О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

13

      — Ханджи, не хочу, чтобы разведка ассоциировалась с тюрьмой или ссылкой, но тебе не кажется…       — Кажется, Найл, — мягко перебила она его. — Если учитывать все обстоятельства, это твоё лучшее решение.       — И что этот… — Док запнулся, подбирая приличное слово. — Идиот будет у тебя делать?       — Как что? — Ханджи искренне удивилась. — Посвятит своё сердце человечеству, а не тёплому столичному стулу.       Она виновато пожала плечами.       — Извини.       Найл усмехнулся, пряча руки в карманы пальто.       — Да это я должен перед тобой извиняться за этого щенка, — он шумно выдохнул, подавляя накатившую злость. — А ведь по всем боевым навыкам Хаген отличный солдат. Почти идеальный. Именно поэтому он и сидит… сидел на этом стуле. Всех столичных лично отбираю я.       — Значит, это почти идеальный подарок разведке. Спасибо, Найл.       План Ханджи сработал. Но не тот, что она озвучила Гасу и Берну. Новый она придумала позже, глубокой ночью, когда злиться уже не было сил.       Ханджи разрывало между сердцем и долгом. Она спрашивала себя: как бы поступил Эрвин? Воздал бы по заслугам сопляку за все его слова? Или, несмотря ни на что, правильно использовал бы ценный ресурс ради Разведкорпуса и будущего человечества?       Эрвин всегда говорил, что выбор надо делать без сожалений. А она хотела быть, как он. Да и Леви, например, сам попал в разведку… Не по доброй воле. Но ведь остался. И стал тем, кем стал.       Долг победил. Как всегда.       Ханджи, возможно, немного поспешила с выводами. Найл Док устроил бы показательную казнь где угодно — но только не в столице. И когда угодно — но только не сейчас. Слишком много шума. Слишком много неудобных вопросов. И слишком много людей, готовых такие вопросы задавать.       Тихий, «добровольный» перевод в разведку оказался выгоден всем:       Док сохранил репутацию столичной полиции в сложное время.       Ханджи — получила отличного по всем боевым показателям новобранца.       Берн — избежал тюрьмы и трибунала.       Леви — ничего не узнает. Иначе показательная казнь — жестокая, быстрая и крайне эффективная — точно произойдёт. И Ханджи, и Найл это понимали.       А чтобы этот «почти идеальный» солдат не воспринял всё как ссылку на убой и не устроил бунт, пришлось смягчить историю.       Наркотики? Осталась всего одна порция. А не десять, как на самом деле. Нападение на офицера? Не было. Синяки на его теле, потому что они с Гасом пытались его успокоить. А ссадина на лбу у Ханджи — всего лишь нелепое совпадение.       Когда Берн услышал эту новую, тщательно приглаженную версию событий, он понял: выбора нет. Либо эта история — и шанс спасти свою шкуру и семью от позора. Либо суд. Клеймо. Тюрьма. А может, и что хуже. Поэтому перед Доком он признал всё. Без вопросов и без лишних слов.       А Гас просто кивнул пару раз. Не потому, что не хотел помочь Берну, а потому что знал — это лучший расклад для его… бывшего друга. Он не злился на Берна. Просто устал от него. Но в душе Гас был рад, что всё «обошлось». И для него, и для Берна.       Аккерман, конечно, был слишком опасным противником. Перехитрить его — почти невозможно. Но Ханджи Зое была азартной. И очень умной.       Берн даже под пытками не скажет Леви в глаза, что называл его «цепным псом» и «угрюмым карликом из крысиной помойки». А её с Доком пытать силой он не станет.       Гас — самое слабое звено в этой рискованной шахматной партии. Но в официальной истории его не было. Ни имени, ни присутствия. Единственное, что попросила за это Ханджи — сказать своим товарищам по конвою, чтобы те вообще забыли о том, что она искала их обоих. В ту самую ночь.       Осталось только отшлифовать детали. Сущая ерунда.       Новый Командующий Разведкорпуса одним выстрелом убила сразу трёх зайцев. Наказала Берна и заставила быть благодарной ей за это. Пополнила поредевшие ряды разведки «почти идеальным» солдатом. И защитила Леви от всей той грязи, которую ему не нужно знать.       И правда. Ханджи Зое была гением. Уставшим, измученным. Но гением.       — Командующий, — мрачно произнёс Берн, сидя на диване. — Док и так засунул меня в вашу разведку. Какой смысл лично представлять меня Леви?       Ханджи тем временем разбиралась с бумагами, необходимыми для официального перевода в разведку — приказы, доклады, пояснительные. Личное дело Берна Хагена лежало рядом, нетронутое. Параллельно она прикидывала: Леви должен быть здесь через час-два. Чтобы потом не тратить время на поиски, Берна оставила рядом.       — Потому что я так захотела, — отрезала Ханджи, даже не посмотрев на него.       Берн стиснул зубы. Новая форма давила на плечи. Душила его. Жизнь была разрушена, не успев толком начаться.       Он ненавидел Ханджи. За холодный голос. За взгляд, в котором не было ни капли сомнения, слабости и сочувствия. Берн ненавидел её за всё.       И в то же время — боялся. Она представляла из себя чистый хаос. Тот, что жонглирует десятками хрупких стеклянных шаров и не роняет ни один. И Берн понятия не имел, как она это делает.       Но хуже было другое — то странное, глухое чувство, застрявшее где-то под рёбрами. Ханджи могла легко отдать его под трибунал. Или на растерзание Леви. Но она не сделала ни того, ни другого. Более того, спасла его семью от позора, который они вряд ли бы пережили. От этого Берна тошнило сильнее всего.       — А на первой же вылазке вы захотите, чтобы я пушечным мясом стал, да? — с кривой усмешкой бросил он, отводя взгляд. Глаза зацепились за рисунок на стене — один из эскизов Моблита.       Ханджи не сразу ответила. Она немного развернулась, опёршись локтём о спинку стула, и какое-то время просто смотрела на Берна.       — Интересное предположение, — спокойно сказала Зое.       Берн напрягся.       — В с-смысле?.. — его голос задрожал.       Ответа не последовало, и от её молчания становилось всё более не по себе.       — Я совру тебе, — наконец заговорила она, — если скажу, что в разведке не бывает таких ситуаций, когда приходится жертвовать собой прямо здесь и сейчас.       Ханджи подняла кружку с уже остывшим чаем, поднесла к губам, но не сделала глотка. А потом вдруг удивилась, что кружка вообще оказалась у неё в руках.       — Но никто из нас не считает таких солдат пушечным мясом, — голос был ровным, но отстранённым. Как будто говорила не с ним, а с кем-то другим. — На самом деле, — продолжила Ханджи после короткой паузы, — я думаю, что это самые ценные солдаты. Ценнее меня или Леви. Один такой человек стоит сотни выживших. Потому что, благодаря его жертве, мы можем идти дальше.       Берн молчал. Язвительный ответ вертелся на языке — и впервые не прозвучал. Просто… не захотел.       — Может, и так, Командующий, — тихо сказал он. — Но… какая им теперь разница, что лично вы или любой другой командир считает их ценными? Им уже всё равно — они мертвы.       Ханджи посмотрела в окно.       Осень в этом году выдалась на редкость ясной — почти без дождей и затяжной серости. Красно-жёлтые деревья вспыхивали на фоне яркого голубого неба. Притягивали взгляд. Завораживали.       Осень не знала, в каком аду живёт человечество. Ей было всё равно. Она продолжала быть красивой.       Перед глазами Ханджи начали проноситься лица — одно за другим. Их было так много, что, казалось, конца им не будет.       — Мертвы, говоришь?.. — задумчиво повторила она, не отводя взгляда от окна. На губах мелькнула насмешливая тень. И тут же исчезла. — А может, смерть в нашем случае — лучше, чем жизнь?       Неожиданный вопрос повис свинцом в воздухе.       — Возможно, розовый мир с разноцветными бабочками, о котором мы все мечтаем, и правда когда-нибудь наступит. — Она замерла, глядя в одну точку. — Но они уже там.       Ханджи опустила голову, пряча своё лицо от чужого человека. И вдруг поймала себя на мысли: она им завидует. Потому что тоже хочет — прямо сейчас — попасть в такой мир. Там, где не надо больше никого терять. Не надо думать, как пережить ещё один день. Не надо видеть этот ужас и жить в нём.       Но ей нельзя. Кому угодно — только не ей.       Берн, который задал этот вопрос только для того, чтобы прощупать почву своего будущего, затаил дыхание. И пристально смотрел на Ханджи.       Она сидела против солнца, её силуэт казался тёмным, а лицо — осунувшимся. Он ожидал насмешки или язвительного ответа. Но точно не исповеди.       Ханджи вдруг нахмурилась, резко выдохнула и снова принялась за бумаги.       — И ты правда думаешь, что я могу позволить себе роскошь — разбрасываться хорошими солдатами направо и налево? — голос снова стал обычным.       Берн не знал, что ответить. Грубить и дерзить больше не хотелось. Почему-то. В груди что-то неприятно сжалось, но он не стал с этим разбираться. Просто отвернулся, рассматривая комнату Ханджи.       — А зачем вам рисунки титанов на стенах? — спросил он, будто невзначай.       — Нравятся, — безразлично ответила Ханджи.       — Как титаны могут нравиться? — Берн был в искреннем недоумении. — Это же… противоестественно.       — Не знаю. Просто нравятся.       Ханджи замолчала, думая закончить разговор, но всё равно продолжила:       — Это не я рисовала, а Моблит — мой помощник. Он хороший художник, — она осеклась. Голос внезапно стал тише и почти потерялся в комнате. — Был.       Берн снова уловил изменение в её тоне. Возможно, стоило остановиться. Но он всё же осторожно спросил:       — И как он погиб?       Ханджи взяла в руки личное дело Хагена и открыла страницу с его аттестационными показателями кадетского училища.       — В Шиганшине, при взрыве Колоссального, — она произнесла это так, словно зачитывала сухие архивные данные. — Спас меня, толкнув в колодец. Так что я лишилась только глаза, а не жизни.       Берн не ответил. Вместо этого встал и подошёл к стене, чтобы поближе рассмотреть рисунки. На одном был особенно мерзкий титан: пучеглазый, похожий на ребёнка. Берн скривил губы и отвернулся.       — А что, и настолько страшные бывают?       — Бывают разные, — отозвалась Ханджи, не обращая никакого внимания на то, что он уже ходит по её комнате. — Бывают красивые. Бывают не очень. Как и все люди.       Берн закатил глаза — что-то между раздражением и неловкостью. Сел обратно на диван и скрестил руки на груди. Защитная поза, знакомая с детства.       — Слушай, Берн, — Ханджи перелистнула страницу в его личном деле. — Ты не просто вошёл в десятку лучших, ты был третьим на своём курсе. Значит, действительно сам попал в столицу?       — А вы надеялись, что через постель Дока, Командующий? — он усмехнулся. Старая добрая издёвка — в голосе, в лице, во всём.       — Только рукопашку завалил? — никак не отреагировала Ханджи.       — Да. Иначе был бы вторым.              Она кивнула. Сложила что-то в голове.       — А с семьёй у тебя что?       — В личном деле же написано. — Он указал пальцем папку, которая была перед ней. — Не поверите, прям на первой странице, Командующий.       — На бумаге может быть написано что угодно, — спокойно ответила Ханджи. — Я хочу услышать от тебя.       Берн замолчал, сжав челюсти. Затем цыкнул языком, выражая раздражение, но всё-таки заговорил:       — Родился в Торнфилде. Глухая деревня на севере стены Роза. Делать там нечего. — Голос стал равнодушным, словно он пересказывал чужую биографию, а не свою. — Не хотелось мне всю жизнь раком на грядках стоять. Или по лесам бегать за оленями. Вот и пошёл в полицию. Это был единственный нормальный способ вытащить себя из всего этого… всех этих грядок.       — Хотел сколотить себе состояние и статус получить?       — А кто не хочет? — он ответил так, как будто это была очевидная истина.       — Много кто, — грубо осадила Ханджи, порядком уставшая от его нахального поведения.       — Вообще не только это, — стушевался Берн.       — А что же? — с любопытством уточнила она.       Он выдержал паузу, а затем внезапно для неё выдал:       — Хотел перевезти бабушку с дедом в город. Жильё им купить здесь. Нечего им на старости лет тоже раком в этих… сраных грядках копаться.       — Перевёз? — спросила Ханджи без тени иронии.       Берн вскинул брови, а после его глаза резко вспыхнули от злости.       — Нет, — прошипел он.       — Как думаешь, им понравилось бы, что ты купил им дом на деньги преступников?       — А вы мне ещё до кучи хотите мораль прочитать, Командующий? — лениво бросил Берн. — Им не по двадцать лет, чтобы я эти же двадцать лет честно копил.       Ханджи чуть прищурилась. Некоторое время они молча смотрели на друг на друга, будто проверяли друг друга на прочность.       — Ясно, — первая сказала Ханджи. — Интересный ты… человек.       — Засчитаю как первый комплимент от нового начальства.       — А родители твои где?       — Там же всё написано. — Его голос стал ощутимо грубее.       — Да мне не бумага нужна. Я просто хочу узнать.       Берн долго и тяжело выдохнул через нос, а после атаковал её целой очередью из вопросов:       — Вы специально хотите, чтобы я это вслух сказал? Зачем?! Вам так понравилось издеваться надо мной просто за мои слова о Леви? Вы получаете от этого удовольствие и никак не можете остановиться? Я не ошибся, и вы — правда садистка?!       Ханджи не ожидала такой вспышки ярости. Но не отступила.       — В разведке невозможно быть замкнутым одиночкой. Люди должны знать, с кем идут рядом.       — А ваш сильнейший солдат человечества? — тут же огрызнулся Берн. — Разве он не такой?       — Леви — исключение из всех правил, — отрезала Ханджи и сверкнула взглядом.       Берн раздражённо фыркнул и снова отвернулся. На секунду замолчал. А потом выдавил сквозь зубы:       — Там всё написано, Командующий. Больше мне нечего добавить. И отстаньте от меня со своими садистскими вопросами. И уже без злости, почти шёпотом, добавил:       — Пожалуйста.       Ханджи перелистнула страницу. Скользнула взглядом по строчкам. И вдруг выражение её лица изменилось. Она поняла про Берна всё.       За годы службы она прочитала десятки трагичных биографий — несчастные случаи, болезни, убийства по пьяни, нападения зверей. Чего она только не видела. Но такое — впервые. Ханджи исподлобья посмотрела в его сторону. Прокашлялась. И глухо сказала:       — Извини.       Он даже не повернулся. Больше они не разговаривали.       — Кстати, забыла сказать. Постарайся вести себя как можно естественней. Это в твоих же интересах.       Берн кивнул. Коротко, почти незаметно. И не успел он даже выдохнуть, как дверь резко распахнулась.       — Че… — начал было Леви, но запнулся, когда увидел постороннего.       Ханджи тут же развернулась на знакомый голос. Увидев Леви, она ощутила странное чувство — будто вернулась домой после долгого, утомительного путешествия. И снова — то самое. Что-то тёплое разлилось под рёбрами, поднялось к груди. Как от чайника и лаванды. Ханджи попыталась подавить это. Не получилось.       — Рада тебя видеть! — она улыбнулась.       — Кто это? — он проигнорировал Ханджи. И даже не посмотрел на неё.       Берн вскочил. Спина — струна. Челюсти сжаты. Взгляд — прямо перед собой. Он отдал честь. Чётко, по уставу. Хорошо, что руки были сжаты в кулаки, иначе дрожь выдала бы его с головой.       — Берн Хаген, — отчеканил он, стараясь не дать голосу дрогнуть.       Ханджи чуть приподняла брови. Он был лучше, чем она ожидала.       А Берн не думал. Вообще. Вся его мозговая активность была занята одним: не выдать страха. Ни словом. Ни движением. Ни дыханием.       — Новобранец, — спокойно уточнила Ханджи.       Леви прищурился. Взгляд прошёл по Берну, как скальпель. Задержался. Пауза. Две секунды. Три. Затем он молча подошёл к дивану. Рухнул, словно он пришёл не в гости, а к себе домой — ведь так и было. Привычная боевая поза: нога на ногу, руки скрещены, спина расслаблена. Глаза ленивые, почти скучающие — как будто ему действительно плевать.       — Очень хочу услышать историю, как за два дня столичный полицейский внезапно решил оторвать задницу от своего очень нагретого места и примкнуть к нам.       — Ты удивишься, Леви, — без тени смущения ответила Ханджи.       — Обещаешь? — Голос был сухим, но в нём едва заметно мелькнул интерес.       Ханджи открыла рот, чтобы начать, но Леви был быстрее:       — Тогда пусть рассказывает.       Она позволила ему вести. Иногда, чтобы удержать контроль — приходится играть в подчинение.       — Я… — медленно начал Берн, стараясь говорить спокойно. — Устал от полиции, капитан. Думал, что буду приносить пользу, а в итоге ошибся.       Леви молчал. Выдохнул. Снова осмотрел его с ног до головы, словно разбирал на детали. Сопоставлял. Сканировал. И сделал выводы.       — Это всё?       Берн опешил. Он ожидал какой угодно реакции — злости, удивления или даже презрения. Но только не равнодушия.       — Да… — он кивнул, не зная, куда девать глаза.       — Понятно, — коротко сказал Леви. Ни интереса, ни насмешки — только удушающее равнодушие. Леви очень любил его использовать в таких ситуациях. Всегда обезоруживало собеседника.       — Удивился? — с искренним восторгом спросила Ханджи.       — Очень, — отозвался Аккерман.       Берн едва сдерживал дрожь. Леви был точным, стальным механизмом, который не жонглировал стеклянными шарами — он разбивал их, если мешали. На секунду столкнулись взгляды — холодные серые глаза против… перепуганных голубых.       Ханджи, довольная тем, как прошло знакомство, хлопнула в ладоши.       — Ну вот и чудесно! Молодец, — Ханджи похвалила его, как учитель, гордящийся учеником, который сдал сложный экзамен. — Свободен.       Он коротко отдал честь и быстрым шагом скрылся за дверью.       Ханджи села рядом на диван, незаметно проверяя реакцию Леви. Он сидел неподвижно, всё в той же позе. Но воздух вокруг него стал тяжелее. Следующий раунд уже на подходе. Она поняла: ждёт, когда заговорит первой, чтобы снова перехватить.       Ханджи дала ему эту возможность.       — Как поезд…       — Это что за спектакль был, очкастая? — перебил её Леви. Жёстко. С хрипотцой в голосе.       — Спектакль? — Ханджи даже не моргнула. — По-моему, это было просто знакомство.       И только теперь Леви повернул голову. Взгляд — угрожающе ледяной. Но на Ханджи подобные аккерманские «пытки» не действовали. И это злило Леви ещё больше.       — Я не поверил ни единому слову.       — Даже имени? — переспросила она с иронией.       Он прищурился. Грудь чуть приподнялась на вдохе. И вдруг — как выстрелы:       — С лицом у него что? С шеей? С правой лодыжкой? Рёбра с левой стороны повреждены.       — Он не захотел объяснять, — ответила Ханджи с напускным замешательством, чуть понизив голос. — А я давить не стала. Или мне пытать надо было? Ногти вырывать?       Небрежно пожала плечами. Тяжело, устало вздохнула.       — Думаешь, ты один это заметил? Я, как и ты, ничего не понимаю, поэтому пришлось проводить опрос среди его товарищей. Одни говорят, что мелкая стычка. Другие — серьёзная драка. — Ханджи сделала паузу. — Единственное, что я знаю — всё произошло поздно вечером того дня, когда ты уехал в Стохес.       Ни один мускул не дрогнул на её лице. Как и на лице Леви.       — Но раз молчит — значит, прилетело ему знатно. Учитывая, что он ещё и самоуверенный. И даже, я бы сказала, «слегка» нагловатый… Это наиболее вероятный вариант.       Он не ответил. Вспоминал.       — Что, капитан, опять не спится?       — Опять заткнуть рот не можешь?       Леви мельком глянул на её руки. Чуть дольше, чем следовало бы. Чистые. И впервые засомневался.       — Рёбра?.. Слева?.. — Ханджи задумчиво свела брови, будто представляла Берна в голове. — Хорошо, что ты подметил. Надо будет отправить его в госпиталь на осмотр.       — А меня он почему боится до дрожи в заднице? — Леви выдохнул носом, почти незаметно. Голос был уже ровным, но в нём чувствовалось: он всё ещё проверяет.       — Найди мне хоть одного человека, кто не боится тебя до дрожи в заднице, — парировала Ханджи. — Кроме меня, конечно.       — Мозги мне не еби, очкастая, — грубо сказал он, почти оскалившись. Поднялся, подошёл к столу и скользнул взглядом по листу с боевой подготовкой. — Хороший солдат. Видимо, Док со слезами на глазах с ним прощался?       — Не без грусти, — с лёгкой усмешкой подтвердила она.       Аккерман снова начал внимательно, почти хищно, наблюдать за Ханджи.       — Все знают, что у нас слишком мало людей, — беспечно продолжила Зое. — Больше он пока дать нам не может, тем более столичных. Но если человек сам рвётся — почему бы и нет? Это была… Так скажем, благодарность от Найла. За всё.       — Очк…              И тут Ханджи применила своё главное оружие — заговорила на единственном языке, который Леви поймёт беспрекословно и подчинится:       — Или ты считаешь, — её голос стал невыносимо тяжёлым, — что в нашем положении я должна была отказаться от «хорошего солдата» просто потому, что он — столичный, хромать будет неделю и потому, что ты его чуть не убил взглядом десять минут назад, а он неожиданно… испугался? Я тебя правильно поняла, Леви?       Раздражение прошлось по скулам, но он не ответил. А Ханджи вновь взглянула на него с привычной мягкостью и теплотой. Слегка улыбнулась, возвращая их в ту самую плоскость, где они были просто Ханджи и Леви. Потому что у неё тоже не осталось сил на этот «раунд».       Аккерман вернулся к дивану. Сел рядом с ней. Медленно. Почти покорно — как зверь, уже уставший показывать зубы.       — Я же всё… и сама прекрасно понимаю.       Ханджи очень хотелось сказать: «просто иногда хочется, чтобы кто-то понял и меня. Хоть кто-нибудь». Но промолчала.       Леви посмотрел на неё. И вдруг… серые глаза снова хищно сузились.       Этого было не избежать. Ханджи знала: он рано или поздно заметит. Но всё же надеялась, что не так быстро. Она старалась скрыть ссадину. Для обычных глаз — хватило бы. Но не для Леви.       Он не колебался ни секунды. Протянул руку и, резким, но точным движением, откинул с её лба выбившуюся прядь.       — Откуда?       Ни удивления, ни сочувствия — только требование факта. Но чуть поджатые губы, напряжённые пальцы и взгляд, задержавшийся дольше обычного, выдавали: внутри больше не было злости. Только беспокойство.       Её хладнокровное сердце, наконец, сбилось с ритма. В горле пересохло. От одного взгляда Леви — настоящего, честного — ей захотелось взвыть.       — Я влетела, споткнулась и лбом приложилась к стулу.       — Куда ты… влетела? — он завис, словно не поверил ушам.       — В комнату, — спокойно ответила Ханджи. Она показала рукой на стул. — Вот стул. — Взмахом обвела комнату. — Вот моя комната.       Леви молча подался вперёд, осматривая идеально ровный пол. Он медленно перевёл взгляд на Ханджи, в котором скепсис читался сильнее, чем любые слова.       Если к большой правде добавить маленькую, правдоподобную ложь, то никто и не заметит. Ханджи надеялась, что сейчас Леви тоже входит в понятие «никто». Ей было мерзко. И тошно от себя самой. Она ненавидела себя. Но делать было нечего.       — И обо что ты споткнулась?       — Ну… — она неловко улыбнулась, почесав затылок. — Об свои ноги.       — Забыла, как ходить?       — А я когда-нибудь вспоминала?       Он снова внимательно осмотрел ссадину. И устало выдохнул, сдаваясь.       — Тогда ходить научись. Это ведь… базовый навык.       — А ты попробуй не быть Аккерманом — посмотрим, как быстро споткнёшься.       Леви надавил пальцами на глаза. Вообще-то, настроение у него было неплохое. Даже дружелюбное — насколько это вообще возможно в его случае.       После долгих и изнурительных размышлений в Стохесе он пришёл к выводу: хватит избегать Ханджи.       Держать её на безопасной дистанции — да. Не подпускать на километр к мыслям — само собой. Но… проводить с ней время? Пожалуй, можно. И даже нужно. Его ведь всё равно тянуло к ней, как ни крути. Так зачем продолжать сопротивляться?       Вдруг, если делать вид, что между ними всё по-старому, тело поверит и перестанет его мучить? Хотелось бы, чтобы это было так. Только вот…       Как после недели грубости и равнодушия, не объясняя ничего, можно надеяться на прежнее доверие? Он бросил её, когда больше всего был нужен ей. Сам Леви не дал бы второй шанс. Ведь это же… настоящее предательство.       — Так как поездка?       — Ты оказалась права.       — Правда?! — Ханджи тут же вскочила с места, не в силах сдержать радость.       — Кривда, — лениво передразнил её Леви.       Она облегчённо выдохнула, снова рухнула на диван, откинув голову назад и прикрыв глаз. Камень, давивший всё это время, словно отвалился. Хоть одна проблема решена.       — Арлерт сам к тебе придёт и всё расскажет. Я уже ему сказал.       — А твой раппорт?       — Завтра. Утром.       — Не возражаю, — махнула рукой Ханджи. — Сейчас меня интересуют только воспоминания.       Леви мельком посмотрел на неё — довольную, почти счастливую. Потупил взгляд. Поджал губы. И, как всегда, промолчал. Ханджи заметила, как его лицо осунулось. Черты обострились, взгляд потемнел.       — Ты в порядке? — осторожно спросила она. — Ты выглядишь… уставшим.       — Твоя наблюдательность меня удивляет, — мрачно ответил Леви.       — А что у тебя случилось? — с любопытством подхватила Ханджи.       — Я приехал и сразу пошёл к тебе. — Леви закрыл глаза, тоже откидывая голову на спинку дивана. — Даже передохнуть не успел.       На секунду замолчал, затем лениво добавил:       — А ещё я два дня провёл в окружении трёх подростков и Леонхарт в сраном камне, — он приоткрыл один глаз. — Как думаешь, я мог устать?       — Хорошо, что ты всё же не повесился на площади.              И уже тише, совсем по-другому:       — Я рада.       Они оба повернули головы. Встретились взглядами. Уставшие серые против четырёх, тёплых глаз. Ханджи мягко улыбнулась. А Леви нахмурился и отвернулся. Облизнул губы. Встал.       — Я пошёл к Доку.       — Привет ему передавай, — равнодушно ответила Ханджи и снова села за стол. Ещё одна проверка. Она знала, что он просто так не остановится.       — Очкастая? — неожиданно раздалось сзади.       Она обернулась.       — Твоё… — замялся он. — Твоё предложение погулять в парке ещё в силе?       Ханджи опешила от внезапной, но такой долгожданной попытки сближения с ней.       — Да. Конечно. Всегда в силе.       — А у тебя много работы сегодня?       Она обвела глазами стол. И соврала:       — Да нет. Так… немного.       — Тогда я зайду за тобой. Часа через два.       — Мне быть при параде? — в её голосе была чуть заметная игривость.       — Ты свою потасканную пижаму имеешь в виду? — с привычной издёвкой на автомате бросил Леви, даже не подумав о двусмысленности этой фразы.       — А ты считаешь, что красивее всего я выгляжу в своей потасканной пижаме? — подловила она его и еле сдержала смешок.       Леви замер. Сжал губы в тонкую полоску, придумывая, что ему ответить. Ни одной мысли не было. Сильнейшего солдата человечества за секунду обезоружили вопросами женской красоты в пижамах. Особенно потасканных.       Пауза затянулась. Ханджи вопросительно посмотрела на него — брови поползли вверх, улыбка расползалась всё шире.       — До встречи, — буркнул Леви. Но, уже выходя, он всё-таки остановился. — И я тоже рад тебя видеть, — запоздало ответил он ей.       За дверью его губы дрогнули в заметной ухмылке. Но стоило Ханджи рассмеяться — и выражение лица Леви стало привычно сухим.

14

      Они долго гуляли, разговаривая о разном. Точнее, это Ханджи болтала почти без остановки, активно жестикулировала, собирала осенние листья в пёстрый букет и гонялась за белками, предлагая им орехи, которые специально захватила с собой. Но вредные белки от неё убегали.       — Может, я взяла не те орехи? — с сомнением сказала она и поправила очки. — Леви, попробуй ты.       Он молча взял горсть из её ладоней, кивком велел ей замереть и не издавать ни звука. Осторожно шагнул вперёд, двигаясь тихо, точно, без рывков — будто не человек, а выдрессированная тень.       Времени много не понадобилось. Первая белка — смелая — выбежала почти сразу, выхватила орех, покрутила его в лапках и, сделав широкий крюк, скрылась за кустами, демонстративно избегая Ханджи. Вторая, более скромная, наблюдала издалека. Словно не верила, что орех может достаться просто так.       — Почему тебя они любят, а меня нет? — с искренней обидой спросила Ханджи.       — Во-первых, — приглушённым голосом ответил Леви, передавая ей оставшиеся орехи, — ты громкая. А я — тихий.       — А есть ещё и второе?       Он мельком взглянул на неё. В глазах сверкнула едва заметная усмешка:       — Научись терпению. И она сама к тебе подойдёт.       Ханджи обречённо вздохнула, но приняла правила этой игры. Перед ней была не просто белка — настоящий пушистый стратег. Ханджи вступила в психологическую дуэль с самым подозрительным существом в округе.       Она была удивительно красивая: в отличие от остальных, одинаково рыжих и коричневых, эта — пепельно-серая, с лёгким серебристым отливом на солнце. Одно ухо порвано, кисточки на нём не было. Вид был немного потрёпанный, но от этого только более обаятельный.       Ханджи затаилась. Долго сидела, не двигаясь, всматриваясь в белку, как будто пыталась загипнотизировать её силой мысли. Но эту битву она снова проиграла.       Белка отпрыгнула назад и скрылась в листве. Ханджи застонала:       — Я же была тихой и терпеливой! Что я сделала не так?!       — Нарушила главное правило дикого мира, — спокойно отозвался Леви. — Никогда не смотри животному прямо в глаза. Оно тут же считывает это как угрозу: либо нападает, либо убегает.       — Но ты же никогда не жил в лесу! — возмутилась Ханджи.       — Я вырос в Подземном городе, — напомнил ей Леви. — Там действуют такие же правила.       — Нет, дело не в этом, — упрямилась она. — Тебе просто досталась общительная белка, а мне — замкнутая одиночка. Должно быть наоборот.       — Будем считать, что в моём случае противоположности притягиваются.       Ханджи удивлённо моргнула и посмотрела на него. Но Леви, будто спохватившись, раздражённо добавил:       — Пошли уже, четырёхглазая. Попытаешь удачу в следующий раз.       Ханджи, задумавшись, прошла вперёд. А Леви проводил её глазами — коротко, почти машинально. И только потом двинулся с места.       — С такими навыками тебе в лесу точно не выжить, очкастая, — с издёвкой сказал он.       — Я надеюсь, мне никогда не придётся, — отмахнулась она. — Особенно если ты будешь моим инструктором по выживанию.       Когда Ханджи устала, она предложила передохнуть у пруда на окраине парка. Скамеек поблизости не было. Леви, разумеется, отказался садиться на грязную траву, но Ханджи быстро нашла решение и просто расстелила своё пальто. Устроилась на нём, скрестив ноги, но почти сразу поёжилась от холода, пробравшегося сквозь тонкую ткань. Леви молча снял пальто и набросил ей на плечи. И оно, к её досаде, не пахло лавандой.       Ханджи кидала оставшиеся орехи в воду. Когда в руках остался последний, Леви аккуратно перехватил его и забрал себе.       — Неужели ты так быстро сдалась?       — Вряд ли уже они меня полюбят, — подавленно ответила Ханджи. — Я их всех распугала.       Время приближалось к вечеру. Оранжевый свет заливал всё вокруг мягким янтарным сиянием. Воздух был чистым, почти хрустальным — таким бывает только в ясные осенние дни. Ни ветра, ни облаков. Только голубое небо и солнце.       — А идут они только к тебе, — в голосе снова прорезалась почти детская, обидчивая нотка. — Оказывается, с Аккерманом невозможно конкурировать не только в силе, но и за внимание животных.       — Удивлён, что ты так быстро капитулировала, — наконец сказал Леви. Он вспомнил настырную попрошайку. — Ты же… настырная. Порой, до омерзения. А тут — пара пугливых белок, и всё, боевой дух испарился? А, очкастая?       Леви повернулся, разглядывая Ханджи. Он вдруг подумал, что если бы мог командовать белками, то обязательно тайно приказал бы им всем, до последней, облепить четырёхглазую. Просто чтобы у неё не было такого кислого лица.       Ханджи молчала. Её вдруг накрыло странное чувство — будто она не была нужна даже такой мелочи, как обычная белка. Даже эти глупые зверьки не хотели принимать её и быть рядом с ней. Просто так. Без причин.       Позади раздались шаги. Две девушки прошли мимо, шепчась и с восхищением поглядывая на сильнейшего солдата человечества. Увидев Ханджи, они на мгновение притихли. Натянуто улыбнулись — и быстро пошли дальше.       Ханджи это добило окончательно. Она машинально коснулась горбинки носа, затем закрыла прядкой потерянный глаз и поправила дурацкие очки.       — Похоже, тебе не скрыться от своих обожателей даже в лесу, — произнесла Ханджи с напускной лёгкостью, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Леви сидел, отвернувшись от неё, и что-то искал в траве. Он будто выпал из реальности — настолько был сосредоточен.        — Может, хоть это тебя приободрит. — Он протянул коричнево-красный кленовый лист. — По-моему, идеально вписывается в твой пёстрый веник, который завтра же засохнет.       И тут Леви Аккерман, совершенно искренне, ради поддержки, выдал один из худших комплиментов женщине за всю историю человечества:       — Да и к цвету твоих… грязных волос подходит.       — Грязных… волос? — переспросила Ханджи, бормоча.       Она посмотрела на него так, будто видела его впервые. Хотя он был всё тем же Леви, которого она знала уже пять лет. Те же чёрные волосы, чёлка. Те же серые глаза, тонкие брови и губы, прямой аккуратный нос. И всё же — что-то изменилось. Или просто в этот миг она взглянула иначе.       Ханджи снова опустила взгляд на кленовый листок в своих руках.       — Ты чего уставилась, очкастая? — Леви выдернул её из своих мыслей. — Уже забыла, как листья выглядят?       — Да, — согласилась она рассеяно. — Ой… То есть, нет.       Она дёрнулась, будто очнулась, и попыталась оправдаться:       — Просто задумалась.       — О чём? — Леви внимательно следил за ней, не понимая, что произошло.       — Не знаю, — пожала плечами Ханджи, всё ещё глядя лист. — О чём-то.       Он застыл в замешательстве. В её молчании было что-то… неправильное. Слишком тихое. Не как обычно. Поэтому Леви мысленно перечислил две причины, за которые стоило бы себя придушить сегодня ночью: потасканную пижаму и грязные волосы. А вместе этот комплект звучал просто… потрясающе. Мягко говоря.       — Всё? Приехали, да? — он склонил голову, чуть прищурившись. — Ты уже не знаешь, о чём ты думаешь?       Ханджи не ответила. Вместо этого вдруг спросила, почти с недоумением:       — Слушай, Леви… а это… был… комплимент?       — Это был факт, — ответил Аккерман с привычной сухостью. Он решил быстро перевести разговор в более безопасное русло. — Как твои дела, очкастая?       — В целом, хорошо, — с лёгкой улыбкой сказала она и чуть повела плечами. — Работы только много. Не думала, что у Командующего так много бумажной волокиты: личные дела, отчёты, рапорты, планы. Ещё эти дневники дурацкие. Тоже… — Ханджи замялась. — Из бумаги сделаны.       Слова прозвучали неубедительно. Даже для неё самой. Поэтому её голос стал бодрее:       — Но это не проблема. Всё логично ведь, да? Эрвин сам назначил меня, так что… это был просто вопрос времени.       Леви ничего не ответил — лишь коротко кивнул.       — А ты знал, — вдруг оживилась Ханджи, — что мы с Эрвином часто играли в «угадай, в какой момент Леви закатит глаза»?       Она усмехнулась. И это была её последняя попытка спасти. Хоть что-то.       — У нас даже были очки за попадание в секунду. Я почти всегда побеждала. Он говорил, у меня интуиция, а я просто знаю… — Ханджи мельком посмотрела на Леви. Ни ухмылки, ни взгляда — ничего. Смотрел прямо перед собой, будто вообще не услышал. Но он слышал всё.       Рано. Леви ещё не готов. Может, стоит просто вести себя, как раньше? Постепенно, без давления, без попыток говорить об Эрвине и о всём, что с ним связано. Если их отношения снова станут привычными, Леви сам ей доверится. Рано или поздно это же должно произойти, верно? Хотелось бы, чтобы это было так. Только вот…       После всего, что она натворила за его спиной, она бы даже сама себе не доверилась. И не дала бы второго шанса. Ведь это же… настоящее предательство.              — В общем, я уже освоилась. — Ханджи хлопнула по коленям. — Даже думаю, как использовать всю эту бумагу, когда человечество победит. Например, утеплять дома можно. Или делать из них… коврики.       — Коврики? Из бумаги? — переспросил Леви, давая ей шанс самой понять абсурд собственных слов. Он скептически приподнял бровь. — Может, ты себе еще одежду из отчётов сошьёшь?       — Ну… если очень постараться, — протянула Ханджи, всерьёз задумавшись. — Я бы сделала себе халат. А ты?       — Верёвку, — отрезал Леви, не моргнув.       Она моргнула за него.       — Верёвку? Но это же… не одежда.       — Главное, чтобы она выдержала, — мрачно ответил он, — если ты ещё раз заговоришь о ковриках из бумаги.       — Тогда… может, всё-таки галстук? Если вешаться, то хотя бы стильно… И со вкусом.       И тут Леви чуть не сдался. Он отвёл взгляд, чтобы скрыть то, что не успел подавить — губы, дрогнувшие в едва заметной… улыбке. Она снова его переиграла. Ловко, точно, легко. Как умела только Ханджи.       — Если сошьёшь халат, не вздумай надевать его и выходить в люди, — пробурчал он.       — А если всё же надену? — с вызовом спросила Ханджи, выпячивая грудь.       — Я повешусь. На галстуке из твоего отчёта.       Ханджи повернулась к воде и тихо рассмеялась. От облегчения. А Леви всё ещё не смотрел в её сторону. Но дыхание у него стало заметно ровнее. Вдруг она наклонилась ближе, с интересом заглядывая в его лицо:       — Ладно, теперь серьезно. Как твоя поездка с тремя подростками прошла?       — Нормально, если не считать того, что они мне мозг затрахали, — совершенно не стесняясь, выдал Леви.       — «Затрахали»? — удивлённо переспросила Ханджи. — А… в каком смысле?       Он выдохнул, прикрыв глаза, словно только что пережил этот кошмар заново.       — Один не заткнётся, у второго — истерики каждые полчаса. Третий молчал, но только потому, что два дня пялился на Леонхарт. Я на это смотрел — и чуть с ума не сошёл.       На последних слова Ханджи немного осеклась. Но тут же вернулась в «игру».       — Я должен был понять, что всё пойдёт по пизде, в первые пять минут, — продолжил Леви. — Знаешь, что случилось?       Она отрицательно покачала головой, уже предвкушая.       — Я назвал Микасу подружкой Йегера. Он скривился, сцепился с Жаном, я их разнял. А потом Эрен начал учить меня, как разговаривать с людьми. Сказал, я со всеми слишком груб.       — И как тебе такие несправедливые обвинения?       — Клевета, — отрезал Леви. — Полнейшая.       — И это всё?       — Нет, — Леви покачал головой с обречённостью. — В тот же вечер они пошли вразнос. Начали заваливать меня вопросами про любовь, семью, про то, почему у разведчиков никто ни в кого не влюбляется. Бред полный.       — Ты с ними говорил на эти темы? — она уставилась на него, потрясённая. — Ты?!       — Я хотел скинуть это на тебя. Но Жан поведал мне потрясающий научный факт.       — Какой?       — Что ты женщина. Ты знала?       — А что ты им в итоге ответил? — Ханджи пыталась подавить смех, но не выдержала и прыснула.       — Много чего, к сожалению, — отозвался Леви. — А потом, как полный кретин, сказал, что у разведчиков, как правило, «не бывает ничего серьёзного».       Он выдержал паузу, и в этот момент подал финальный удар:       — Дальше — вопрос Арлерта: «Вы имеете в виду, просто время проводить вместе?»       Ханджи беззвучно засмеялась. Но Леви смотрел на неё без тени веселья.       — Божий одуванчик, — констатировал он и покачал головой.       И тут она захохотала. В полный голос. Слёзы выступили в её глазу. Леви нахмурился:       — Это ещё не всё, — сказал он так, словно это был его приговор.       Она пыталась успокоиться, вытирая слёзы и сглатывая смешки.       — А в конце Йегер начал задавать мне такие вопросы, от которых я… ахуел. Осознаёшь степень их наглости в тот вечер?       — И что ты сделал? — Ханджи загорелась интересом. — Как наказал?       — Предложил им угадать, какого цвета моя моча, — как ни в чём не бывало пожал плечами Леви.       — Угадали? — она настолько сдерживала себя, что голос перешёл на сдавленный писк.       — Нет. Пришлось подсказывать.       Ханджи согнулась пополам от смеха, уткнувшись Леви в колено. Он раздражённо попытался её оттолкнуть.       — И перестань уже ржать, как лошадь. Это не смешно.       Но она не отлипала. Хохот не прекращался. А Леви продолжал отталкивать её — уже без особого энтузиазма.       — В следующий раз сама им будешь рассказывать про «ничего серьёзного». Я официально снимаю с себя всю ответственность.       — Ну хоть послушать-то придёшь? — выдохнула Ханджи и снова захохотала от злого взгляда Леви.       Он с крайним раздражением оттолкнул её от себя. Ханджи, всё ещё смеясь, утёрла слезу и прищурилась.       — Ты только что сравнил Командующего Разведкорпуса с лошадью.       — И? — Леви медленно повернул к ней голову. На лице не было ни намёка на смущение.       — Я теперь твой начальник, — сдержанно напомнила она.       — Ханджи, — спокойно, почти устало произнёс он, — даже если у тебя будет миллиард званий, гора медалей и в подчинении весь мир… — Леви выдержал паузу. — Я всё равно оставлю за собой привилегию быть единственным человеком, кто может называть тебя так, как захочет.       Этот удар пришёлся куда-то в грудь. Там что-то оборвалось и медленно покатилось вниз. Ханджи вдруг перестала улыбаться.       А Леви без иронии, начал перечислять — одно за другим — все её «настоящие звания»:       — Очкастая. Четырёхглазая. Очкастое чучело. Четырёхглазое чучело. Поехавшая на титанах. Чокнутая. Очкастый девиант. Заноза в заднице, — он на секунду задумался, потом равнодушно добавил:       — Мне продолжать, титановая маньячка?       — А если… я против этого? — спросила она тише, чем собиралась.       — Так я же не запрещаю тебе иметь своё мнение. — Леви чуть приподнял бровь, как будто удивился глупости вопроса.       Это прозвучало так буднично, что Ханджи даже растерялась. Она почесала голову, нахмурилась — как будто пыталась найти в этой фразе подвох, но не нашла. И, наконец, сдалась:       — Ну хоть при всех не называй меня так, ладно?       — Не собирался. Субординация и дисциплина — основа в армии.       Ханджи фыркнула, но ничего не ответила. На секунду замолчала, задумчиво уставившись в небо.       — У тебя, знаешь… очень длинный список, — заметила она. — А ты вообще так долго можешь?       — Сто точно наберётся, — лениво отозвался Аккерман.       — Ого! — с неподдельным восторгом воскликнула Ханджи. И вдруг, без намёка на шутку, спокойно спросила:       — А можешь мне его написать? Этот список.       — Зачем? — Леви потерял дар речи.       — Думаю, вставить в своё личное дело, — она пожала плечами и чуть улыбнулась. — Сразу после строчки «14-й Главнокомандующий Разведкорпуса».       Когда они возвращались по той же дороге, Леви вдруг остановился. В нескольких метрах от тропинки он заметил старую знакомую — ту самую белку. Он узнал её по пепельной шёрстке и порванному уху.       — Смотри, очкастая, — сказал он низко, кивнув на дерево. — Похоже, у тебя второй шанс. Не просри.       — Отдай мне мой орех, — прошептала Ханджи, протягивая руку.       — Терп…       — Помню я, — огрызнулась она и села на корточки. Ханджи медленно кивнула белке, выражая уважение. Словно это была настоящая дипломатическая миссия. — Я хочу с тобой дружить, одинокая, замкнутая белка, — пробормотала она, опустив голову.       Аккерман закрыл глаза от бессилия. Он не понимал, как его угораздило оказаться в одной реальности с Ханджи — той, где она вела переговоры с... белками. А Леви, «наказанный жизнью», по собственной воле это слушал. Он зажмурился и потряс головой — будто пытался стереть реплику очкастой из своей памяти навсегда.       Замкнутая белка вздрогнула, но не убежала — забралась на ближайшее дерево и застыла на ветке. Следила. Молчание повисло над парком. Ханджи не двигалась. Ни звука. Ни дыхания.       И вдруг — лёгкое шуршание. Ханджи затаила дыхание. В глазу вспыхнул блеск, губы сами собой растянулись в сдержанной улыбке. Через секунду орех исчез из ладони, а белка — в кустах.       — Вставай. Она уже ушла, — сухо произнёс Леви. — Поздравляю.       — Может… — Ханджи встала, стряхнула с колен листья. Задумчиво посмотрела куда-то в сторону. — И у меня это тоже работает. Про противоположности.       Леви проигнорировал её. Они молча продолжили путь.       — Кстати, я забыла спросить, — нарушила тишину Ханджи. — А что в итоге спросил Эрен?       — Да чушь собачью, — равнодушно ответил Леви. — Даже вспоминать не хочу.

15

      На вечер у Ханджи был запланирован долгий разговор с Армином, поэтому Леви отправился ужинать в столовую. Он уже нашёл уединённый стол, но вдруг передумал. И решил составить компанию человеку, который тоже ел в одиночестве.       Из трёх свободных мест Леви выбрал то, что было ближе всего. И сел вплотную. Настолько, что ещё немного — и их локти почти бы соприкоснулись.       — Приятного аппетита, — бросил он небрежно, беря в руки вилку.       — Вам тоже, капитан.       Леви молча ел несколько минут. Собеседник тоже пытался делать вид, что еда интересует его больше, чем сосед. Но спокойствием похвастаться не мог. Аккерман давил даже тишиной.       — Не принимай близко к сердцу наше знакомство, — сказал он, не отрываясь от тарелки. — Рад, что в наших рядах пополнение. — Пауза. — Особенно, когда добровольно.       — Постараюсь не умереть в первом бою, — раздался неуверенный голос сбоку.       Леви ничего не ответил. И только спустя пару секунд — поднял голову. Осмотрел Берна, продолжая жевать: лениво, неторопливо, но с таким взглядом, будто резал ножом. Или даже без него.       — Вряд ли тебе это удастся, — спокойно заключил Аккерман и вернулся к еде. Глаза у Берна расширились, поэтому Леви решил уточнить: — Если будешь в такой же физической форме, как сейчас.       Хаген даже не успел что-то сказать — Леви не дал ему ни секунды. Он отложил вилку в сторону. Развернулся корпусом. Облизнул губы.       — Кстати, хромаешь почему? Рёбра, как я вижу, не в порядке. Про лоб я вообще молчу. На стул упал? — почти искренне поинтересовался он.       Берн затаил дыхание. Он понял, какой стул Леви имеет в виду. Но сделал вид, что нет.       — Какой стул?       — Ну так что?       — Подрался с одним парнем. Не сошлись характерами.       Леви на секунду скользнул взглядом по кулакам. Как и ожидал.       — Победил? — спросил он с напускной надеждой, давая Берну последний шанс.       — Чего?       Леви спокойно отломил кусок хлеба. Съел. Запил водой.       — В драке, говорю, победил?       — Почти, — нервно пожал плечами Берн. — Досталось мне хорошо.       — Я заметил.       Прошла минута. Может, две.       — А почему со всеми не сидишь? Вон мои ребята.       — Не успели пока познакомиться.       Леви отклонился на спинку стула, скрестил руки. Несколько секунд смотрел в сторону своего отряда. И начал:       — Блондин — Армин Арлерт. Мозги работают лучше, чем руки. В бою инициативу берёт редко, но если берёт — значит, план у него есть. В Шиганшине его тело почти до костей сжёг Колоссальный. Выжил.       Голос был ровным, почти механическим. Ни паузы, ни акцента. Как будто проводил инвентаризацию. Только не вещей, а людей.       — Высокий рядом с ним — Жан Кирштейн. Вспыльчивый. Часто орёт. Но соображает быстро, в бою ориентируется лучше большинства. Первый на получение офицерского звания.       Берн переводил взгляд то на одного, то на другого.       — Брюнетка — Микаса Аккерман.       — Родственники?       — Очень дальние. Сильнейшая.       Он не стал ничего пояснять.       — Эти двое — Саша Блаус и Конни Спрингер. — Леви едва заметно указал на них пальцем. — Всегда таскаются вместе. Спрингер — туповат, но увернётся от пули, даже если пистолет к виску приставлен. Блаус — за кусок мяса убьёт. Зато интуиция звериная, пару раз нас этим спасала.       Он снова замолчал. На долю секунды.       — Эрен Йегер. Титаны сожрали его мать у него на глазах. Поклялся уничтожить всех до последнего. Упрямый до тошноты.       Берн слегка дёрнулся. Он знал, кто такой Йегер. Все знали.       — Интересный факт: они с Жаном готовы перегрызть друг другу глотки, если сидят рядом больше пяти минут. А в бою умрут друг за друга. Без раздумий. Поразительно. — Леви повернулся к Берну. — Да?       — Очень, — глухо ответил тот.       Леви коротко кивнул. Вернулся к «знакомству».       — Последний, рыжий, как и ты — Флок Форстер. Он не в моём отряде. Первый бой — в Шиганшине. Выжил в лобовой атаке на Звероподобного титана. Единственный из ста двадцати пяти человек. — На секунду взгляд Леви стал расфокусированным. Внутри что-то качнулось. — Повезло, — отчеканил он, ставя точку.       Леви сделал пару быстрых глотков воды. Затем молча приподнялся со стула, но тут же сел, будто забыл что-то. Тяжело посмотрел исподлобья на Берна. Прищурился.       — Когда тебя избивают, защищай голову, шею, позвоночник и рёбра. Пах — по желанию. Без яиц сложно, но приспособиться можно.       В глазах Берна теперь читался ледяной ужас. Такой же ледяной, как и тон голоса Леви Аккермана.       — А вот если сломанное ребро пробьёт сердце или лёгкое — ты труп. Без шансов.       Он сглотнул. С трудом. И отчаянно попытался не выдать страха. Получалось плохо.       — А вы… з-зачем мне это говорите?       — Совет от опытного человека, — равнодушно ответил Леви. Он встал и пошёл к выходу.       Берн прикрыл глаза. Медленно выдохнул через рот. Потом посмотрел на отряд Леви. Вдруг поймал взгляды Саши и Конни. Они улыбнулись — искренне, легко — и жестом пригласили его за свой стол.       А уже через пару секунд все остальные тоже обернулись в его сторону. Берн сузил глаза и стиснул зубы от раздражения. Или от собственного бессилия. Или от каких-то других чувств, с которыми он снова не стал разбираться.       Он опустил взгляд и, внезапно, с абсолютно спокойным лицом отрицательно покачал головой.       Ночью ему приснился кошмар.