да гладит.       Она грузно вздыхает. Поливает его ковшиком, а он сидит голый, обняв колени, дрожит. А бабушка делится житейской мудростью:       — Мужики нынче дохлые пошли — только бы под юбкой бабской ползать. Вот и ты, рыжее счастье моё, насмотришься на отца своего и тоже будешь под юбкой ползать да в ногах у бабы своей прятаться.       Берн старательно обдумывает её слова. Так, что мозг пыхтит. Затем поворачивается к ней: на губах ухмылка, в голубых глазах — бесовский огонек.       — Ба, а как мужики под юбкой ползают? Там же темно.       Он прищуривается, рассматривая бабушкино платье, и размышляет вслух:       — Вот у тебя, бабуль, юбка большая, например. Дед там точно заблудится. Только на звук выйти сможет, — он вдруг встаёт, держась за стенки тазика, чтобы не упасть. — Не проследишь — и всё. Потеряешь мужика своего!       И, скрестив руки на груди, с победным пафосом выдаёт:       — А я, бабуль, заместо деда не полезу. Даже не проси. Тебе нового хахаля заводить придётся!       Бабушка не отвечает: смотрит на этого чертёнка в срамном виде, но с таким важным лицом, будто приговор ей вынес, и еле смех сдерживает. А потом усаживает силой обратно в таз, даёт крепкий подзатыльник, от которого в глазах рябит, и продолжает намывать ему шею вонючим мылом. Затем обтирает его жёстким полотенцем, заворачивает во сто одёжек, целует в макушку и спать укладывает.       И когда Берн засыпает, бабушка гладит его по голове и думает: борзой растёт. Кабы жизнь за это не наказала.       — Ба-а-а, — Берн зашёл на кухню, чуть потягиваясь. — Мамы нет.       — Ох, блаженная… опять в саду, что ли? — буркнула бабушка, раскладывая миски. — Только вчера ведь с постели не вставала.       Берн застыл у стола, жадно глядя на картошку. Рот наполнился слюной, он громко сглотнул.       — Ну чё ты встал, как балдей? — бабушка поставила руки в боки. — Обувайся. Отвлеки её от щебета с кустами — пусть с матерью и сыном родным поговорит хоть раз.       Берн обречённо вздохнул. Голодный так ещё и на улицу в холод… Обулся, накинул куртку, но всё медлил. Желудок урчал, требуя еды. А бабушка требовала маму за столом. Он уставился в пол. Молчал. Надо было что-то придумать. И тут… голубые глаза внезапно загорелись. Уголки губ дёрнулись в привычной лёгкой ухмылке.       — Ба! — завопил Берн «в ужасе». — Мышь! Смотри! Мышь бежит!       — Где?! — бабушка охнула. — Где эта дрянь?!       — Вон она, ба! За печку побежала! Сейчас пшено жрать начнёт!       Пока бабушка, причитая, проковыляла к печке, Берн метнулся к столу, схватил горячую картошку и пулей удрал во двор.       — Вот же хитрющая морда, — покачала головой бабушка. И всё-таки не удержалась — и звонко захохотала.       Берн выскочил на улицу, довольный собой и своей маленькой победой. Впервые обманул — сам не верит. Быстро. Ярко. Прям как взрослый. И это почему-то казалось подвигом. Картошка жгла руки, и он начал остужать её дыханием. Собирался уже съесть, как вдруг рядом возникла Муха — их собака. Села у ног, уставилась на картошку. И стало так жалко её, что Берну захотелось плакать.       Он постоял. Подумал. Вздохнул. И отдал.       — Тебе нужнее, Муха, — Берн погладил её. — Всё лучше, чем жрать блевотные помои. А мы для тебя — картофельные короли, да?       Муха убежала, уплетая картошку. Он проводил её взглядом, ухмыльнулся, потёр руки и направился в сторону сада.       Он обошёл клумбы, заглянул за деревья, прошёлся вдоль тропинки — пусто. Хотя мама обычно тут бывает. Шепчет цветам и жаб гладит, как Муху. Она и Берна учила шептать цветам:       — Надо тихо-тихо. Скажи им: спасибо, что вы есть.       Берн, конечно, шептал, искоса глядя на маму, но так и не понял, за что цветам надо говорить «спасибо». Он ведь тоже есть — и, в отличие от этих красивых цветов, носит дрова, таскает воду. Но ему никто спасибо не говорит.       Он даже один раз прикинулся цветком посреди клубничных грядок. Волосы причесал, у мамы духи украл, чтобы пахнуть, как надо. Молчал — целую вечность, кажется. Но, из-за того что не мог долго стоять на месте, истоптал добрую половину грядки. За что дед и наказал, конечно: целый час стоял в углу — без запахов, без грядок, без смысла. Как сорняк. Тогда Берн понял: молчать и стоять нет никакого смысла. Никто и не заметит.       Ещё мама любит смотреть на небо, когда ясная погода. Всегда зовёт Берна к себе на колени. Заглядывает в его голубые глаза и каждый раз мечтательно говорит:       — У тебя тоже в глазах небо, малыш.       А Берн снова ничего не понимал. Небо есть небо. Глаза есть глаза. Они же вообще в разных местах находятся.       — Ма-а-ам? — позвал он чуть громче. — Ты где? Я Мухе картошку отдал… а сам голодный!       Но никто не вышел. Никто не ответил. Ветер гнал по земле листья, шуршал ими у ног, затягивал их в углы забора. Где-то глухо хлопнула незапертая калитка.       Берн нахмурился. Привстал на носки, заглядывая за дровник: опять пусто. Он начинал уже злиться. И тревожиться за свою блаженную маму. Но больше злиться. Желудок от голода снова протяжно заурчал. И даже голова немного закружилась.       — Ну я правда… ЖРАТЬ ХОЧУ! — заорал Берн и с такой обидой пнул дровник, словно именно он был источником всех его бед. — А ты, как обычно, со своими прятками!       И себе под нос Берн буркнул:       — Идиотскими.       Он постоял в саду, понюхал воздух — только запах осенней земли и гниющих листьев. А хотелось бы прямо сейчас вдыхать аромат картошки. А ещё есть её. Наверное, она уже мягкая, вкусная… и, главное, теперь остывает. Из-за мамы.       Берн почесал голову и потопал к бабушке — сказать, что сделал всё, что мог. Пусть сама ищет блаженную свою. Но, уже около дома, вдруг увидел: Муха стоит неподвижно возле сарая и смотрит в щель под дверью. Он облегчённо выдохнул — ну вот и всё. Теперь можно с чистой совестью картошку навернуть. А он ведь даже не подумал про этот сарай.       Берн хмыкнул, сунул руки в карманы и вразвалку, с видом победителя, пошёл к сараю.       — Ма-а, — протянул он, стараясь сделать голос театрально игривым, — ты чё, с Мухой теперь в прятки играешь, да? А как же я?       Он подошёл ближе. Погладил Муху по голове — быстро, как по привычке. Она отступила на шаг, но не ушла. Дверь была прикрыта, чуть скособочена.       — Ну всё! — радостно воскликнул Берн, дёрнув за ручку. — Я тебя нашёл! Сдавайся, мам…       Дверь скрипнула и распахнулась.       В сарае было темно, но глаза быстро привыкли. В углу — верёвка. Она тянулась вверх, и откуда-то сверху свисали мамины рыжие волосы.       — Ма… а ты чё делаешь-то тут? — спросил Берн с искренним любопытством, чуть нахмурившись. Он внимательно осмотрел её спину и верёвку.       В нос ударил сырой запах — тяжёлый, прелый, с какой-то сладковатой, тошнотворной нотой, которую он раньше не знал. Совсем не похоже на мамины духи.       — И воняет тут, мам, — поморщился Берн, осматривая сарай на источник запаха. — Это ж сколько ты тут просидела в такой вони-то? Ну хоть бы дверь открыла.       Мама не отвечала. И не поворачивалась. Хотя как тут повернёшься? Ноги же до земли не достают. Значит, надо помочь. Наверное, в этом и есть смысл этой новой, странной игры его блаженной мамы. Берн только сделал шаг вперёд, как вдруг Муха цапнула край куртки и рванула назад, но он устоял и отогнал её от себя.       — Не мешай!       Протянул руку. Схватился за край её рубашки. Дёрнул в сторону, чтобы повернуть к себе.       И мама качнулась. Медленно. Тяжело. Развернулась боком, как тряпичная кукла на нитке. Рыжие волосы дрогнули и сползли, частично открывая лицо.       Снова где-то глухо хлопнула незапертая калитка. Муха заскулила — на этот раз громко и жалостливо. Верёвка противно скрипела. От запаха начало тошнить, а во рту собиралась сладкая, вязкая слюна. И Берну вдруг стало не по себе.       Какая-то это… неправильная игра. Нехорошая. Надо потом сказать маме, чтобы больше так никогда не играла с ним. Лучше в прятки обычные.       Внезапно всё сжалось в тугой, маленький комок. И сам он захотел сжаться. Исчезнуть из этого вонючего, тёмного сарая, который уже пугал его до слёз, и оказаться сейчас на тёплой печке под пуховым одеялом. Желательно, вместе с картошкой.       — Мам, надо завтракать идти, — сказал он почти шёпотом. — Я же говорю… я есть хочу.       Она медленно, по инерции, повернулась. Затаив дыхание, он посмотрел на лицо и его сердце вмиг ухнуло куда-то вниз: глаза приоткрыты, рот скосился, серый язык высунут. Это было её лицо. Но, в то же время, не её.       Берн в ужасе попятился назад, запутался в ногах и упал. Он хотел побежать за бабушкой, но не смог — тело не слушалось. Хотел закричать, но не смог — голос пропал.       Муха бегала кругами, обнюхивала, прыгала, тянула за куртку назад. Потом сорвалась — и с громким лаем унеслась к дому. Он остался один. Сколько сидел — не знал. Смотрел на мамино лицо — сколько, не знал.       Уже потом были бабушкины визги, соседи, возня. Бабушка прижимала его к себе, умоляя простить её, «старую дуру», и унесла в дом, подальше от сарая.       Муха разлаялась снова и ещё долго не могла угомониться. Бабушка впервые пустила её в дом — лишь бы не мешалась. Тогда Муха замолчала. Просто легла у ног Берна, свернулась клубком и уснула.       Дед с отцом приехали только поздно вечером. А Берн в ту ночь не мог заснуть. И картошку он так и не съел. Он всё думал: как бы всё было, если бы он нашёл маму чуть раньше. Может, если бы не шатался так долго в саду. Или если бы картошку не воровал. Может, успел бы. Наверное. Берн не знал.       Как и не знал, зачем мама так сделала. В голову вдруг пришло только одно простое, но очень правильное объяснение: он плохо цветы поблагодарил месяц назад. Он же притворялся — только потому, что мама хотела. А сам потом глаза закатывал и хихикал себе в кулак. Получается, мама увидела и расстроилась. Она же просила его серьёзно к этому относиться. Наверняка плакала и думала об этом целый месяц — вот и лежала в кровати грустная. И вот… вот так всё и случилось.       Отец выл и захлёбывался слезами. Долго. Начал пить. Через два года не выдержал и ушел за ней. В годовщину. От отца у Берна остались старые часы. А из привязанностей — только Муха, которую он любил больше всех на свете.       Она умерла от старости. Семнадцать лет — всё-таки много для обычной собаки. И, почти сразу после этого, Берн твёрдо решил стать солдатом. Точнее, столичным полицейским. Купить бабушке с дедом дом и увезти их из этого ненавистного, проклятого места, где смерти было больше, чем жизни.       Из озорного, непослушного бесёнка, Берн Хаген превратился в озлобленного на весь мир волчонка, каким его и встретил Гас. А уже после — в дерзкий, вспыльчивый, самоуверенный хаос, который со временем окончательно убедился: молчать и стоять нет никакого смысла. Никто и не заметит. Поэтому его острый язык стал главным оружием. И проклятием.

23

      Берн почти пять часов возился со сраными листьями. Руки гудели. Разумеется, к Ханджи он не успел. Леви, наверняка, подгадал: сегодня Берн был единственным дворником. Ревновать к новобранцу, с которым у Ханджи разница почти в десять лет — это, конечно, «сильно» и до нелепого смешно.       В голове снова и снова всплывал размытый взгляд Норы. Её слёзы. Берн злился. Ненавидел себя. Он вообще в последнее время только и делал, что злился и ненавидел. Всех. Жизнь. Но больше всего — себя. Потому что не знал, как всё исправить. Вариантов ноль. Бегать теперь за каждым? Объяснять, что просто перегнул? Да кто ему поверит. Особенно после «жертвы несчастной любви» — будь она проклята.       И к Норе не придёшь. Во-первых, пигалицы её загрызут и костей не оставят. А во-вторых — Нора всё равно не простит. Никогда. И больше не придёт к нему. Не надо было ей ничего высказывать — лишь бы только приходила.       Уже стемнело. До ужина — минут тридцать, и надо было убить время. Хотя весь день он только этим и занимался. Так что полчаса — ерунда. Деваться было некуда. В казарму, к разведчикам, идти не хотелось, хотя Флок позвал. Берн вежливо отказался и пошёл в сквер — тот, что был ближе всего к столовой. Любимое занятие на сегодня: пинать камни и думать по комфортному маршруту для тех, кому пиздец как некомфортно по жизни.       Он не успел и пяти минут пробыть наедине, как вдруг его окликнули. Берн замер. От страха. Внутри всё сжалось.       — Вот ты где, — подошёл сзади Гас. — Если бы не ваш ещё один рыжий, я бы тебя век искал.       — И тебе привет, — скупо поздоровался с ним Берн. Не потому что был не рад его видеть. Рад. Очень рад. Берну было слишком одиноко и тоскливо в последние дни.       Добровольный отказ Гаса от их дружбы заставил его задуматься впервые за два года: что-то в его жизни, наверное, пошло не так. Ведь если даже такой человек, как Гас — терпеливый, надёжный, преданный — отвернулся, значит, всё. Конец. Неудивительно. Он сам виноват. Привык, что Гас стерпит любое говно. Промолчит, останется рядом. Вот и забылся. Полностью развязал себе руки. И язык тоже.       И теперь, несмотря на радость, появление Гаса было как последний гвоздь в крышку собственного гроба.       — Первое — Леви со мной разговаривал, — Гас сразу перешёл к делу. — Я еле тебя прикрыл. По всем фронтам.       Берн равнодушно кивнул. После сегодняшнего ему было плевать, узнает Леви или нет. Приоритеты сместились. Казнь — лучший из вариантов. Только её он и заслуживал. Если это будет Леви — прекрасно. Наверняка больно, зато быстро. Надо будет обязательно как-нибудь вывернуться и рёбра подставить под удар.       — Второе — избили тебя поклонник Норы с другом с Гарнизона. Если что, подробности придумывай сам. Главное — имён не называй. И третье — со своими ты поругался, так что копить на дом тебе было уже не нужно. Решил, значит, поменять цель в жизни.       — Спасибо, — Берн снова кивнул, соглашаясь с таким положением дел. — Правда, спасибо.       Гас осмотрел его с ног до головы. Даже в сумерках было видно, как подавленно он выглядит. Хотя… чего он ожидал? Весёлых танцев? Он заглянул Берну в лицо и уже тише, почти ласково, спросил:       — Как ты?       — Лучше всех, — буркнул Берн и немного отклонился от Гаса, не вынося такой искренней близости рядом с ним. — Обосраться от счастья можно.       И, как обычно, съязвил:       — Так что не удивляйся, если от меня говном несёт. Это только от счастья.       Гас только тяжело выдохнул. На такие ответы он не злился. Во-первых, это был их привычный язык общения. Во-вторых, по меркам Берна Хагена, он даже нежно, почти с любовью, сейчас с ним разговаривает.       — Прости, что я… — слова встали костью у Гаса в горле. — Что я бросил тебя.       Это было невыносимо. Он ещё перед ним и извинятся. Хотя если уж кто и должен, так это Берн. Желательно — за все девять лет.       — Всё нормально, — пересиливая себя, пробормотал он. — Тебе не за что извиняться. Я всё понимаю.       — Что у тебя с Норой произошло? — наконец спросил Гас. — Выкладывай.       — Что, уже в курсе? — Берн прищурился, увиливая от сути. — Или… просто чуйка на дерьмо сработала?       — Меня персонально попросили тебе пиздюлей дать, — пояснил Гас с кривой усмешкой, как будто оправдывался.       — Ну пи́зди давай тогда, — Берн вдруг оживился. — Чё ждёшь?       — Ты сначала расскажи, а потом будем решать. До меня только краем уха дошло про… — замялся Гас и прокашлялся. — Сферу образования.       Берн потупил взгляд. Стыд душил. В кармане он начал ковырять пальцы — нервно, до боли в коже. Не знал, как это сказать. Как вообще произнести вслух. Тем более, Гасу. Тем более, после выходки с Леви.       Где-то сбоку раздался дикий ржач. Оба рефлекторно повернулись. Берн сразу застыл. Лицо изменилось.       Столичные. С его теперь уже бывшего участка. Видимо, отдыхали от «тяжёлой работы» за очередным перекуром. Трое из них — Марен, Дитер и Артур — как раз были свидетелями утренней «казни». Остальных двое — безымянный новенький и, кажется, Гюнтер. Отсюда не разглядеть.       Замечательно. Просто охуительно. Первый раз за день — нет, за неделю — ему по-настоящему повезло. В таких вопросах Берн не думал — мозг сам решал за него. В этом дерьме он был профи, и сейчас лучший момент. Пока все ещё не отошли от утренней выходки. Толпа всё ещё жаждет хлеба и зрелищ, а Берн как никто другой знал, как их дать. Такая уж у него была репутация — построенная на одном только языке и его гигантском, ядовитом творческом потенциале.       Вот только… Гас рядом. Впрочем… это даже к лучшему. Если казнить себя, то до конца. Обрубить любую надежду на спасение, и ему тоже задушить любую надежду. Избавит Гаса окончательно от роли «пожарника», чтобы точно не вернулся.       Может, ему хоть полегчает. Спать лучше будет, а то сколько Берн его знает — вечно плохо спит. Сам ложится хер пойми во сколько, занимается хер пойми чем, а потом сам же и ноет, что не выспался. И так девять лет уже — сколько не уговаривай хоть раз лечь пораньше. Удивительное постоянство Гаса Кельнера.       Как и в том, чтобы девять лет вытаскивать из дерьма Берна Хагена. Это, наверное, почти профессия. Только очень хуевая и, разумеется, неоплачиваемая. Вот опять Гаса припахали разбираться с его дерьмом. А он и рад, будто издевается. Ещё и прощения просит за то, что правильно поступил. Мазохист, а не друг.       Лишь бы в глаза ему не смотреть. А лучше — вообще исключить Гаса из поля зрения. Ещё сломается, передумает. Слабину даст. Не вынесет его взгляда — и всё к чертям пойдёт. Да и этот принципиальный идиот-моралист может вмешаться. Рот начнёт затыкать и всё испортит. И сам по самые гланды в говно вляпается. Вместе с ним.       А Берн решил не просто вляпаться — нырнуть с головой вместе с грузом, намертво привязанным к ногам. И захлебнуться. Хорошо. Пускай… пускай будет так.       Берн взглянул на Гаса. Быстро. Резко, чтобы он не заметил. И в последний раз, как на друга. Ясно-голубые глаза на миг стали прекрасными, как бесконечное небо. Вот и всё. Прощание закончено. Дальше — похороны.       — Пошли сразу к ребятам, — непринуждённо сказал Берн, будто бы просто решил сменить тему.       — А один на один уже не вариант? — удивился Гас.       — Не-а, — твёрдо ответил Берн, качая головой. — Ну а смысл лишний раз пересказывать дерьмо, верно? Надо сразу перед свидетелями признать ошибку и извиниться. А потом пойду к Норе — буду умолять её простить меня.       Гас свёл брови. Его лицо говорило само за себя: он был сбит с толку этим предложением. Что-то новенькое. Берн вдруг сам надевает форму и идёт тушить пожар. Хотя… неудивительно. Всё, что касалось Норы — исключительный случай для Берна Хагена.       А тот просто знал: только так Гас пойдёт за ним следом. Оставалось… дать ему поверить в «независимость» своего выбора.       — А хочешь — не иди. Я ведь с самого начала говорил: я тебе не указ.       Берн подошёл к компании, дружелюбно поздоровался, вбросил пару пустых фраз. Гас встал через одного, почти напротив. Прямо в первом ряду личного спектакля. Хаген мысленно его проклял: теперь придётся вертеть башкой, как идиоту, чтобы не встретиться взглядом.       — Как Нора поживает? — спросил Берн между делом, как бы вскользь.       Публика оживилась.       — Ты хоть и прав был, — одобрительно усмехнулся Дитер, — но перегнул палку, брат.       — Сидит сейчас — глаза опухшие, нос стёртый.       — Да это потому что не ожидала. А тут — опа, неожиданность, — поддакнул безымянный новенький. Тот самый, который даже на утренней «казни» не был.       Берн еле сдержался, чтобы не спросить, на каком курсе учат так хуёво пиздеть про то, чего не видел. Но сдержался. Пока. Если подвернётся случай — спросит. Как он умеет: контрольным выстрелом в голову.       Вместо этого лишь медленно кивнул, поджав губы. Зафиксировал реплику. Отметил реакцию. Отличное начало. Самое то. Он особенно любил, когда сценарий пишет себя сам. Моргнул — будто щёлкнул тумблером. На угловатом лице мгновенно появилась наглая, дерзкая ухмылка. Бровь выгнулась. Сигарета прыгнула в зубы. Одна рука — в карман.       Берн Хаген выходил на свою последнюю сцену. Последний триумф. А значит — надо сиять. Чтобы эффектно сгореть.

Акт первый. По-человечески.

      Пауза — и полушутливый удар с лукавым прищуром:       — Не, парни, вы чё-то путаете. Это не я был.       Молчание. Озадаченные переглядывания.       И только один Гас слегка подался вперёд, не сводя с Берна взгляда. Он подумал, что ослышался. Под рёбрами тут же начало царапать, будто под кожу загнали занозу. В голове колоколом зазвенело нехорошее предчувствие.       — Ты башкой отъехал, Хаген? — фыркнул Марен.       — Разведка мозги выжгла? Или яйца?       Берн расправил плечи. Помедлил. И с той самой напускной невозмутимостью сказал:       — Ну вы же сами говорите: слёзы, сопли, слюни были…       Берн дал зрителем шанс догадаться самим. Не помогло. Ожидаемо. Вздох. Затяжка. Табачный дым в сторону. И сразу следом:       — Я вообще-то всегда джентльменом был, — хмыкнул Берн, глядя вбок. — Раком трахал — ещё как трахал, парни. А вот в рот ни разу, — он надавил языком на внутреннюю поверхность щеки. — Все по-человечески. Берёг фасад. Сцена же, не кулисы.       Гас вздрогнул. Где-то внутри что-то сорвалось и полетело вниз. Сигарета осталась в руке, между пальцами, хотя он чуть не выронил её. А дальше Гас и вовсе забыл, что курит.       — Вот же, блять, — с разочарованным вздохом Берн посмотрел в небо. — Не успел. Всё. Пролетел я, парни.              Он перекатился с носка на пятки и, с видом знатока, начал размышлять:       — Хотя… в глотку спускать — банально. Ни тебе мазков, ни композиции. Эстетики — ноль. Можно было бы на глаза… — он запнулся, но быстро собрался. — Пару элегантных финалов оформить. По-живописному, белой краской. Жаль только, что зритель бы был один. Перфоманс вроде на двоих. А глядеть некому, кроме меня.       Резкий хлопок в ладоши, будто он хвалил сам себя за удачную метафору. Облизнул губы. На лице — почти доверительная улыбка. Почти интимность, почти исповедь.       — Но, парни, честно, — Берн чуть кивнул, подтверждая каждое слово. — Моей спермы на её жопе было столько, что я мог автограф оставить. — Он элегантно взмахнул рукой в воздухе, как кистью. — Берн. Хаген. Росчерком. Даже на завитушку бы хватило.       Если бы в этом мире вручали награду за самый омерзительный словарный запас и за способность складывать из грязи гениальные мерзости — Берн Хаген взял бы первое место. И все остальные тоже. Никому бы не дал шанса. Особенно себе. Особенно сейчас.       Он хихикнул. Глухо, неприятно. Себе под нос. Как будто это и правда его забавляло.       А вот остальным было не до смеха. Публика, похоже, не знала, какие эмоции вообще допустимы в таких случаях. Дитер отвёл взгляд. Челюсть сжалась, а по скуле дёрнулась мышца. Марен хмыкнул — скорее от неловкости, чем от удовольствия. Безымянный новенький застыл ошарашенный — он вообще впервые стоял рядом с Берном.       Тишина повисла — мёртвая, липкая. Шок парализовал всех. Даже Гаса. А ведь его мозг никогда не отключался.       Главная звезда этого шоу, разумеется, заметила это. Берн чуть нахмурился, театрально, с преувеличенной обидой. Он лениво, с показной небрежностью, повёл взглядом по лицам. По очереди. Всех — кроме одного.       Берн жалел только об одном. Что нет такой функции — поставить жизнь на паузу — повернуться к Гасу и сказать:       Думал, я перегнул палку с Леви? Мой максимум? Хуй там. Смотри, как я могу, мазохист. Смотри, с кем ты был и в кого верил своим многострадальным сердцем.       Все девять лет жалел меня, да? Трогательная история для дешёвого романа: бедный Берн, трудное детство, мама в петле, папа тряпка. Подсказка, Гас: я таким был с рождения. Вот сюрприз.       Вот интересно… ты ещё захочешь быть рядом после этого? Опять потащишь меня за шкирку? Или, наконец, поймёшь: пора на пенсию. Ты свою норму спасения давно переработал. Пора на покой.       А лучше — не отвечай. Просто уйди первым, как ты и хотел, но передумал. Долбоёб самый настоящий.       Ты мне нахуй не нужен. И никогда не был. Со своим ёбанным гороховым супом, который я терпеть не могу. С того самого дня, как подсел ко мне — я ненавижу тебя, Гас. Так, как никого. Ни до, ни после.       Так что уйди. Уйди, наконец, первым. Прямо сейчас. Потому что я — не могу.       — Ну не молчите как на похоронах, — Берн вскинул бровь. — Я что, мимо ноты попал?       Тишина. Ни одного смешка. Ни одного поддакивания. Публике ещё много слушать придётся, а они уже мёртвые. Чё, он зря старается что ли?       — Да не делай ты такое лицо, Гюнтер, — отмахнулся он с возмущением. — Как будто сам всегда по любви.       — Хаген… — Дитер сглотнул, подбирая хоть что-то приличное. — У тебя всё… нормально? Может… ты ударился головой где-то?       Марен и Артур почти синхронно перевели взгляд на Гаса — единственного, кто мог привести в чувство Берна Хагена. Но Гас будто отключился: взгляд утонул в чьих-то сапогах, глаза — стеклянные, пустые. Он был где-то очень далеко.       А Берн выпрямился, как струна. Фыркнул обиженно, с вызовом, будто его только что жестоко недооценили.       — Так вы же всех деталей не знаете, парни! — воскликнул он. — А уже судите! Ещё пожалеете меня, клянусь.       — …Каких… деталей? — осторожно спросил кто-то сбоку.       Берн цыкнул, покачал головой, вздохнул обречённо — будто собирался сейчас поведать нечто такое, что изменит всё. Настраивался ввести зрителей в «контекст» своей личной драмы. Рассказать, почему он, а не Нора — настоящая жертва несчастной любви.

Акт второй. «По-честному».

      — Мы с Норой год встречались. А потом, бац: и на чужом хуе решила экскурсию провести. Культурную программу. Полный набор.       Берн печально хмыкнул, поджав губы. Смотрел в землю, прокручивая что-то в голове. Затем вернулся на сцену:       — Потом, прикиньте, передумала! — развёл он руками, смотря на почти всех потрясёнными глазами. — Пришла. Вся такая: «Ошиблась, прости, люблю тебя, Берн, жить не могу без тебя». Сопли, слёзы, глаза щенячьи. Как по учебнику.       Берн стал говорить чуть громче. И начал тыкать пальцем почти в каждого — будто обвинял.       — А у меня, пацаны… сердце. Нахуй, разбито. Я страдал. Я, блять… — голос предательски дрогнул. — Пару раз даже плакал. Представляете, до чего довела?       Если прибавить к большой правде одну маленькую ложь — никто и не заметит. Так говорила Ханджи. Но Берн же пошёл по другому пути: в большую ложь вплёл маленькую правду. Именно поэтому голос и дрогнул. Потому что Нора и правда изменила. И он правда плакал.       — Ну, думаю: «Раз уж вернулась — попрыгаем, как в старые добрые», — вяло констатировал Берн. — Все щелки мои размеры помнят — грех не воспользоваться. Да и дорожки под меня уже протоптаны — повороты знаю наизусть.       Пауза. Закурил. Медленная затяжка — антракт.       Спектакль шёл по плану. Просто ведущий актёр вдруг понял: ему нужен глоток дыма, чтобы… не разрыдаться. Не взвыть волком от собственной роли — психопата-насильника, которым он на самом деле никогда не был.       В жизни Берн всей душой ненавидел эту грязь. Не выносил животный секс — он вызывал у него отвращение до тошноты. Берн Хаген в постели предпочитал ласку. Не шумную, не липкую. Простую. Человеческую. Даже со шлюхами, к которым часто ходил. Особенно с ними.       Берн был у них в любимчиках. Не за щедрость — хотя он и не скупился. А за прикосновения. За то, как смотрел. Целовал. Обнимал. Никогда не доминировал, не приказывал, не ломал. Он не трахал — он имитировал любовь. Ту, которой не было ни у них, ни у него.       И иногда, когда совсем забывался в порывах страсти, он наклонялся и шептал в губы:       — Спасибо, что ты есть.       И они с ним всегда кончали. Ярко, громко, с дрожью в коленях. Берн не гордился своими навыками, не трещал о них на каждом шагу — редкость для него. Просто невозможно гордиться тем, что мастерски изображаешь любовь со шлюхами.       Он считал это честным. Шлюхи давали ему тепло, а он — оргазм. Взаимный обмен. Без чувств. Без последствий.       А ещё с ними всё было просто: ты знаешь правила, ты платишь и тебе дают то, что ты хочешь. Шлюхи не спрашивают, не лечат, не пытаются спасти, не лезут в душу. И главное — не знают тебя за пределами борделя.       — Я, вообще-то, добрый, пацаны, — пожал плечами Берн, будто оправдываясь. — Через полгодика простил. Думал, надо уже ставить точку. Не в неё, а в наших отношениях. Хотя, честно говоря, и туда ставил не раз.       И вдруг его глаза округлились — почти в изумлении. Голос — вкрадчивый, словно собирался поделиться с ними настоящим откровением, до которого додумался только он. Поделиться, так сказать, мужской мудростью.       — А потом думаю… А нахуя париться? Всё привычное, всё родное, парни. Зачем платить, ухаживать, мучиться — если под рукой есть…       Он наклонился вперёд, обвёл почти всех взглядом. И пошёл в словесный разнос — или, правильней сказать, понос. Берн Хаген был в своём зените. Таком, от которого у кого-то перехватывает дыхание, а у кого-то замирает сердце.       — …бесплатная, довольно симпатичная дырка. Ну да, растянутая. Ну и чё? Даже удобно. Всё само проваливается, а главное — охуенно продавливается. Даже мой хер не чувствовала.       Усмехнулся, как будто это был комплимент.       — Но, если по-честному, парни — тут Нора, конечно, проигрывает. У других — тугие, горячие, мокрые, — он прикрыл глаза, почти мечтательно. — Сжимают в кольцо — и всё, белоснежный салют по внутреннему периметру через пять секунд. А с Норой хоть час. Хотя… — на миг задумался. — Нет, не прав. Конкретно в этом «очко» всё-таки в её пользу.       А потом вдруг… стал философом и сыграл сочувствие. Великодушие по-хагенски:       — В целом, даже понимаю: если я ей больше любви не могу дать, пусть ищет у кого стояк добрее. Она же человек, в конце концов. Пускай… радуется жизни.       Слова прозвучали тепло. Ласково. И даже нежно. Как будто Берн действительно желал ей счастья. Как будто то, что он описывал Нору и всех остальных девушек как кусок мяса на прилавке, не имело значения.       Воздух застыл между всеми. Оцепенение было почти физическим. Кто-то стоял с открытым ртом и даже не замечал. Глаза были распахнуты, плечи напряжены, спины выпрямились — словно всем разом стало холодно. И никто не мог вымолвить и слова. Берн смотрел на их лица — растерянные и… молчащие. И даже сам на несколько секунд встал в ступор.       Если бы Берн жил в розовом мире с разноцветными бабочками, вместо спектакля на два акта, он бы молил на коленях прощение у Норы. Отпиздил бы каждого хоть за один смешок. Раскаялся за все девять лет перед Гасом и тоже умолял бы его остаться. На коленях тоже. Никогда не бросать, потому что он — лучшее, что было в его жизни. То, что досталось ему просто так. Без причин, без условий. А главное — без просьб.       Но он жил в реальности. В такой, где он не умел созидать — только разрушать: чувства, поступки, других людей. Берн настолько ненавидел себя за это, что сегодня решил задушить корень проблемы — самого себя. Наверное, это была фамильная черта всех Хагенов.       Он собирался покончить с собой. Показать себя конченной мразью, растоптать к херам репутацию, обрубить хоть малейший шанс на прощение и понимание у любой живой твари, даже у муравья сраного, а потом — получить добротных пиздюлей. Честных. Ожидаемых. Заработанных. Он ждал их как часть сделки. Достойный финал Берна Хагена.       Но ничего не произошло. Даже сейчас Нору никто не защитил — ни словом, ни взглядом.       Гас — понятно. Он молчит, потому что в ахуе. Берн не пришёл просить прощения. Он пришёл добивать. На публику, перед чужими. И этим он предал не только их дружбу — он предал всё, во что Гас верил девять лет. Самым жестоким способом. Без крови, без крика. Просто — выжег его из своей жизни. А мозг у него, скорее всего, просто перегрелся, тем более после разговора с Леви. А то этот моралист давно бы уже приложил его об землю — с точностью, любовью и полным пониманием.       Но вот эти… Берн предполагал, что если выкрутить градус скотства на максимум, обесценить человека до уровня вещи — они очнутся. Всё-таки это же девушка. У них же есть матери, сёстры. Бабушки, блять, в конце концов. В перспективе — дочери могут быть. Хоть кто-то же из них когда-нибудь влюблялся? И знает, как это… по-другому.       Он, конечно, и сам не святой, раз однажды сравнил красоту Ханджи с крысой в Подземном городе. Но это было не про секс. Не про вещь. Не про кусок мяса на витрине. А лишь желание унизить ненавистного Леви — настоящего, честного героя, которому ничего не надо делать для всеобщего признания. Ни-че-го. Просто иметь в крови аккерманскую силу и холодные, серые глаза.       И с Норой… Он же не думал так по-настоящему. И, если бы не нервный срыв, никогда бы так не поступил с ней.       И тут Берн понял другое: они смеялись не потому, что им на самом деле было смешно. А потому что жертва травли была перед ними. Слабее, чем толпа. Особенно, если это девушка среди мужиков. Эта мысль ударила так же хлёстко, как утренняя пощёчина от Норы. И такая злость поднялась внутри, что он с трудом удержался, чтобы не рявкнуть — прямо сейчас, на месте.       А ещё почему-то сейчас он вспомнил, как хрупкая, шестнадцатилетняя девчонка — почти ребенок — сегодня с утра безмятежно балаболила про почти смертельную рану. Без связи, без контекста. Просто вспышкой.       И внезапно Берн осознал: он их всех… ненавидит. Артура, Марена, Дитера, Гюнтера и даже этого сопляка, которого первый раз видел. Почему-то его больше всех возненавидел. Каждого из этих уродов ненавидит.       Спектакль, задуманный как двухактная трагикомедия, вдруг получил третий акт. Неожиданный. Ядовитый. А главное — уничтожающий. Ненависть, оказывается, даёт охеренную прибавку к выносливости. А ненависти у Берна в последнее время было вагон и маленькая тележка.       Но прежде чем выйти на финал, Берну нужна была одна вещь. Проверка. Провалят — и он покажет им настоящий пиздец. Разъёб по-хагенски. Такой, что это будет последнее, о чём они подумают перед смертью. Взгляд в собственное дерьмо под софитами, без права отвернуться.       — Да вы же сами так делаете, — начал Берн спокойно. — Выбираете дырки поуже, чтобы хуй сдавливало. Любите раком, с лицом в подушку и в глотки спускать к яйцам своим грубо прижимая. Но сейчас молчите.       Но снова никто не ответил. Они не прятали глаза от стыда — наоборот, все ещё в недоумении смотрели друг на друга. Будто спрашивали: а как реагировать-то будем? Или у них просто голоса пропали. Или мозги потекли. Да и похер — Берн больше не хотел разбираться в причинах. Проверка провалилась.       Гас всегда говорил, что если не давать хаосу Берна себя выплеснуть, тот взорвётся. Да. Так и было. Фитиль поджёгся. Второй взрыв с перерывом на обед в пять часов был неизбежен. И он почти никого из них не пожалеет.       — Что-то вы совсем стухли, парни, — выдохнул Берн с тоской. — А чё не смеётесь-то, а?..       А потом — взгляд вниз. Лёгкий наклон головы. Прищур из-под лба. В голосе прорезалась раздражённая насмешка:       — Я же то же самое говорю. Один в один. Только другими словами. Даже мягче, чем утром, хоть и с матом. Но смысл тот же, парни. — Окурок оказался на асфальте и изящно раздавлен сапогом. — Или вам Норы не хватает? Так давайте вместе к ней сходим — я всё в точности повторю. Слово в слово. Мне-то похуй. Берн Хаген — единственный из вас храбрый.

Акт третий. Разъёб по-хагенски.

      И вдруг Берн резко выпрямился. Выплюнул из себя самую мерзкую ухмылку, на которую только был способен.       — Ладно. Придётся признаться честно: я же в разведку пошёл не только ради подвигов, а чтобы… — Театральная пауза. Куда же без неё. —… рожи ваши лицемерные больше не видеть.       Глянул вскользь почти на всех. Ни на одном не задержался.       — Хотел в последний раз над вами поржать. Посмотреть: насколько вы мрази конченные.       И тут Артур сжал кулак. Медленно, с хрустом суставов. Поджал губы, дёрнулся вперёд — почти готов был сорваться. Но Дитер, стоявший рядом, резко поднял руку, загородил ему путь.       — Дай ему договорить, — бросил он, не сводя глаз с Берна.       Артур побелел от злости, челюсти ходили под кожей. Но послушался. Берн усмехнулся про себя: решил посоревноваться с Дитером. Кто лучше удержит Артура. Правда, у него в арсенале был только язык. Но этого было вполне достаточно.       А Гас… как Берн и думал, отключился примерно на автографах с завитушками. Почти всю речь Берна он слушал вполуха. А думал о Леви. О том, как перед ним защищал вот это. Вот это вот.       Того, кто ради любимого человека не может наступить на горло себе и признать вину. Гас вдруг подумал: если даже ради Норы он не может это сделать, то получается… ради него никогда бы не сделал? Наплюет на девять лет жизни? Раздавит, обосрёт его при всех, устроив ёбанный спектакль, чтобы лишь… самоутвердиться? А главное — видимо, сейчас для Берна это важнее, чем всё, что было у них. Чем разговор один на один. Как раньше.       Сигарета в его пальцах давно потухла. В голове путались обрывки: карлик из трущоб, бесплатная дырка, белая краска, продавленные щёлки, цепной пёс. «Лицемерные рожи» вдруг дёрнули Гаса в реальность. И он понял — это последняя капля.       Гас опустил голову. Едва заметно покачал ею — так качают, когда в ком-то окончательно разочаровываются. В ком-то любимом. В самом близком.       Без слов, без сцены Гас снял с себя пожарную форму. Просто выкинул. Просто больше нечего спасать. В последний раз посмотрел на Берна. Хотел поймать взгляд. Зачем — сам не знал. Может, надеялся, что это всё не по-настоящему. Но Берн даже не повернулся. Тогда Гас ушёл. Молча. Даже руки марать не стал. А ведь очень хотел.       Толпа не заметила, как Гас ушёл. А Берн — да. И почему-то это придало ему ещё больше сил. За день он потерял двоих. Гас был последним, кто имел значение. Единственным в этом цирке уродов с сердцем. Теперь — всё. Терять нечего. Жалеть некого. Можно идти до конца.       Остальные, может, и ушли бы, но личные удары выбили их из равновесия. Они начали оживать. Кто-то моргнул, кто-то повёл плечом, будто сдерживал тик. Артур всё ещё сжимал кулаки, но не двигался. Гюнтер сцепил руки за спиной. В толпе стало тише, но не спокойнее — наоборот. Это была тишина на грани вспышки. Но они слушали. Ещё слушали.       Наступила кульминация последнего триумфа Берна Хагена. Ухмылка исчезла. Лицо — камень. Взгляд — хищный, тяжёлый. Голос — глухой, грудной. Настоящий голос Берна.       Он больше не играл. Добивал. Убивал.       — Я долго думал, как всё провернуть. По красоте. И тут — Нора. Снова приползла. Раскисла после перевода девка, бегает теперь: «Берн, не умирай», «Берн, вернись». А я уже слушать заебался. Голова гудела да и утомила меня Нора за два года, — Берн устало закатил глаза. — Даже пригрозил ей тогда, когда к стенке прижал. Ну, вы видели, — кивнул в сторону «свидетелей казни». — А она всё равно: «люблю тебя, верю, спасу», — голос стал карикатурно писклявый. — И тут я смотрю — вы. Звёзды, как говорится, сошлись. Два зайца. Её — нахуй. Вас — на смех.       Спектакль подходил к концу. Остались финальные аккорды.       — И как я и думал… вы — мрази. В парадной единорожьей обёртке, — Берн облегчённо выдохнул, вынося приговор. — Вам похуй, как у нас было на самом деле. А теперь знаете. — Он вздёрнул подбородок, с издёвкой усмехнулся. — Как вам, кстати, это прекрасное чувство? Нравится?       И, смакуя, с наигранным нисхождением к своим жертвам, Берн выдавил из себя:       — Не грустите, парни. Я ведь тоже, судя по всему, для вас мразь. И тоже, наверное, конченная. Но, в отличие от вас, я хотя бы не делаю вид, что чист.       Он снова ухмыльнулся. Легко. Почти по-дружески. И спокойно посмотрел каждому в глаза:       — А вы жрёте чужую гниль с наслаждением. Потом высираете. Потом облизываете. Потом — снова жрёте. Круговорот мразот в природе. Хоть в энциклопедию записывай.

Занавес.

      Хаос по имени Берн Хаген не просто эффектно сгорел. Он взорвался, прихватив с собой на тот свет с собой всё, что стояло рядом. По мощности — почти взрыв Колоссального титана. Берн сейчас был рад только одному: Гас вовремя ушёл и его не зацепило.       Берн глянул на отцовские часы: до ужина — десять минут. Отлично. Вот и время убил. Заодно себя ещё. Уже неважно. Главное — на ужин успеть.       — Ладно, мусор, от которого всё ещё пахнет духами, мне пора, — он лениво вытер ладони о штаны и махнул рукой. — Сегодня гороховый суп. А я жрать хочу.       Развернулся и… столкнулся лицом к лицу с Дитером. Тот не отступил. Просто стоял. Ровно, холодно. В глазах — ни капли сомнения. Берн выждал пару секунд, молча. Повернулся — и наткнулся Марен. Тот стоял чуть боком, будто невзначай, но и не думал отходить. Берн повёл взглядом по кругу. Артур уже сделал шаг вперёд. Теперь его никто не сдерживал.       Толпа замыкалась. Медленно. Молчаливо. Но неумолимо. Только они не выглядели как судьи. Скорее — как стая, которую загнали в угол, обнажили, лишили статуса. И теперь надо было рвать, чтобы вернуть себе власть.       — Пацаны, вы ещё поболтать хотите? — спросил Берн, не меняясь в лице. — Я — пас. Гороховый суп на ужин. Пропустить никак не могу.       Но человеческое кольцо вокруг Берна продолжало сжиматься, не давая ему ни малейшего шанса выбраться отсюда живым. Похоже, он обладал даром провидца, когда сказал Леви, что на ужине появится с парочкой заслуженных синяков. Хотя… парочкой тут даже не пахло. Кажется, от него сегодня останется один сплошной, охуенно заслуженный синяк. Ну наконец-то. Проснулись.       Нахера он два акта старался, только спрашивается. Можно же было сразу с порога влететь и заявить: «вы — суки последние, идите нахуй». Берн с грустью подумал: не повезло ему с аудиторией на последнем спектакле. И вообще — никто нынче не ценит настоящее искусство. Даже он, заморыш деревенский, любит театр, а они — нет. Никакой тяги к культуре. Быдло, что с них взять. А ещё в столице служат — по блату, сто процентов.       — У-у-у, — протянул он с ленивым прищуром, оглядывая всех. — Серьёзно? Пятеро на одного?       Берну не было страшно. Даже если бы тут стояло двадцать человек. Пятьдесят. Сто. Тысяча. Миллион. Он больше не тот мальчик, который от страха потерял голос в вонючем, старом сарае. Он, наконец, вернул себе то, что у него нагло украли промозглым, осенним утром.       Берн с самого начала знал, что шёл на распятие. Петля, бритва, пуля и даже передоз — хуйня собачья, решил он. Это не достойно самого Берна Хагена. Мизинца не стоит. А вот это… Да. Идеально. И, раз уж потенциальная смерть пришла, пусть хотя бы услышит, как её посылают. Нахуй, разумеется. Два раза в жизни Берн уже не успел — да и нужных слов ещё тогда не знал. Так что сейчас шанс проебать нельзя.       — Вы не только мрази конченные, — продолжил он, — но ещё и шавки трусливые? Может, вам и поссать надо только хором ходить?       И вдруг Берн медленно, с самодовольной ухмылкой, перевёл взгляд на новенького сопляка. Как хищник, заметивший жертву. Просто вспомнил, что задолжал ему контрольный выстрел в голову за изначальный борзометр:       — А ты там на стрёме стоишь, пока старшие струёй брызжут? Хер подстраховываешь, да? Или дрочишь в унисон? А потом пальцы обсасываешь, чтобы ни одна капля не пропала — знаешь же, что у тебя в организме дефицит белка. Угадал?       Глаза безымянной жертвы взрыва вспыхнули, ноздри раздулись. Видимо, настолько впечатлился. Аж гордость за себя берёт. Но в ответ — тишина. Только тяжёлое, сбивчивое дыхание и сжатые кулаки. Берна утомило это хождение вокруг да около.       — Предупреждаю сразу, — с оскалом произнес он. — Буду сопротивляться.       — Ну попробуй, — раздалось справа. Ровно. Холодно. Почти равнодушно.       Берн повернулся. Артур. Выглядел, как бык перед красной тряпкой.       — Какой великодушный жест, Артур, — сказал Берн с такой интонацией, будто действительно благодарил. — Ну, раз ты сам позволил…       Провел языком по зубам. Прищурился.       Прицелился.       И… смачно, с особым удовольствием плюнул прямо в эмблему с единорогом Артуру.       Секунда — и всё сорвалось. Один схватил Берна за шиворот, другой — за рукав. Ткнули, потянули, каждый в свою сторону. Пальто натянулось до хруста.       — Форма новая, уроды! — возмутился Берн, как будто это и правда было сейчас важнее всего. — Ей неделя, блять!       Один рявкнул, другой зарычал — и понеслось.       Кто-то поддал сзади ногой, чтобы повалить его на землю и начать избивать — Берн дёрнулся, но устоял. Рука соскользнула с плеча, кулак врезался не туда. Кто-то ударил в ответ — не туда, не того. Пошла цепная реакция.       Дитер пнул наугад — попал в Марена. Марен локтём — в Дитера. Тот отлетел в Артура. Вспыльчивый Артур взбесился. Накатили все разом. Теперь они пытались избить не только Берна. Кажется, и друг друга тоже. Именно так выглядела драка не просто солдат, а специально отобранных Доком. Лучших. Гордость столицы. Идеальные, элитные полицейские.       Все слилось в одну бешеную, рваную массу. Лица терялись. Форма расползалась. Остались только зелёные единороги. И где-то, уже внизу, на асфальте — один силуэт с крыльями свободы.       — СТОЯТЬ!       Кто-то резко врезался в толпу, плечом — в одного, локтем — в другого. Один из солдат схватил его — получил удар в грудь. Крепкая рука вцепилась в ворот Берна. Толпа сопротивлялась, не хотела отпускать свою жертву. Но его всё-таки выдернули. Резко. Жёстко. Буквально с того света.       Он споткнулся, но устоял. Рыжие волосы взъерошены. Вид помятый. Руки дрожали. Рёбра, позвоночник, грудь — ноют так, что больно дышать. Пальцы ног отбиты. В глазах двоится — по голове тоже досталось. Его часы, которые были дороги как память, разбиты.       Только оказавшись на свободе, Берн почувствовал во рту металл. Провёл пальцами по губе — разбита, как и часы. Сплюнул. Смачно. На этот раз — с кровью.       Он поднял взгляд на спасителя. Узнал. И сразу выругался сквозь зубы. Нахмурился. Сжал губы. Скрестил руки и отвернулся. Теперь он выглядел, как обиженный щенок, которому не дали порезвиться со стаей кошек. Потому что его, как в старые добрые, снова держали за шкирку.       — Успокоились, блять, все, — тяжело выдохнул Гас, удерживая Берна за воротник, а вторую руку выставив вперёд барьером. Скользнул взглядом по Берну, быстро прикинул масштаб увечий — ссадины, кровь на губах, дрожащие пальцы. Стиснул зубы. — Просто заебись. Жених с приданным.       Кто-то снова дёрнулся вперед. Гас среагировал мгновенно: дёрнул своего щенка за спину, загораживая собой от расправы. Берн, конечно, когда-нибудь сдохнет. Но Гас решил, что не сегодня.       — Я сказал, успокоились, блять, — угрожающе, исподлобья глянул на Артура, который стоял ближе всех. — Вы чё… ахуели совсем? Пятеро на одного — вы ебанутые?!       Толпа молчала секунду. И взорвалась.       — Чё ты доебался?!       — Гас, ты уже ушёл, так и пиздуй отсюда! — выкрикнул Дитер, наваливаясь на него.       — Ты мне ещё поуказывай, где срать! — рявкнул Гас и оттолкнул его так, что тот едва не грохнулся.       — Эта мразь мне на форму харкнула!       — Могу тебе и в ебло спустить — только на этот раз не слюну!       — Хуила рыжая! — тявкнул безымянный, неожиданно набравшись смелости.       — Рот закрой, хуй с парада запасной, — лениво, с презрением отрезал Берн. Хмыкнул. Нашёл, с кем соревноваться в высокоточной словесной расправе.       — А ты чё, Гас, теперь у конопатого за мамку?! — не выдержал Марен.       Он понятия не имел, какую унизительную подлость сказал. Если бы знал — никогда бы не произнёс. Но Берн дёрнулся так резко, что Гас еле удержал его. Тот, честно говоря, сам с трудом сдержался, чтобы не прописать по лицу, но кто-то должен был остаться вменяемым. Хоть внешне. Фразу он, впрочем, запомнил. На будущее.       Берн не мог вырваться из крепкой хватки Гаса, как бы ни старался, поэтому просто набрал в рот слюны с кровью и смачно плюнул в Марена. Глазомер у Берна был идеальный — особенно что касается плевков, даже если двоилось. Попал. Тот кинулся, но Гас оттолкнул и его.       — Ты труп, уе…       — ЕБАЛЬНИКИ ЗАКРЫЛИ ВСЕ, НАХУЙ! — заорал Гас, отпихивая ближайших и вжимая Берна себе за спину ещё сильнее.       И только тогда повисла глухая тишина, нарушаемая только тяжёлым, сбивчивым дыханием и шелестом листьев от порыва осеннего ветра.       Гас огляделся по сторонам — вокруг толком никого не было, так что за потасовку выговоров никому не влепят. Похоже, он единственный, кто вообще подумал о последствиях.       — Я сам с ним разберусь, — сипло сказал он, срываясь на хрип.       — Нихуя! — в унисон заорала толпа.       — ХУЯ! — перекрыл их Гас, у которого уже просто сдали нервы. Он вцепился в Берна и волоком потащил его прочь, не обращая внимания на возмущённые крики. Он чувствовал: ещё чуть-чуть — и врежет сам. Просто от злости, усталости и бессилия. А потом будет жалеть. Или не будет. Какая, к хуям, уже разница. — Я сказал: я сам!       Гас был авторитетом и одним из первых на получение офицерского звания. Его послушались. Пока. Но толпа не разошлась. Они стояли. Переводили дух. Курили. И ждали, когда жертву вернут, чтобы распять. Уже по-настоящему.       Берн не особо сопротивлялся. Он был физически вымотан. Гас отвёл его на безопасное расстояние — туда, где их всё ещё было видно, но слова уже терялись в шуме. И туда, где бил ровный свет уличного фонаря. Там он резко дёрнул Берна и поставил перед собой, прикрывая его спиной от взглядов. — В глаза посмотри мне, — уже не сдерживая гнева, приказал Гас. — Ещё чё сделать? — огрызнулся Берн, нарочно громко, старательно избегая его взгляда. — Может, горловой отсос? — Он качнул головой, как будто смеялся. Но смеха не было. Только отчаянный вызов и спрятанная паника. — Я не пидор, Гас. Купи себе шлюху.       Тот не повёлся. Не отшатнулся, не дал ему победу в этой дешёвой провокации. Просто резко дернул на себя, как тряпичную куклу. Берн заскрипел зубами, но не повернулся. Упрямо смотрел в сторону до последнего.       — В глаза, Берн, — медленно выдохнул Гас. — Посмотри. Мне.       Когда Гас уходил, он мечтал оглохнуть. В голове вихрем неслись воспоминания за девять лет: от самых ярких до бытовых, которые, казалось, были давно забыты.       Он думал: в какой момент всё сломалось? Когда тот, кто всю жизнь только показывал зубы, вдруг стал тем, кто грызёт до кости? Еще и улыбается, как маньяк. Не пожалел ни Нору, ни его.       А может, он просто всегда таким был? Столица, Нора, деньги и даже наркотики — всё это просто отмазки, которые он сам себе выдумал? И всё это — благодатная почва для настоящего Берна? А может, шесть лет он пытался лепить не Берна, а просто делал его под себя? Второго Гаса Кель…       — Гас, ты спишь?       — Нет. Уснуть не могу.       — Я тут две недели думал. Только не смейся, ладно?       — Ладно.       — Нет. Обещай, что не будешь.       — Обещаю.       — Клянись.       — Клянусь.       — Отдай мне своё имя.       — Ч-чего?       — Ну…чтобы я был Гасом.       — А я? Я тогда кем буду?..       — Тоже Гасом. И я буду Гасом. Мы оба будем Гасами. Только не отговаривай — я всё решил. Сам.       — Но… мы же уже полгода здесь учимся. Тебя все знают как Берна. Это странно — имя менять.       — Знаю. Но я… я могу подождать. Когда вырасту — сразу поменяю. Я тебя просто… заранее решил предупредить. Сам решил.       — Подожди. А кто… а кто тогда Берном будет?       И в тот момент, когда Берна обступало человеческое кольцо, осознание ударило громом по Гасу. Берн позвал его не на спектакль. На казнь. Точнее — на публичное самоубийство.       — Никто.       Берн сдался, потому что не мог больше выносить этой пытки. Выдавил из последних сил привычную ухмылку, хотя прекрасно осознавал, что это не поможет. Он медленно поднял взгляд на Гаса, пытаясь сохранять самоуверенный вид. Но губы всё равно дрожали. А в ясно-голубых глазах больше не было неба. Там вообще ничего не было — только пугающая, почти мёртвая пустота.       — Это Нора тебя трахала? — первое, что спросил Гас. — Два года, да?       Берн молчал, словно если сказать «да», то всё рухнет. Только вот что рухнет — уже не было ясно. Он опустил глаза. Скулы ходили ходуном.       Гас понял, что Берн не признается в этом вслух, поэтому лишь коротко кивнул — как будто ответил за него. Лицо ненавистной Норы вспыхнуло перед ним, которую он давно, в мыслях, мечтал задушить. Но, в итоге, даже ни разу не подошёл к ней за два года. Из-за своей роли… молчаливого свидетеля.       Гас резко облизнул губы и пошёл дальше:       — А сегодня? Она тебя нахер послала окончательно, а ты сорвался и унизил её, да? Верно понял схему?       Берн продолжал упрямо молчать.       — Отвечай. Быстро. Иначе я уйду сейчас.       — Да.       И только тогда Гас облегчённо выдохнул, прикрывая глаза. Ярость отступила и… захлестнула его ещё сильнее. Он схватил Берна за пальто обеими руками и резко притянул к себе.       — Тогда… ты чё творишь, долбоёб?! — прошипел он сквозь зубы. — Извиниться по-человечески — не судьба, да?! Это простое решение не влезло в твою черепушку?!       Берн дышал часто, поверхностно. Ноздри дрожали, будто он задыхался. Но не от страха — от того, что его видят.       — А. Тебе теперь никто не подаст руку. Б. Для них ты — подонок. Почти психопат. В. Тебя теперь караулить будут, чтобы отпиздить. Г. Ты сам им развязал руки на это. Д. Даже я это уже не исправлю.       Берн выглядел как зверь в ловушке. Плечи медленно оседали, будто он сжимался под весом каждого слова.       — А меня? Меня зачем позвал? — не унимался Гас, тряся за ворот пальто. Его глаза горели гневом. И болью. — Что, думал, я буду аплодировать? Или ты хотел, чтоб я тебя первый начал линчевать?!       — Ты сам невовремя появился! — окрысился Берн, неожиданно начавший защищаться. — Я бы и без тебя пошёл!       — Да что ты говоришь? — передразнил его Гас с наигранным удивлением и прищурился. — «Невовремя появился», блять?       Он склонился к нему так близко, что носы соприкоснулись. Взгляд мёртвой хваткой вцепился в его глаза.       — Если бы я не появился — наша следующая встреча могла быть в морге, — тон его голоса никогда в жизни не был таким серьёзным. — И вот это был бы «настоящий перфоманс на двоих», где зритель был бы один, ты хоть понимаешь это, мудак?       — Гас, ты долго там ещё кота за яйца тянуть будешь?! — раздалось сзади.       — Ты мне ещё таймер поставь, — взорвался он, оборачиваясь. — И на мушку вздёрни! Не хочешь ждать — так и пиздуй отсюда!       — Может тебе просто помощь нужна? Только свистни!       — Хочешь помогать? — Гас развернулся всем корпусом. — В больничку иди! Утки выноси. И мой. Я сам. Сам, блять! Понятно?!       Он снова повернулся к Берну. А тот уже стоял ровно, прямо. Как ни в чём не бывало. Просто вспомнил, где и при каких обстоятельствах они разговаривают.       — Я же тебе сказал: я с Леви говорил сегодня, еле тебя выгородил. И после твоей выходки я больше ничего не…       — Да пи́зди уже быстрее, идиот, — перебил его Берн. — На тебя смотрят. Не поймут и не простят — самому себе могилу роешь.       Гас опешил, рот приоткрылся.       — Только бей не по лицу, — тихо попросил Берн. — Во-первых, у меня, по-моему, лёгкий сотряс, а во-вторых… правильней по яйцам, думаю, — он замолчал на секунду, размышляя, а потом, без тени иронии, поинтересовался:       — Как думаешь, я прав? Обычно в таких же ситуациях… правильней по яйцам, да?       Гас не ответил, потому что ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать, какую ахинею несет Берн.       — Серьёзно? — наконец сказал он, осматривая помятого Берна с головы до ног. — Тебя сейчас волнует… моя репутация? А то, что я тебе твоё «прекрасное» будущее расписал по пунктам, для тебя это — так? Хуйня? Пустой звук?       — Ну да, — ответил Берн таким тоном, словно Гас был пятилетним ребёнком, которому надо объяснять очевидные вещи. — Если ты ещё не понял, я — конченный подонок, Гас. Для всех вокруг. Мне-то уже нечего терять. Я проебал всё, что у меня было: Нору, цели, мечты, планы, место в обществе и в жизни, — пальцы не прекращали загибаться. — Тебя. Себя. Сам проебал. И, получается, что сейчас я — пустое место. Меня как личности больше нет, Гас. А, может, никогда и не было. Не знаю. Я не думал об этом. Так что… ты правда думаешь, что у этого тела, — он резко махнул руками, показывая на себя, — есть… хоть какое-либо будущее, кроме как сдохнуть: либо от Леви, либо от титана, либо от этих пидорасов?..       Берн сделал паузу, а затем продолжил тем же ровным, но отстранённым голосом:       — А тебе есть что терять. Поэтому реально: хватит кота за яйца тянуть. Бей. Хоть куда-нибудь, только не по лицу, пожалуйста. Иначе я до казармы не дойду, а хотелось бы. Хочу отдохнуть, если честно, Гас. А то я сегодня рано встал и пять часов листья убирал. Пораньше лечь даже можно, — всерьёз задумался он, нахмурившись. — И, может, весь день завтра спать. Хотя нет. Во-первых, по уставу не положено. А во-вторых, надо в больничку заглянуть. Спасибо, что напомнил.       Берн не давил на жалость, не играл роль. Он не делал ничего. Берн просто… смертельно устал. От всего и от всех. Но в особенности от этого дня. И самое ужасное сейчас было для него — на ужин теперь точно не успеет. А он и правда жрать очень хотел. Придётся ложиться спать голодным.       А Гас молчал. Просто смотрел и постепенно цепенел — от того, что сейчас слышит.       — Да блять, — прошипел Берн, начиная злиться. — Тебе чё и правда за это отсосать надо, долбоёб принципиальный?! — Он «оценил» глазами Гаса, нарочно облизнул губы и быстро закивал:       — Ну… если другого выхода нет тебя заставить — так уж и быть. Согласен. Можешь воспользоваться случаем. Или ртом. Или мной — похуй. Вдруг тебе давно никто не сосал? Напряжение надо снимать периодически, Гас. Это полезно для организма.       Взгляд Берна теперь был прикован к пуговицам на форме Гаса. Голос странный, непохожий на его собственный:       — Правда, навыков у меня в таких делах нет, но я могу научиться ради этого. Не прямо сейчас — у меня точно сотряс. Да и люди пиздюлей ждут, а не минет, — Берн мрачно хмыкнул, представляя эту картину. — Странно это будет выглядеть, да, Гас? А если у них встанет? Мой рот — не общественное достояние. Он только мой. Я не буду никому из них сосать. И вообще — я не пидор.       Он с иронией предложил «сделку»:       — Запишешь меня в должники, ладно? Когда у меня голова перестанет звенеть. Лет через… — прикинул он в голове, прищурившись. — Десять верну, если не сдохну. Не раньше. Придётся тебе подождать, Гас.       И вдруг… в мягких, спокойных глазах Гаса промелькнул влажный блеск. Потому что он больше ничего не видел в глазах друга. Ничего. Они были мёртвыми. И сам он был мёртв. И Гас понял: он тоже к этому за два года приложил руку.       — Тогда я буду Берном.       — Чего?       — Имя Берн мне нравится больше, чем Гас. И, раз ты сам от него отказываешься — я его забираю.       — Ты поклялся не смеяться надо мной. А ты смеёшься.       — Я не смеюсь над тобой. Никогда не смеялся. Просто… твоё имя мне всегда нравилось больше, чем моё. Так что, раз ты его выбросил — я подберу. А ты бери Гаса, если хочешь.       — Я не буду тебя бить, — стальным голосом сказал Гас, ставя точку в этом вопросе.       — Знаешь, Гас, ты из-за своих принципов подохнешь раньше, чем я.       — Если ты считаешь себя пустым местом, то… — голос у него был хриплый, вымотанный, но почти нежный. — И я им буду. Вдвоём будем. Хочешь?       Берн от неожиданности вскинул брови и посмотрел на Гаса так, как, может быть, не смотрел никогда ни на кого. Удивлённо. Почти по-детски. Сжал губы — резко, до белизны. Ясно-голубые глаза стали прекрасными, как небо. И… чуть не расплакался.       Его вдруг охватило странное чувство: словно он вернулся из очень долгого, тяжёлого путешествия. Вернулся… домой. Правда, не надолго. Всего на минуту. Потому что сейчас ему всё равно надо было уйти. Закончить этот сраный спектакль с этими сраными зрителями.       И он понял, что если сейчас не скажет, то уже никогда этого не сделает.       — Ты… ты — лучшее, что есть в моей жизни, Гас. Извини, что… вычеркнул тебя на три года. Так что… — Берн опустил голову, как перед казнью, и прошептал:       — Спасибо, что ты есть.       Берн моргнул. Лицо за секунду стало прежним — дерзким, нахальным, кривым. Он свёл брови и выдавил из себя самую отвратительную ухмылку, на которую был способен. Ведущий и единственный актер вышел после спектакля на бис. Из последних сил, правда.       — Чё, руки об мою мерзкую рожу марать не хочешь? — выкрикнул он. — Может, хотя бы толкнёшь ради приличия или так и будешь пытаться вправить мозги, моралист сраный?! — Он резко скинул руки Гаса со своего пальто — с силой, яростно, будто с себя кожу срывал. — Ну хоть дослушивать не стал — поздравляю, ты из лицемерных мразей исключён. Можешь памятник себе поставить. А я потом на нём свой белоснежный автограф оставлю. Я тебе обещаю.       И тут Берн тихо и очень мягко сказал:       — Извини, сейчас сильно толкну — ты не оставил мне выбора своими принципами.       И действительно толкнул. Пошёл в противоположную сторону, зная, что Гас никого к нему не подпустит. И в душе поблагодарил его за это.       — Ну… тогда нет.       — Что «нет»?       — Я оставляю себе Берна. Это моё имя. А ты оставайся Гасом. Я… так решил. Сам.       И вот случилось то, о чем Гас сегодня сам с усмешкой пошутил, не подозревая, насколько окажется прав. Берн вскинул руки, показал средние пальцы и, не оборачиваясь, крикнул:       — Нахуй пошли, лицемерные святоши! Я вас в рот всех ебал! И раком тоже!       Гас смотрел ему вслед и сдержанно улыбался. Если бы ему ещё неделю назад сказали бы, что Берн своими руками уничтожит вхлам себя перед всеми и втопчёт в говно — он бы не поверил. Хотя… может, это просто он не успел все замки вскрыть на сложном сейфе Берна Хагена?       Может, между ними была больная, покалеченная связь. Настоящая зависимость друг от друга. А, может, самая крепкая дружба из всех возможных. Гас не знал.       — С хуя ли ты его отпустил? — раздалось сбоку, выбивший Гаса из своих мыслей.       Марен вдруг схватил его за ворот пальто — несильно, но крепко. Он что-то начал выговаривать с упрёком, а у Гаса округлились глаза. Не от страха. От искреннего ахуя. Он не слышал слов — только стоял и смотрел на сжатые пальцы Марена на своей одежде. Потом отвёл взгляд вбок, устало выдохнул, выждал пару секунд и… кулаком заехал ему по лицу.       — Это за «мамку», — спокойно сказал Гас, встряхивая рукой. — Я тогда занят был.       Это была ответка не за себя. А за самую болевую точку Берна, о которой знал только он.       Толпа всё ещё жаждала крови. А раз участник сменился, теперь «отдуваться» пришлось Гасу. Человеческое, уже потрёпанное кольцо снова начало сжиматься — уже вокруг него. Гас осмотрел всех. Медленно. И абсолютно спокойно.       — Чё получается, Гас, — бросил Артур, сжимая челюсти, — нас пиздить можешь, а своего конопатого мудака — нет? Духу не хватило?       — Еще и защищаешь суку, — скривился Дитер.       — Марен лично меня оскорбил — за это и получил.       — Ты, блять, своими ушами слышал всю хуйню, которую этот мудила нёс, — подключился кто-то ещё.       — Слышал, — кивнул Гас. — Поэтому и ушёл, если вы не заметили.       Артур подошёл вплотную к нему. Его глаза угрожающе сверкали.       — В этот раз ты влез, — хрипло сказал он. — А в следующий не успеешь, Кельнер. Обещаю.       — Как скажешь, — ледяным тоном ответил Гас, не отводя взгляда. — Только перед тем, как в следующий раз полезешь, Артур, один простой вопрос себе задай: ты его бьёшь за то, что он девушку, которая любила его, смешал с дерьмом при всех? Или за то, что он тебя лицемерной мразью назвал и на форму харкнул?       Они не моргали. Просто смотрели друг другу в глаза. Гас понимал, что Берн отдал последнее, чтобы его сраная репутация среди этих… «товарищей» не пошатнулась, поэтому продолжил, не выбиваясь из игры:       — Я его не оправдываю — он подонок конченный, которому, по-хорошему, и правда пару раз прописать надо, — он мотнул головой, сжимая челюсти. — Но вы набросились не тогда, когда он про бесплатные дырки с автографами вещал. Стояли с открытыми ртами, будто хуёв ждали. — Гас оглядел каждого. — И белоснежной краски. А как речь про вас пошла — так сразу, без раздумий, накинулись. Толпой, блять.       — А сам-то чем лучше, Гас? — сказал Гюнтер, вскидывая брови.       — В белом пальто хочешь остаться? — продолжил Марен, держась за скулу, которая болела. — Хуй там. Ты молчал.       — Я же говорю, я ушёл, — хладнокровно ответил Гас на претензию. — Не поверите, иногда этого достаточно, чтобы высказать своё мнение и не замарать руки. Особенно, когда мы в форме. И живём по уставу.       Он сплюнул себе под ноги, развернулся и пошел прочь. Вдруг остановился и ухмыльнулся: просто его хорошие мозги придумали, как исправить пункт «В».       — Хоть синяк лишний на нём увижу — мне даже не нужно знать, кто ударил: вы или те, кому растреплете, — Гас провёл пальцем по каждому. — Я любого выберу из вас пятерых на свой вкус и в крысу сдам Командующему Разведкорпуса. За нападение на её подчинённого. Всем понятно?

24

      Берн не помнил, как он дошёл до казарм. На ужин не успел. Разбитые отцовские часы выкинул по дороге — не хотел их больше носить. Он долго стоял в душе, смывая с себя грязь и кровь. Осматривал синяки. Потом вышел на свежий воздух и сел на одну из лавочек. Уставился вверх на тёмное небо.       Берн переваривал сегодняшний день. Или вообще — всю свою жизнь. Всё, что когда-то считал важным: цели, смыслы, обещания. Почему-то вспомнил Муху, и сердце тоскливо защемило. Посмотрел под ноги и представил, как она лежит рядом с ним, как в детстве, свернувшись калачиком. И вдруг шмыгнул носом и раздражённо вытер слезу тыльной стороной ладони. И ещё одну. И ещё несколько.       — Как твои дела, новичок? — внезапно раздалось сбоку.       Берн вздрогнул. Он настолько утонул в себе, что даже не заметил, как рядом оказалась Саша. Он перевёл взгляд — перед ним стоял Конни.       — Плохо, — глухо ответил Берн.       У него больше не было сил ни на что — от Берна Хагена осталось только сухое, выжженное поле, посыпанное пеплом.       Саша с Конни переглянулись. Они заметили и мокрое лицо Берна, и разбитую губу, но ничего не спросили. Конни мыском ботинка чертил странные фигуры на земле, а Саша за этим наблюдала. Все молчали.       — Саша, — голос Берна таким тихим, что даже в тишине его было почти не расслышать. — Как тебе гороховый суп? Вкусный был?       И, немного погодя, уточнил:       — Я просто ужин сегодня пропустил. Так вышло.       — Да, вкусный, — мечтательно ответила Саша. И вдруг, с какой-то почти детской обидой:       — Жаль, что мало.       — Да тебе всегда мало, хоть сто мисок перед тобой поставь, — вздохнул Конни.       — Я, кстати, тоже люблю гороховый суп. — Берн кивнул куда-то в пустоту. Чуть отвернулся, закрывая лицо в темноте. Голос задрожал, поэтому он с усилием сглотнул. — Он мой любимый, вообще-то. С детства.       Берн замолчал. Он не смотрел ни на Сашу, ни на Конни. В голове было пусто.       — Хочешь… треть картошки? — внезапно спросила Саша, пересиливая себя.       Конни шикнул на неё, выразительно сверкнув глазами. Блаус недовольно сжала губы.       — То есть… половинку?       На этот раз Конни ткнул её ногу своим сапогом.       — Я хотела сказать… просто картошку, — Саша медленно протянула её. — Ещё теплая.       Берн уставился на картошку и встал в ступор. Он перевёл взгляд на Сашу. Та слегка улыбнулась, но с таким видом, словно надеялась, что Берн откажется. Но он взял картошку. Покрутил в руках. Над выжженным, сухим полем сгустились тучи. Упала первая капля. Ещё одна. И ещё.       — Спасибо, — отстранённо сказал Берн. Он помедлил.       Кто один ест, тот и по жизни один идёт.       Отломил треть картошки и молча отдал Конни. Вторую треть довольной Саше. И себе оставил только треть.       — Приятного аппетита.       Все втроем принялись уплетать картошку. Саша снова начала раздражающе чавкать. Берн не выдержал и сказал:       — Саша, можно тебя попросить?       — О чём?       — Можешь не чавкать так старательно?       — А тебе не нравится, что я чавкаю? — обиженно пискнула Саша.       — Никому не нравится, когда чавкают, — встрял Конни. — Мы просто тебя терпим.       — Ты себе рано или поздно язык откусишь, — Берн посмотрел на Сашу и устало вздохнул, признавая очевидное. — А, как я понял — это худшее, что может случиться в твоей жизни.       Конни прыснул. Саша потупила взгляд. А Берн тихо пробормотал:       — Спасибо ещё раз.