О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

16

      Смятая простыня душила. То жарко, то холодно. Подушка слишком мягкая. Одеяло слишком лёгкое. Тишина слишком тихая.       Она не спала. И не лежала — скорее скручивалась, переворачивалась, расплеталась и снова сворачивалась в узел. Мысли неслись по кругу, как бешеный вихрь. Тяжесть последних дней медленно сдирала с неё кожу. Выворачивала нервы, оголяла кости.       Ханджи ненавидела себя. За всё. Если бы не была так помешана на состоянии Леви — не пошла бы никого допрашивать. Не сорвалась бы на Берне. Не сунулась бы в комнату Леви. Не затащила бы Хагена в разведку.       А ведь он, надо признать, держался неплохо. Сегодня, на вечернем знакомстве с отрядом, был театрально дружелюбен. Ребята приняли — без объятий, но и не с вилами. Конни пошутил, а Флок хлопнул его по плечу. И только один человек сидел в углу. Всё так же: нога на ногу, руки скрещены. Взгляд — ледяной. Ни слова, ни фразы. А после просто встал и ушёл.       Ханджи впервые переоценила себя и впервые — недооценила Аккермана.       Когда она только придумала план с переводом, это казалось одной из лучших её шахматных партий. Всё было выверено, просчитано, расставлено по местам. Идеальная комбинация — смелая, безумная, но логичная.       Но с возвращением Леви стало ясно: он не будет играть с ней в шахматы. Он просто понаблюдает, а когда надоест — сломает доску быстро и без предупреждения. И когда это случится — а это рано или поздно произойдёт — Ханджи не знала. Сейчас она ощущала себя зайцем, который вообразил, будто у него в лапах гроссмейстерский план. А за её спиной всё это время в тени сидел волк, который просто ждал, пока заяц выдохнется, разыгрывая спектакль.       Ханджи с ужасом осознала: она не Берна наказала. Себя. Не надо было ничего делать. Припугнуть — и забыть, как страшный сон. Ведь… что он сделал? Высказал своё «мнение». Да, поганое. Мерзкое. За которое хотелось убить самым жестоким образом. И всё же… Он хотя бы был честен. Он не предавал никого.       В отличие от неё.       Верёвка лжи, вины, страха медленно затягивалась на её шее. И хуже всего — теперь никак не развяжешь. А если попробуешь, то что-то потеряешь. Или кого-то. Или всё сразу: доверие, репутацию, людей. Точнее… одного человека, который у неё остался.       Мысли летели, кружились, душили Ханджи. Они не давали ей ни единого шанса выбраться живой.       Сорвалась на Берне? Она была на пределе, а он слишком много болтал. Проникла в комнату Леви? Он бросил её, молчал, не подпускал, хотя она в нём нуждалась. Затащила Берна в разведку? Разведке нужны люди, выбора почти не было. Соврала Леви? Она просто… не хотела делать ему больно. И он бы точно сорвался.       Так думала Ханджи — уставший, истощённый человек, пытающийся хоть как-то объяснить, зачем она всё это натворила. Сложить хотя бы видимость причинно-следственной связи. Найти хоть что-то человеческое в этой цепочке разрушений.       Но другой голос — точный, сухой, неумолимый — не верил ни единому слову. Это был голос совести. Такой, что всегда говорит шёпотом и всё равно громче всех.       Сорвалась на Берне? Истеричка. Проникла в комнату Леви? Эгоистка. Затащила Берна в разведку? Дура. Соврала Леви? Предательница.       Вот кто она. Вот кем стала. Не Командующий. Не гений тактики. Не спасительница.       Лживая, слабая, эгоистичная, предательская ничтожность. Почти чудовище. Вот такая теперь ведёт людей в бой. Вот такая осталась после Эрвина Смита.       И вдруг Ханджи поймала себя на мысли — пугающей, нечестной, но слишком правдивой, чтобы от неё отвернуться: она немного… ненавидит Эрвина. Но только за одно: за то, что он был идеальным командиром.       Умным. Хладнокровным. Честным. Принципиальным. Таким, для кого всегда — всегда — на первом месте была победа человечества. А уже потом — свои желания и эмоции.       А в ней… всё давно перемешалось. Вся её жизнь сейчас казалась бесконечным обманом. Она врала всем, но главное — врала себе. То ли в попытке казаться сильным Командующим. То ли в отчаянной надежде убедить себя, что она, на самом деле, хороший человек.       Тогда есть ли в её жизни хоть что-то честное?       Лежать больше не было сил. Она встала. Босиком дошла до стола. Зажгла лампу. Закурила — почти на автомате. И вдруг, не раздумывая, потянулась к книге на подоконнике. Открыла её. Там, между страницами, лежал коричнево-красный кленовый лист. Тот самый.       Ханджи не хотела думать, зачем сохранила его. Просто захотела, чтобы он остался. Чтобы был рядом — без объяснений, без причин. Он не имел значения — просто лист. И в то же время — имел всё. Потому что был честным. Просто жестом — простым, тихим, ни к чему не обязывающим, за который Леви не просил ничего взамен.       Но было ещё что-то. Что-то зудящее под кожей.       Ханджи не хотела знать, что именно. Не хотела раскладывать по полочкам, анализировать, объяснять — как делала всегда с чем-то новым. Потому что чувствовала: если разложить, то всё рассыплется. Но если не разложить… оно останется. Будет расти и рано или поздно сожрёт изнутри, и это пугало ещё больше. Остаётся только давить.       Ирония заключалась в том, что если бы жажда истины была человеком — это была бы Ханджи Зое. С вечной искрой в глазах, с блокнотом в руке, с безумными идеями в голове и грязными волосами, собранными в спешке.       И в этом была вся трагедия: Ханджи, которая жила ради истины — больше всего на свете сейчас боялась докопаться до своей собственной. Но всё равно тянулась, потому что не умела иначе.       Лаванда, чайник, грязные волосы, белки, серые холодные глаза, кленовые листы — всё сплелось в один клубок. Спутанный, живой, дёргающийся от каждого воспоминания. И в нём не было логики. Только нить, которую она боялась тянуть. А между тем в голове отчётливо вертелась фраза, неаккуратно брошенная сегодня Леви.

В моём случае противоположности притягиваются

      Эти слова цепляли. Терзали. Звучала то в голове, то в груди. Словно он сказал что-то большее, чем хотел. Или хотел — но не мог сказать иначе.       Потому что если бы кто-то спросил, кто в разведке — полная противоположность Леви Аккермана, все бы назвали её имя. Она — огонь, он — лёд. Она — буря, он — скала. Она — хаос, он — контроль. И ещё сотня метафор, которые легко придумаются теми, кто хоть раз видел их вместе.       И всё же… между ними всегда что-то замыкалось. Потому что такие люди, как они с ним, редко общаются. Тогда… как так вышло, что они стали близки? Как вообще можно дружить, несмотря на такую пропасть? Абсолютно... противоположную.       А ещё... Леви сам сделал тогда первый шаг. Одинокий. Замкнутый. И сам пошёл навстречу. Никто не заставлял — сам захотел.       У меня мало что вызывает удивление в этой жизни, Ханджи. Но сегодня… Я настолько… ахуел от твоих слов про титанье говно и их пищеварительную систему, что впервые не знал, что тебе ответить. Мне по-настоящему стало интересно, почему ты так маниакально повёрнута на этих тупорылых чудовищах, совершенно не замечая ничего и никого вокруг.       Или может, он и не вкладывал в эти слова ничего серьёзного. Может, просто бросил фразу. Сказал, не подумав, а она услышала то, чего не было. Потому что слишком… хотелось?       Нет. Нельзя. Не сейчас. Не с ним. Не так.       Кленовый лист исчез из её рук. Книга вернулась обратно на подоконник.       Ханджи зажгла спичку. Долго всматривалась в пламя. Потухла.       Ещё одна. Потухла.       Ещё одна. Потухла.       Ещё одна.       Она поднесла мизинец к пламени. Горячо. Потухла.       Ещё одна. Больно.       Ещё одна.       Спички кончились.       Ханджи так и сидела, склонившись над пустым коробком. Под пальцами — запах серы. На коже — едва уловимый след ожога. Он пульсировал. Ей было больно, но она считала, что заслужила. Какое-то время Ханджи просто смотрела в стол. Мыслей, к счастью, больше не было, только тупая ноющая боль.       И вдруг она повела плечами. Нахмурилась, словно проснулась после долгого сна. Резко, почти с раздражением, выкинула коробок в мусорку. Встала, как будто что-то позвало — старое, живое. И тоже — очень честное. О чём она совершенно забыла и ли заставляла себя забыть.       Ханджи начала разглядывать рисунки с неподдельным интересом.       Вот этот он нарисовал года три назад. А вот — её первые «подопытные». Дальше — последний набросок, сделанный уже не с натуры, а просто так. Ради смеха. Того странного титана они выдумали вместе: с большими руками, вывернутыми коленями и маленькими глазками. Это было за несколько дней до Шиганшины.       Она вспомнила лицо Моблита в его последнее мгновение и поняла: он ведь даже ни секунды не колебался. Просто выбрал её.       Моблит отдал жизнь не за командира, а за неё — живую, неидеальную. Потому что он по-настоящему верил, что она важна. Что именно она должна остаться в живых. Моблит ведь всегда ей так говорил. А Ханджи… всегда отмахивалась, всё сводила к шутке, потому что по-другому в разведке нельзя.       А если он был прав? Если такие хорошие люди, как Моблит, выбирают тебя — может, ты всё-таки не чудовище? Может… всё-таки человек. Такой, за которого можно — без раздумий — отдать свою жизнь? Ведь мёртвые не умеют врать.       Губы судорожно задрожали. Ханджи вытерла лицо запястьем — быстро, словно сердилась на саму себя. Словно это был позор. А ведь она просто… заплакала. Впервые после Шиганшины.       Ей невыносимо не хватало Моблита. Словно вместе с ним умерла часть её самой — та, которую уже не вернуть. Но хуже всего было не это. Хуже было то, что он не просто умер. Он исчез. Будто его и не было никогда. Будто человек, который так часто держал в руках её чай, блокнот и даже мысли — был всего лишь сном.       Взрыв не оставил даже тела. Всё, что могло остаться от живого, доброго, вечно беспокоящегося за неё Моблита — это, в лучшем случае, обугленные кости. В худшем — пепел, который унёс ветер. И больше ничего. Одна мысль об этом вызывала ужас.       Ханджи вдруг ощутила: дышать в комнате стало тесно. Слишком много воздуха — и в нём пульсировала боль. Слишком мало пространства, чтобы спрятаться от себя самой. Она просто оделась и вышла из комнаты. Без цели, без маршрута. Просто чтобы напомнить себе, что мир снаружи всё ещё существует. И она в нём тоже.       Дверь скрипнула и с глухим щелчком закрылась.       Ханджи шла по коридору, глядя под ноги. Медленно. Почти машинально. Мысли остались где-то за спиной — в комнате, среди спичек и пустоты. Она дошла до лестницы и тут:       — Ты куда собралась на ночь глядя, очкастая?       Голос выдернул её из оцепенения. Она подняла голову — перед ней стоял Аккерман. Тоже одетый. Руки в карманах. Брови чуть нахмурены. Кожа бледнее обычного. Глаза — уставшие, с отчётливыми синяками.       — Прогуляться захотелось, — рассеянно ответила Ханджи. — Внезапно.       Он задержал на ней взгляд чуть дольше обычного. Потом просто кивнул и пошёл вниз по лестнице. А Ханджи не двинулась с места, не веря, что Леви решил присоединиться. Или, может, позволил ей идти рядом.       На середине лестницы Леви вдруг остановился. Не слышит шагов. Обернулся.       — Тебе что, красную бархатную дорожку постелить?       — Просто жду, когда ты на руках меня спустишь, — она слабо усмехнулась. Почти неуловимо — но искренне.       Он закатил глаза и фыркнул — опять её идиотские шутки. Но всё же поддержал эту игру. Не мог иначе:       — Не сегодня. Мои аккерманские силы внезапно исчезли.       — Тогда завтра? — неожиданно для себя спросила Ханджи.       Леви завис на секунду. Он уже ничего не понимал.       — Посмотрим. Пошли уже.       Они шли молча. Время от времени Леви косился вбок — коротко, почти незаметно. Ханджи делала то же самое. Но их взгляды ни разу не пересеклись. Не сговариваясь, они вместе опустились на лавочку.       Леви откинулся назад, вытянул ноги вперёд и поднял взгляд к ночному небу. В последнее время звёзды — далёкие, крошечные — манили его. Потому что молчали, оставаясь рядом.       А Ханджи, наоборот, уставилась в землю. Будто там можно было найти хоть один ответ. Но земля предательски молчала. Значит, придётся искать самой.       — Леви, как думаешь… почему мы с тобой общаемся?       — Ты о чём?       — Мы же с тобой… — она запнулась, еле сдерживая себя, чтобы не сболтнуть лишнего. — В общем, почему мы дружим?              — Потому что ты — единственная, — Леви не думал ни секунды, — кому можно грубить самым изощрённым образом без серьёзных последствий для общения.       Уголки её губ дрогнули в привычной усмешке, но ответа не последовало. И Леви понял: сказал слишком резко и мог обидеть. Но слова уже вырвались — как всегда.       Просто сработала защита —старая, инстинктивная. Как у дикого зверя, которого без спроса пытаются погладить. А он не хотел, чтобы кто-то лез в его изломанный, страшный мир. Чтобы ковырялись там, искали что-то и, тем более, находили. А то сам покалечится да и… Леви царапнет по старым шрамам.       Он повернул голову и спросил привычным равнодушным тоном:       — А ты, четырёхглазая? Так нравится, когда над тобой издеваются?       — В целом — мне всё равно, — слегка пожала плечами Ханджи.       Леви вдруг медленно выпрямился и чуть развернулся к ней, опираясь правым локтем на спинку лавки. Нога снова легла на ногу. Дыхание ровное, взгляд спокойный.       Только пальцы левой руки, скрытые от её единственного глаза, почти незаметно сжимались в слабый кулак. И разжимались. И снова сжимались.       — Ты же не хочешь меня по-настоящему обидеть. Это просто… твой язык общения.       — Тогда почему ты со мной общаешься, очкастая? — спросил он без тени иронии.       Ханджи снова не ответила. Молчала слишком долго — почти минуту. Поэтому Леви напрягся. Внутри что-то болезненно кольнуло.       Он сцепил руки в замок и отвёл взгляд, пряча лицо в полутени, которую бросал ближайший фонарь. Но в этот момент Ханджи резко выдохнула:       — Я общаюсь с тобой, потому что ты — Леви.       Аккерман не обернулся, но замер. Нахмурился. И вдруг сильно сжал челюсти, от внезапно накатившей злости.       — Имя моё нравится? — уточнил он с лёгкой издёвкой. — Или моя новая, «знаменитая» фамилия? Может, звание «сильнейшего солдата»?       — Нет, — покачала головой Ханджи и осеклась. — То есть… хорошие у тебя имя и фамилия. Сочетаются. И ты правда сильнейший.       Она замялась на мгновение.       — Но я не об этом.       Эти слова заставили Леви снова повернуться к ней.       Ханджи сидела, слегка наклонившись вперёд. Локти покоились на бёдрах, пальцы были расслаблены. Сосредоточенный взгляд был устремлён в темноту перед собой. Брови едва заметно подрагивали: в её голове, без сомнения, что-то стремительно раскручивалось. Что-то, что она больше не могла удерживать внутри.       — Рядом с тобой… спокойно. Не потому что безопасно — я сама себя могу защитить. А потому что с тобой всё… проще, что ли, хотя ты сам по себе совсем не простой. Удивительно, правда? Иногда ты…знаешь, как стена. Надёжная, непробиваемая. За которой ты всегда позволяешь другим спрятаться, если вдруг… станет страшно.       Голос стал мягче.       — Мне нравится с тобой говорить. Хотя говоришь ты мало, — печально отметила она. — Но и молчать — тоже хорошо. С тобой… интересно молчать, Леви. Это странно. Обычно я всё заполняю — словами, мыслями, шумом. А с тобой… не надо. Ты, наоборот, словно очищаешь это пространство. — Ханджи тихо, почти про себя, засмеялась. — Маниакальный чистюля.       Улыбка быстро погасла. Она замолчала, обдумывая, что сказать дальше.       — И ты ведь… никогда не просишь ничего взамен. Просто делаешь. Без слов. Без требований. Иногда — с упрёками, с показным брыканием. Но всё равно… на тебя можно положиться. Что бы ни случилось.       Пауза.       — Всегда.       Ханджи глубоко вдохнула — и вдруг ускорилась:       — И тебе всё равно, что я теперь Командующий. Ты — единственный, кто продолжает видеть во мне не должность, а просто… очкастое чучело. И оказалось, что мне это важно.       Она уже не могла остановиться, даже если бы захотела. Жажда истины победила — всегда побеждала. Слова лились так естественно, будто где-то внутри наконец развязался тугой, спутанный клубок. Ханджи почти забыла, что Леви сидит рядом и всё слышит. Потому что, на самом деле, она вела этот разговор сама с собой и вслушивалась в собственные слова. И пыталась их осознать.       Она приложила пальцы к губам, голос стал ещё тише:       — Грубый? Мне всё равно. Я знаю, кто ты под всем… этим. Ты хороший человек. Один из лучших. Даже несмотря на всё, что с тобой случилось. Ты… очень человечный, Леви.       Что-то ломалось в Ханджи. Тихо и навсегда. Она чувствовала это — и… нервничала.       — Да, у тебя свои загоны. А у кого нет? У меня тоже хватает. Болтливая до омерзения. Упрямая. Не умею ждать. Терпеть. Сдерживать свои эмоции. И вообще я… сложный человек. — Она сглотнула ком в горле и прокашлялась. — А ты — единственный, кто понимает, как работает мой мозг. И просто принимаешь. Такой, какая есть. Без попыток исправить. Хотя… может, иногда очень хочешь.       Ханджи замолчала. Пару раз нахмурилась. Закусила нижнюю губу.       — Это… пожалуй, всё.       Она перевела взгляд на Аккермана так спокойно, будто и не было её длинного монолога. Будто только что она рассказывала ему прогноз погоды на ближайший месяц. Леви застыл. И, похоже, вообще не дышал. И она поняла: надо срочно сказать что-то, иначе окончательно себя закопает.       — А ещё… обожаю, когда ты спиралькой на УПМ крутишься. — Ханджи повертела пальцем для наглядности. — Очень эффектно. Тебе идёт. Подходит к твоей... внешности.       Улыбнулась. Криво, нервно.       Леви моргнул. Ещё раз. Он сделал короткий вздох — казалось, он вот-вот что-то скажет. Но он промолчал. Лицо сильнейшего солдата человечества на пару мгновений стало детским, а в глазах появилась почти болезненная наивность. Ему никогда за тридцать два года не говорили таких слов. И он не знал, как это воспринимать. Как «правильно» реагировать. Поэтому делал, как умел. Он сглотнул и, наконец, хрипло выдохнул:       — Это… — И вдруг Леви нахмурился и сжал губы в тонкую полоску — то ли от злости, то ли от непонимания, то ли от страха. — Ты меня так унизить решила? — он кивнул пару раз, будто убеждал себя. — Да, очкастая?       Он прищурился и смерил её долгим, недоверчивым взглядом.       — Я всё правильно понял?       — Почему сразу унизить? — искренне удивилась Ханджи.       — Я сказал, что просто люблю над тобой издеваться без последствий, — скривился Леви. Он упрямо продолжал защищаться, хотя на него никто не нападал. — А ты мне выкатила хвалебную речь на целую книгу.       — По-моему, всё честно, — Ханджи отчаянно пыталась сгладить ситуацию.       Леви медленно повернул голову в сторону, скрывая лицо. И замолчал. Надолго.       Её накрыла волна стыда. Не за сами слова — в них она была уверена, — а за то, что произнесла их вслух. При Леви. Смутила и его, и себя. Не надо было говорить.       Ханджи исподлобья коротко взглянула на него. Леви всё ещё молчал, отвернувшись. И чем дольше длилась тишина, тем сильнее она накручивала себя. Ей так хотелось знать, что у него в голове. Но доступ к мыслям Леви был закрыт на глухой замок. И ключ был только у него.       Ханджи сунула руки в карманы, нащупала пачку сигарет. Закурить — желательно всю пачку разом — казалось сейчас лучшим решением. Но курить при Леви было нельзя. Поэтому она просто начала нервно теребить пальцы.       — Слушай, Леви, не приним…       — Я общаюсь с тобой, потому что… — раздалось сбоку.       Ханджи резко повернула голову. Они встретились глазами.       — … ты — единственный человек в моей жизни, который постоянно меня удивляет.       Ханджи подумала, что ей послышалось. Сердце чуть пропустило удар.       — И… чем же?       Леви замер. И вдруг — провёл языком по зубам. Голос окреп.       — Своим бесконечным бредом, которому нет конца, — «пояснил» он. — И вряд ли будет.       Ханджи ответ ничуть не обидел — она ожидала этого. Так что она просто улыбнулась. По-настоящему. Как раньше.       Леви быстро, раздражённо выдохнул через нос. И, не глядя на неё, провёл пальцами по щеке, будто решил её почесать. А на самом деле — просто прятал лицо.       Ханджи почувствовала: прямо сейчас в его броне появилась трещина. Незаметная, тонкая, но настоящая. Может, стоит попробовать?       — Леви, а у тебя… — прокашлялась она. — На прошлой неделе всё в порядке было? Ничего не случилось?       — Всё было в порядке, очкастая, — коротко, почти равнодушно кивнул он.       — Точно? Ты был…       — Точно, — резко перебил её Аккерман.       Ханджи замолчала. Вдруг поняла: весь их разговор получился слишком… странным. Слишком близким. Слишком настоящим. Она вспомнила, кто они и чему посвятили свои сердца. И ей стало очень страшно за то, что позволила себе слабость. Что снова не удержалась.       Ханджи быстро собралась. Ни один мускул на её лице не дрогнул.       — В общем, я хотела сказать тебе спасибо, Леви.       Он, как всегда, всё понял раньше, чем она успела договорить:       — За то, что ты мой друг, — уверенно произнесла Ханджи. — Я очень ценю это.       Леви не ответил. Только коротко кивнул — и, чуть отвернувшись, на мгновение поджал губы.

17

      Раздражало всё: кровать — слишком жёсткая, одеяло — короткое, простыня — шершавая. Но больше всего — люди.       Особенно Саша и Конни, которые болтали сегодня до двух ночи без остановки. А Берн лежал, уставившись в потолок, и мечтал либо оглохнуть, либо кого-нибудь задушить. Желательно всех сразу. И себя заодно. Держаться в стороне было нельзя. Это бесило сильнее всего.       Поэтому вечером первого дня, когда Ханджи официально представила его разведчикам — почти как новое лабораторное животное, — Берн через силу сделал то, что требовала роль. Подошёл. Рассказал о себе. Извинился. Сказал, что не сел за стол из-за мигрени. Хронической, конечно — так надёжнее.       Разведчики кивнули и пожелали здоровья. Армин протянул яблоко. Берн натянул улыбку — почти по-настоящему — и вежливо отказался. Яблоко в итоге ушло Саше. И, естественно, она чавкала — громко, с искренним наслаждением. Как будто смаковала не вкус, а его нервы.       Следующие четыре дня прошли в тумане: фальшивые улыбки, чужие лица. Рядом с ним были дети. Берн был старше их на пять лет, но казался себе стариком. Эти дети принадлежали к чужому миру: титаны, бойни, смерть.       А он привык к другому: к хорошим зарплатам, к формальным приказам, к жизни, где умирать было не нужно. И эта пропасть между ними становилась всё больше с каждым днём.       А ещё на плечи давил постоянный страх: Аккерман где-то рядом. Он казался Берну коршуном: высоко, почти незаметно, кружит в небе. И рано или поздно сорвётся вниз — быстро, бесшумно, с когтями в горло. А потом сожрёт, даже не подавившись.       Берн проснулся в паршивом настроении. Настолько, что решил — лучше встать пораньше, чтобы не пересечься ни с одним из разведчиков. Делать, впрочем, было нечего. Ни конвоя, ни патруля. Новые боевые товарищи, считай, оказались в столичном санатории: тренировки да общественные работы. Даже казармы охраняла полиция.       Организовать досуг пришлось самому. Или ждать, пока ему прикажут взять грабли и гордо стать дворником. Повышение по службе восхитительное. Даже прелестное.       Травмы, которыми «наградила» его Ханджи, почти зажили, и он отправился в тренировочный зал — надеясь, что вся накопившаяся злость выйдет вместе с потом. Хотя бы на время. Хотя бы от навязчивого желания застрелиться при виде Саши с Конни. Бесили не столько они сами, сколько то, что были… настоящими. Они даже не догадывались, какая это привилегия — быть собой.       В зале никого не было. Почти удача. Ни взглядов, ни болтовни, ни кривых улыбок. И маску добровольца держать не надо. И других масок тоже. Он выбрал грушу — по очевидным причинам. Просто бил. Без ритма, без мысли. Только дышал — глубоко, тяжело, выдыхая через нос.       Берн не знал, сколько прошло, прежде чем в зал с хохотом ввалились Саша и Конни. Его губы сжались от злости. Казалось, его настоящее наказание — это не разведка. Не Аккерман. А они.       Он уже хотел молча уйти, но парочка, как назло, действовала на опережение — и подошла почти вплотную.       — О, новичок, ты ранняя пташка, — хмыкнул Конни. — Мы тоже решили сегодня пораньше. Впервые.       Нет. Они не случайно тут появились. Точно и методично выбрали его в качестве жертвы. Чтобы издеваться. Беспощадно. С особым наслаждением.       — И вам доброе утро, ребята, — слегка улыбнулся Берн. — Захотел… бодро начать день.       — А я недавно из госпиталя выписалась, — неожиданно буднично сказала Саша. — В Шиганшине рядом со мной взорвалось громовое копьё. — Она стукнула себя кулаком в грудную клетку. — Деревяшка — прямо в грудь.       Берна передёрнуло. Саша говорила так, будто речь шла о простой царапине.       — Короче, форму ей надо восстанавливать, — заключил Конни. — А я так… за компанию. — Он ткнул в себя двумя большими пальцами, и его лицо расплылось в самодовольной улыбке. — В отличие от неё, моя физическая форма всегда на высоте.       — Да, я уже хотел сделать тебе комплимент, — выдавил из себя Берн.       И тут Саша будто случайно скользнула взглядом по обнажённому торсу Берна.       Гладкая кожа блестела от пота. На рёбрах проступали крупные, пожелтевшие синяки. Мышцы живота были чёткими, плотными, уходили глубоко под кожу. Плечи — хоть и узкие, но крепкие. Спина — прямая, сильная. Ни грамма лишнего — только тренированное, выносливое тело.       — А ты… в отличной физической форме, — сказала она в искреннем восхищении. — Это тоже комплимент, если что.       Конни, заметив её странное поведение, отвернулся и скривил лицо.       А Берну стало не по себе. Не из-за тела — он им гордился. Просто не нравилось, когда на его голый торс такими глазами смотрела шестнадцатилетняя девчонка. Это было неправильно. Он чуть ссутулился, скрестил руки на груди и отступил на шаг назад — вроде бы просто сменил позу, но сделал это быстро, будто инстинктивно.       — Учту, — кивнул Берн.       — Ты часто тренируешься? — Саша заглянула ему в лицо с тем же открытым интересом.       — Стараюсь, — Берн снова чуть отступил. — Форму нужно держать. Особенно в такие времена.       — В такие времена? — непонимающе выгнул бровь Конни. — Утренние?       Леви был прав. Спрингер не особо соображает.       — Трудные, — еле сдерживаясь, объяснил Берн и пожал плечами. — Будущее в тумане. Враги кругом. Нас… разведчиков, почти не осталось.       — А, ты про это… — Конни стал серьёзным. Прокашлялся, почесал затылок. — Действительно. Хреновые времена…       — Да ладно вам, ребята! — Саша обняла их обоих за плечи — резко, искренне, будто верила, что крепкая хватка способна удержать этот мир от распада. — Не будем думать о плохом. И так забот хватает.       Берн выждал пару секунд для приличия. Потом аккуратно выскользнул из её объятий и сразу направился к скамейке за полотенцем. Вытер пот и накинул полотенце на шею — так, чтобы прикрыть хотя бы грудь.       — Какие у тебя могут быть заботы? — Конни коротко хохотнул. — Только бы на ужин побольше сожрать.       — Эх, вот бы сегодня гороховый суп был… — мечтательно протянула Саша.       — Ни в коем случае! — воскликнул Конни. — А то ты опять обожрёшься, а нам потом с тобой в одной казарме спать!       — По средам и правда гороховый, — тихо отозвался Берн около скамейки. Уголки его губ едва заметно дрогнули. — Придётся терпеть, — добавил он.       Берн осёкся. Сам не понял, зачем сказал это. Просто… так, наверное, ведут себя люди, которые хотят подружиться. Да. Именно так.       — Не, так просто не отделаешься, — подхватил Конни. — Будешь помогать мне выгонять её из казармы. Иначе последние разведчики задохнутся.       Хаген вытащил из себя остатки актёрского таланта и, скрипнув изнутри, издал звук, напоминающий смех.       — Конни! — возмущённо взвизгнула Саша. — Ты чего меня перед новеньким позоришь?!       — А я и не позорю, — лениво пожал плечами Спрингер. — Я факты говорю. Гороховый суп может и вкусный, но последствия смертельные. Для носа.       — Заткнись, — прошипела она и ткнула его в бок.       Пока они не видели, Берн закрыл глаза, сжал переносицу и выдохнул. Его почти идеальная жизнь столичного полицейского насильно превратилась в цирк — с гороховым супом и последующими газами. Нет. Розового мира с разноцветными бабочками не существует. Только тот, в котором есть кипящие котлы с супом, где вместо пузырьков...       — Слушайте, ребята… — Берн прокашлялся. — Я, пожалуй, пойду в душ.       Он собрал свои вещи и, не оглядываясь, двинулся к выходу.       — Давай, — кивнул Конни.       — До встречи! — улыбнулась Саша, подхватывая тяжёлые гантели.       Берн бросил короткий взгляд на то, как Блаус старательно тягает их. Хотел что-то сказать… но только поджал губы и вышел.       После душа Берн долго разглядывал себя в зеркало, тщетно пытаясь уложить непослушные, вечно закручивающиеся на концах рыжие волосы. На эту процедуру он всегда тратил много времени — идиотские волосы жили своей жизнью.       Вдруг он заметил: на левой руке нет часов. Резко порылся в карманах. Пусто. Забыл. Они были дороги ему как память. Берн тяжело вздохнул из последних сил.       Хаген вернулся в зал быстрым шагом, стараясь не встречаться глазами ни с Конни, ни с Сашей, которая всё ещё возилась с гантелями. Нашёл часы под скамейкой — и уже почти выскользнул наружу, но внезапно остановился, выругался про себя и обернулся.       — С такой травмой ты себе только хуже делаешь, — сказал он.       — Это же просто гантели, — пробормотала Саша, смутившись.       — Тем более, — спокойно, но с упрёком сказал Берн. — Организм ещё восстанавливается. Тебе не напрягать мышцы надо, а поддерживать.       Саша удивлённо моргнула. Конни тут же оживился:       — Так ты покажешь, как надо? Мастер-класс от столичного полицейского!       И с придыханием добавил:       — Вау.       — У меня дела, — отрезал Берн. Но, чтобы не вызвать подозрения у своих новых «друзей» — будь они все прокляты вместе с их разведкой, Ханджи и особенно Леви, — всё же выдавил из себя почти улыбку. — Извините, ребят. Правда не могу. Обещал помочь другу.       — Мы всё понимаем, — пожала плечами Саша. — Покажешь потом.       — А упражнения… — добавил Берн, чуть мягче. — Лучше осторожную растяжку грудных мышц делай, а не гантели тяни. Особенно такие тяжёлые.       Он уже хотел уйти, но вдруг, к собственному удивлению, сказал:       — А то потом ложку не поднимешь. Останешься без своего любимого горохового супа.       — Наш капитан тоже в травмах неплохо шарит, — поддержал его Конни. — Можете подружиться на этой теме.       — Ага, обязательно подружимся, — пробормотал Берн, кивая головой. В его груди закипела ненависть — к Саше, Конни, гантелям и вообще ко всей этой ёбанной жизни. И, уже на выходе, бросил через плечо:       — Пока, ребят! Встретимся на ужине!       Уже на улице Берн вдруг понял, как сильно устал. Взгляд потух, плечи осели. Он засунул руки в карманы и побрёл вперед, словно на автомате. Наткнулся на камень на асфальте и, не задумываясь, стал пинать его носком ботинка.       Бесконечное притворство, игра на публику — всё это давило на него, как свинцовая плита. Верёвка лжи, одиночества и страха затягивалась на его шее. И хуже всего — теперь никак не развяжешь. А если… ему до конца жизни придётся болтаться в этой петле?       Он врал всем. Каждому полицейскому. Каждому разведчику. И, казалось, даже себе. Он уже не понимал, кто такой Берн Хаген. Или — что ещё хуже — никогда и не знал.       Теперь в его жизни остались только два человека, которым он мог не врать.       Первый — сумасшедшая садистка, посадившая его в клетку на пожизненный срок. Но… по какой-то причине Ханджи последние четыре дня сама начала звать его к себе — стабильно с часу до трёх, пока занималась своей работой.       Встречи были странные. Говорили мало. Она больше не давила, не вела себя как безумная, не пыталась вскрыть ему мозг. И Берн начал... хотеть этих встреч.       Парадокс заключался в том, что он всё ещё ненавидел её, а Ханджи не собиралась прощать ему всё, что он наговорил. Но с ней хотя бы не нужно было надевать новые маски — хватало старой, давно приросшей.       Ханджи ничего не надо было доказывать, как остальным. Видимо, она тоже это чувствовала — ведь втянута в этот фарс с переводом так же, как и он. Именно поэтому рядом с ней было спокойно. До тех пор, пока не появлялся Леви.       Аккерман входил. Прожигал его взглядом — серым, ледяным, равнодушным. Потом — тем же взглядом, но мягче — смотрел на Ханджи. Ничего не говорил. Просто приносил бумаги, кивал и уходил.       Берн не знал, что между ними. Да и знать не хотел. Но одно чувствовал отчётливо: Леви раздражал не столько он, сколько его присутствие рядом с Ханджи.       А второй человек, которому он мог не врать, с ним больше не общался.       Берн не обижался на Гаса. Не злился. Наоборот: всё понимал. Сам бы на его месте кивнул у Дока. Просто Берну не хватало своего единственного друга. Его тошнило от мысли, что тот исчез, испарился из его жизни — будто никогда и не было. И тоже добровольно. Берн ненавидел себя за это.       Нервы были на пределе. Его моральное состояние сейчас напоминало бомбу замедленного действия. И вопрос был не в том, рванёт ли. А в том, кого заденет первым. Хотя… если рядом с ним никого не осталось, то и задеть будет некого. Наверное, так даже лучше.       Он шёл, не видя дороги, прохожих, шума вокруг. Камень катился впереди него — серый, как и всё в этот день. Может, как и вся его жизнь. Берн даже не заметил группу полицейских на углу.       И только один из них сразу выцепил его взглядом в толпе. Это была не случайность — инстинкт, выработанный за девять лет. Гас не знал, как это работает, но всегда чувствовал Берна поблизости.       Он хотел окликнуть его. Подойти. Спросить, как дела. Но… не сделал этого.       У Гаса было странное, тянущее чувство: вроде бы это Берн впервые втянул его в полнейшее дерьмо, даже не подумав о своём друге, а отказ от него ощущался как предательство. Страшное, до удушья.       Потому что мимо него прошёл не «доброволец». Не бывший полицейский. А угрюмый, потерянный мальчишка с торчащими рыжими волосами и злым взглядом.       И вдруг Гас сам будто снова стал тем самым ребёнком, который когда-то протянул руку волчонку. Не испугался укуса. И волчонок не укусил. Он только рычал и демонстративно показывал свои зубы, чтобы похвастаться ими.       Берн долго и бесцельно шатался по улицам. Завтрак он давно пропустил — есть совершенно не хотелось. Часы показывали полдень. Ещё час надо было где-то убить.       — Эй, Хаген! — раздалось за спиной. — Что, боишься подойти? Или полицейские теперь не в почёте у разведчиков?       Внутри всё сжалось. Сердце кольнуло. Дыхание перехватило. Пора снова надевать маску. Или две. Или сразу три. Ему хотелось выть. Прямо посреди улицы.       — Блядство, — просипел он и на мгновение прикрыл глаза.       Он выдохнул, провёл рукой по волосам и медленно, но уверенно обернулся. Улыбка — расслабленная. Походка — вразвалку. Глаза — дерзкие. В общем, выглядел так, словно был в отпуске, а не в личном аду.       — Ты обошла весь город, чтобы меня случайно встретить, да? — сказал он, подходя ближе. — Может, пора признать, что скучаешь по мне?       Нора Ковач — смуглая, кареглазая брюнетка — смерила его тем лукавым взглядом, который он ненавидел. Она снова играла в их старую игру, в которой только она знала правила. И всегда выигрывала.       — Не волнуйся, если начну скучать — ты узнаешь первым, — Нора усмехнулась, накручивая пальцами прядь чёрных волос.       Трещина.       Берн фыркнул — коротко, зло. Наклонился чуть ближе, сузив глаза.       — Ты чё хотела, Нора? — бросил Берн, резко, почти с вызовом. — Говна на лопате накидать?       Он скользнул взглядом за её спину.       — Лопаты не вижу. А говна… с размахом, как обычно.       — Слушай, Берн, — в голосе Норы прозвучал сарказм, — А с каких пор ты у нас в альтруисты записался?       — А-а, — протянул он. — Ты про это. С этого и надо начинать.       Берн достал сигарету, закурил. Глубоко затянулся. Не потому что хотелось. Просто нужно было время подумать, что говорить ей. Просчитать. Взвесить.       Выражение лица стало серьёзным, даже задумчивым — редкость для Берна на публике. И сейчас это его главный козырь.       — Деньги, столица… — Он выдохнул дым в сторону. — Всё это, конечно, замечательно. Но… спасать человечество звучит… правильней.       Хаген прекрасно знал, как это звучит. Особенно от него. Именно поэтому решил доиграть. Почесал затылок, поджал губы — словно собирался, как раньше, открыть ей душу нараспашку. И тихо добавил:       — Я, если честно…впервые подумал об этом, когда разведчики вернулись из Шиганшины и вскрылась правда о внешнем мире.       Нора с трудом сдержала смешок.       Трещина.       — Что? — Берн прищурился. Сигарета между пальцами едва заметно дрогнула.       — Не принимай близко к сердцу, — легко сказала Нора. — Просто ты… не из тех, кто сильно печётся о других.       Трещина.       Дело было даже не в том, что она не поверила. А в том, что даже не допустила мысли: он мог решиться сам. Мог быть тем, кто выбирает не себя. Это был не просто удар по самолюбию. Это был плевок в душу — которая, между прочим, у него была. Как и… у любого человека.       А ведь Нора знала. Знала, зачем он пошёл в столичную полицию. Не только ради себя. Знала и другое — всё, что было между ними почти три года. И обесценила. Одной фразой.       — Интересное мнение, — Берн отвёл взгляд в сторону. Он затянулся в последний раз, бросил сигарету на асфальт и раздавил сапогом. — Только я бы тебе в таких вопросах не доверял.              — Да неужели? — Нора чуть склонила голову, одаривая его снисходительной улыбкой. — Я же тебя лучше всех знаю, Берн.       Трещина.       — Кто тебе такую хуйню сказал? — осадил он. — Голоса в твоей голове?             Берн не дал ей ответить.       — Передай им, место давно занято.       — А, ну да, — «вспомнила» она. — Как я могла забыть. У тебя же ещё есть личный телохранитель. Светлые волосы. Слишком доброе лицо. И глаза красивые.       Нора не хотела ранить. Это был их обычный язык: подколки, издёвки, лёгкий флирт. Но слова про глаза попали в ту точку, в которую лучше было не бить.       И, может, в другой день его броня бы выдержала. Но сегодня её вечная, самодовольная наглость стала последним пинком по нервной системе Берна. Которая держалась… он и сам не знал на чём. У бомбы замедленного действия щёлкнул таймер — пошёл обратный счёт.       — Хлопушку закрой свою. Хоть раз в жизни.        Он больше не играл роль. И Нора повиновалась. Замолчала. Берн выждал, чтобы убедиться, что Нора больше не будет говорить.       — Заткнулась? Прекрасно. — Раздался тяжёлый, вымученный вздох. — А теперь давай поговорим об альтруистах. Выясним, кто тут кого знает. Только я буду говорить, а ты слушать.       Берн снова закурил. Медленно, почти машинально. Как будто дым мог помочь распутать тот тугой клубок воспоминаний, который давил изнутри. Он не знал, с чего начать. Поэтому выбрал самое простое:       — Мы были вместе год, Нора. — Привычной язвительности не было. Его настоящий голос вырвался наружу — низкий, хриплый. Почти грудной. — Звёзды. Поцелуи. Признания. Ссоры. Секс. Первый, кстати. Для меня.       — Берн, я не хочу…       — Сейчас говорю я, а ты молчишь, — напомнил он спокойно.       Берн по натуре не был тем, кто диктует правила. Но он всегда хотел им казаться. Именно поэтому хвастовство и самолюбование стали его верными спутниками в общении с другими. Но сейчас… смелость, о которой так мечтал Берн, была не при чём. Он просто не мог больше молчать.       — Потом ты решила, что хватит, — Берн чуть усмехнулся. У него было чувство, что он рассказывает о чужих людях. Словно всё это было в какой-то другой жизни. — А дальше… началась какая-то хуета. И я, хоть убей, не могу её себе объяснить.       Он уставился в асфальт. Искал ответы. Но их не было. Значит, надо самому.       — Если у тебя есть версия — расскажи потом. Буду признателен. Правда, — часто закивал он.       Вокруг шумел город: шаги, болтовня, деревья, дети, повозки. А между ними болезненная тишина, которая срезала мясо с костей.       — Мы два года как не вместе. А ты всё ходишь. Не я к тебе — ты ко мне. — Пожал плечами. Почти сдаваясь. — Напомню, если вдруг память подвела: это ты ушла. Не я.       Он указал пальцем. Не обвиняя, а просто фиксируя факт. Дым вышел из лёгких резко.       — И у нас теперь новая схема. Не как раньше. Хочешь, расскажу? Там всё просто. — Берн чуть наклонился к ней, заглядывая в её карие глаза. — Я выучил её наизусть.       Он с раздражением выбросил ещё тлевшую сигарету. Секунда — и его понесло:       — График у тебя ненормированный: неделя, месяц, три. Приходишь, когда тебе вздумается. Не спрашивая, берёшь в рот. У меня встаёт. Потом — раком. Жопа повыше, чтобы вошло поглубже. Теперь ты любишь трахаться по-животному. — Он поморщился от отвращения. — Когда держу за волосы, как за поводок. Или когда давлю лицом в подушку. Виляешь бёдрами, прижимаясь. Стонешь. Кончаешь с криками. Почти убедительно.       Берн не говорил — он выплёвывал каждое слово. Это было похоже на вскрытие давно нагноившейся раны. И гниль полилась рекой.       — Потом натягиваешь свои мокрые трусы и сваливаешь. Скакать по другим хуям, — он фыркнул. Отвернулся. — А я… додрачиваю сам.              Раздался хриплый смех:       — Хотя нет. Иногда ты всё-таки дожидаешься. Из вежливости. Как воспитанная девочка.       Впервые проговаривая всё это вслух, он чувствовал, как внутри закипает злость. Не на Нору. На себя. За то, что позволил. И до сих пор позволяет.       — Заебись схема, Нора, — процедил Берн сквозь зубы. — Работает, как часы.       Он замолчал, тяжело сглотнул. Плечи дёрнулись, будто от рвотного позыва.       — Берн, я… — тихим голосом начала Нора, пытаясь оправдаться.       — Пожалейку свою не включай, — перебил он грубо. — Плевал я на неё. Я привык. Даже подрочить после — привычка. А когда с другими кончаю, удовольствие в два раза ярче. — Он поднял большой палец. Улыбка — горькая, кривоватая. — Спасибо. Ты научила меня радоваться мелочам.       Нора опустила взгляд. То ли от стыда. То ли просто хотела, чтобы эта экзекуция поскорее закончилась. Ей было невыносимо это слышать.       — Ну что, теперь я для тебя альтруист? Или, правильней сказать… долбоёб? — Берн начал быстро кивать. Резко. Будто сам себя вколачивал в землю. — Уверен, последнее. Ведь знаешь — не откажу.       Он развёл руками, признавая полную капитуляцию перед ней.       — Ты меня за два года выдрессировала. Команду дай — и хуй подам.       И вдруг кулаки сжались. Грудь вздымалась резко, будто воздух стал ядовитым. Глаза — полные бешенства. Даже зубы задрожали.       — Два года, блять! — рявкнул Берн, и Нора отшатнулась от него.       Прохожие уже оборачивались. Кто-то сбавлял шаг. Кто-то с интересом останавливался. И среди них — Леви Аккерман.       Он стоял чуть в стороне: руки в карманах, голова наклонена. Взгляд исподлобья — спокойный, но внимательный. Леви не слышал слов, не видел его лица. Но ему и не нужно было. Он считывал эмоции по телу. По позе. По движениям.       Леви было плевать на чужие драмы: кто кого любит, а кто нет. Да и… всё равно он ничего не понимал в серьёзных отношениях. Не было опыта. Не знал нюансы, подводные камни этих высоких материй. Но почему-то впервые в жизни ему стало интересно. Может, потому что Леви, единственный из всей толпы, понял: на его глазах разворачивалась не просто ссора, а человеческая катастрофа в чистом виде. А, может, причины были совершенно иные. Или всё сразу.       А Берн, чуть успокоившись, запустил руку в волосы и рассмеялся. Он сам не верил, что это жизнь, а не бред сумасшедшего.       — Я бы понял, если это месть. Если бы я тебя унижал. Если бы изменял. Если бы не относился к тебе серьёзно. — Теперь он говорил быстро, захлёбываясь в словах. Клубок не распутывался, а катился вниз с бешеной скоростью. — Если бы, блять… бил, в конце концов. Но я же ничего такого не делал, Нора. Признай.       — Берн…       — Признай, — повторил он, уже жёстче. — Прямо сейчас.       Нора отвела взгляд. Секунда тишины. И всё-таки кивнула.       — Я тебя не бросал. И не я теб… — Слова не прошли горло. Застряли. — Думаешь, я не понимаю, почему ты всегда раком? Чтобы больше моего лица не видеть.              Он шагнул ближе, наклоняясь прямо к её уху. Нора затаила дыхание.       — Даже шлюхи, — прошипел он, почти шёпотом, — смотрят мне в глаза. Без доплаты. Я специально проверял, Нора.       Берн вскинул подбородок. Гордо, упрямо. Ему было плевать, что он признался.       — И я хочу смотреть в твои. Как раньше. А не два года пялиться в дырки и долбить тебя, чтобы твои колени потом дрожали.       И вдруг выражение его лица изменилось — оно стало… детским. В глазах появилась почти болезненная наивность. Словно в голову пришло простое и ужасное решение.       — Может, и ты… денег хочешь? — тихо спросил он.       Нора оцепенела. Сглотнула и чуть поджала губы. Молча отступила назад и упёрлась в стену случайной лавки.       Берн подошёл. Вплотную. Ладони поставил по бокам от её головы. Он не касался её, не нападал. Просто нависал. Запирал её, чтобы она больше не могла от него сбежать.       — Сколько? Сколько надо, Нора? — Голос был полон отчаяния. — Триста? Пятьсот? Тысяча? Полторы? Две?       Берн пожал плечами, будто это был пустяк.       — Деньги есть. Забирай всё. Как обычно, выбирай сама: где и когда. Только одно условие. — Он тяжело дышал. — Глаза в глаза. Лицом. Ко мне. И... не по-животному.       Взгляд метался по её лицу. Цеплялся за ресницы, за дрожащие губы, за пустоту в её глазах. Он искал хоть какой-то отклик. Хоть что-то.       Но ничего не было.       — Ты… вообще себя слышишь? — наконец произнесла Нора. — С ума сошёл?..       Он замер в надежде, что вот сейчас она скажет, что приходила к нему, потому что он был всё ещё нужен ей. Просто боялась признаться.       — Прекрати, — она почти умоляла. — Пожалуйста. На нас… ребята смотрят.              Нора метнула взглядом ему за плечо. Но он даже не обернулся. Его глаза округлились — в изумлении, почти детском. Из груди вырвался короткий, хриплый выдох.       — Ребята… — переспросил он, запинаясь. — И… это всё?..       — Да. Поэтому… пусти меня.       Берн повиновался. Отступил назад. Нора остановилась за его спиной. Молчала. И только потом, уже уходя, едва слышно сказала:       — И… если хочешь… Хорошо. Я больше не буду приходить.       И тут до него дошло. Отчётливо, до тошноты ясно: Нора никогда не держала. Не дёргала за цепь. Не тянула за поводок. Он сам его надел. Сам приполз. Сам подставился. Сам ждал.       И не потому, что надеялся. А потому что должен был подтвердить то, что и так знал с самого начала. Где-то в глубине души всегда знал. Что его можно взять — и бросить. Вытереть ноги — и уйти. И он всё равно приползёт. С благодарностью. Потому что не мог по-другому.       И в этот момент Берн понял: он даже не проститутка.       Хуже.       Шлюха, которая сама платит, чтобы её снова трахнули.       Брови дёрнулись. Ясно-голубые глаза стали невероятно прекрасными. Как бездонное, бескрайнее небо, на которое можно смотреть часами — и не хотеть отводить взгляд.       Пять. Четыре. Три. Два. Один. Ноль. Щелчок.       Бомба взорвалась.       Берн — тот, которого недавно заперли в клетку, лишили будущего, изолировали от всех, заставили всем врать и постоянно притворяться, — наконец вырвался на свободу. Но наружу вышел не просто он. Вышло только худшее. Самое грязное. Самое ядовитое.       — Ребята смотрят, да? — прохрипел он, все ещё не оборачиваясь. Сплюнул. Резко. Дыхание стало ровным. Голубые глаза, которые мгновение назад были чистыми и ясными, стали безобразными. — Хорошо. Как скажешь. Или… как я скажу.       Язык Берна Хагена всегда был его оружием. Но чаще проклятием. Он не умел держать его при себе, а сейчас даже не хотел. В голове всё перемешалось. А Гаса — единственного, кому он позволял схватить себя за шкирку и оттащить в последний момент, — рядом не оказалось. И, возможно, больше не будет.       Берн выдохнул. Провёл рукой по рыжим волосам. Развернулся медленно, уверенно. Увидел, что Нора пошла в сторону его бывших товарищей. Руки — в карманы. Улыбка — расслабленная, чуть снисходительная. Походка — небрежная, чуть вразвалку. Глаза — дерзкие. В общем, Берн снова выглядел так, словно был в отпуске, а не в личном аду.       — Эй, Нора! — окликнул он её. — Я больше не хочу, чтобы ты приходила ко мне.       Она остановилась, не дойдя до ребят всего пару метров. Берн подошёл к ней ближе. Махнул рукой в сторону компании — дружелюбно, беззаботно, весело. А потом снова повернулся к Норе:       — Слишком… много слухов о тебе ходит.       Она насторожилась, но виду не подала. Она знала Берна — он рычал, демонстративно скалился, но никогда её не кусал. До сих пор.       — Наши парни, — Берн окинул взглядом компанию, — стесняются сказать тебе в лицо. Только иногда перешёптываются за спиной. — Голос окреп. Он больше не умолял. Мстил. — И я решил взять на себя ответственность и признать твои достижения в области…              Театральная пауза.       — Образования.       Полицейские затихли. Что произошло между Берном и Норой после расставания, не знал никто. Кто кого бросил — тоже. Правды не знал никто, даже подружки Норы. Кроме, может, одного Гаса. А в таких случаях особенно хотелось знать. Особенно — самые грязные подробности. Особенно — когда их ждёшь два года.       — В общем, предлагаю тебе преподавать, Нора, — Берн ядовито усмехнулся. — В кадетке. Новый предмет.       Он специально осмотрел её с ног до головы. Остановился на верхних пуговицах, которые были расстегнуты. Облизнул губы. Языком надавил на внутреннюю часть щеки.       — «Техника карьерного роста через глотку». С практикой, конечно.       Пару человек с усилием сжали губы, чтобы не рассмеяться. Кто-то прыснул в кулак. Вся компания была мужской. И этого оказалось достаточно.       Толпа любит ярких. Пока ими можно тихо любоваться. Но стоит кому-то первым бросить камень… И восхищение превращается в желание добить.       Про Нору давно ходили слухи. Разного толка. В основном — о её личной жизни. А слухи — как трещины в стекле: рано или поздно всё рушится от одного удара. И Берн точно знал, куда бить.       — Не принимай близко к сердцу, — лениво протянул он, возвращая Норе её же слова. — Просто ты… из тех, кто мог попасть в столицу только так. С какой стороны не посмотри. Или… с какого ракурса.       Берн видел, как напряглась её спина, как сжались плечи. И только улыбнулся.       — Всему офицерскому составу понравилось, да? — продолжил он и, как бы невзначай, кивнул в сторону парней. — Тут же все понимают, о чём я говорю. О настоящем удовольствии.       Нора открыла рот, глотая воздух. Слова застряли в горле. Её молчание только раззадорило толпу. И Берна. Он мог остановиться. Но не стал.       — О, у тебя уже рефлекс выработался? — с напускным удивлением спросил Берн. — Скажешь «удовольствие» — и ты сразу рот открываешь?       Он театрально свёл брови, словно всерьёз задумался. И тут «озарение»:       — А! Так это урок. Зачем? Я не просил показывать свою методичку. Или… ты хочешь её доработать? Прямо здесь и сейчас? Со всеми нами? Так уверена, что дыхалки хватит?       Нора обернулась. Искала глазами кого угодно. Хоть кого-то. Хоть один голос в защиту. Но никто не шелохнулся. Парни лишь стыдливо отводили взгляд и прятали улыбки в кулаки.       — Лично я не хочу тебе помогать, — добавил Берн, словно оправдывался. — Извини. Я, если честно, боюсь, что от офицеров прилетит. Да и… брезгую.       Нора посмотрела на Берна. И он остолбенел. Что-то внутри резко оборвалось и будто провалилось вниз — в самую чёрную пустоту. Потому что она сделала то, о чём он мечтал — посмотрела ему в глаза. Как раньше.       Он чуть не сдался. Чуть не остановил весь этот балаган. Но уже было поздно.       Раздалась пощёчина. Резкая, сильная. От удара потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Следующее, что он увидел — как Нора, всхлипывая, быстрым шагом уходит прочь.       — Жёстко ты, Хаген, — протянул Марен Фогель — зеленоглазый, крепкий брюнет — с восхищением в голосе.             Харизматичный блондин — Артур — фыркнул:       — Ой, да ладно. Давно пора было этой стрекозе всё высказать.       — «Техника карьерного роста через глотку», — похвалил Марен Берна. — Ты где такие выражения берёшь?       Дитер Энгельбрехт — тот самый, чью фамилию не мог выговорить Ханджи — ухмыльнулся, кивая головой:       — Можешь тоже преподавать. На пару с этой… труженицей генитального цеха.       Раздался громкий смех. Даже ржач. Только Берн не смеялся. Он из последних сил выдавил из себя «самодовольную» ухмылку, которая больше походила на судорогу. И почему-то в голову пришла мысль: если бы Гас сейчас был рядом, он бы… Как бы посмотрел на него? Что было бы в его зелёных глазах?..       Берна разорвало изнутри. Теперь он для них — «герой». Смелый, уверенный в себе, контролирующий. Каким он всегда мечтал быть в глазах остальных. Только вот..       Он не совершил подвиг. Не помог другому. Не спас кого-то. Не пожертвовал чем-то. Не рисковал жизнью.       Он уничтожил человека. Стёр Нору в порошок. Стёр её репутацию, её достоинство — при всех. И если не навсегда, то очень надолго. Такие вещи любят пересказывать со смехом другим в курилках. И прекратить этот мерзкий спектакль уже не мог. Берн снова оказался в клетке. Только теперь — в той, которую построил сам.       — Что, наконец прорвало тебя спустя два года? — подмигнул Артур.       — Я просто жертва несчастной любви, — Берн «беспомощно» развёл руками и «надменно» улыбнулся.       — Не осуждаем, — дружно закивали они. — Любовь она такая. Несчастная.       — Ладно, ребят, я спешу, — попрощался он. — Ещё обязательно увидимся.       Берн развернулся, и выражение его лица изменилось. Горло жгло, в висках стучало, в груди плескалась злость. Он снова ненавидел себя. И почти плакал.       Берн не заметил, как спустя минуту перед ним внезапно возник Аккерман. Хаген лениво отдал честь. У него не осталось сил даже на страх. Плевать.       — Так нравится, когда тебя бьют? — мрачно бросил Леви, осматривая его лицо, на котором горело красное пятно.       — Нет, — буркнул Берн.       — Что на этот раз?       Берн мог соврать. Придумать что-то на ходу — привычно, безопасно. Но вдруг понял, как смертельно устал от бесконечного вранья. И вообще от всего.       — Бывшая… девушка. Я перегнул палку. При всех. И заслуженно получил по лицу.       Аккерман бы разозлился. Если бы увидел только вторую часть «драмы». Если бы Берн шёл с самодовольной ухмылкой и лицом победителя, который наслаждается чужими страданиями. Если бы он соврал ему и начал трусливо выгораживать себя.       Леви этого ждал. И даже… надеялся. Потому что это только подтвердило все его догадки. Но ничего из этого не произошло. Теперь перед ним стоял не просто раздражающий человек. А ещё и сложный. Запутанный. В общем, ещё одна головная боль на две руки и две ноги. Это значило только одно — ковыряться придётся дольше, чем он рассчитывал.       — Ясно, — сухо ответил Леви. — Грабли в подсобке.       — Какие… грабли? — у Берна сбилось дыхание.       — Обычные. Ими листья убирают.        Он не успеет. Даже если будет убирать с тройной старательностью. А ведь именно сейчас ему нужен был хоть кто-то, кто бы… Берн не знал, специально Леви сделал это или нет. Ведь Аккерман же прекрасно знал, куда он собирался. Хотя… плевать.       — Или ты с граблями тоже когда-то сильно палку перегнул?              — Вы правы, капитан. — Берн опустил взгляд, горько усмехнулся. Голос стал тихим. — Я… не гожусь даже на то, чтобы с обычными граблями разговаривать.       Он на секунду замолчал.       — Так что… не удивляйтесь, если вдруг на ужине заметите на мне ещё парочку заслуженных синяков.       Берн не стал ждать очередной колкости — с него разговоров на сегодня было достаточно. Похер, что офицер. Насрать, что Аккерман. Просто развернулся и пошёл в сторону казармы, чтобы убирать эти ёбанные листья ёбанными граблями.       Леви Аккерман не любил чужие драмы. Но и лежачего никогда не добивал.       — Берн.       Тот замер. Закатил глаза. Сжал челюсть. Но всё равно обернулся.       — Знаешь, как легко научиться разговаривать с людьми и даже с обычными граблями?       Он отрицательно покачал головой, поджав губы.       — Меньше разговаривай.       Берн только кивнул и пошёл прочь. А внутри Аккермана снова начало зудеть. Видимо, судьбе не хватило одного Флока — теперь она подкинула ему ещё одного рыжего новобранца, который прочно застрял в башке и отказывался оттуда вылетать. И если в случае с Флоком всё было до боли понятно, то с Берном…       Леви ловил себя на том, что почти маниакально хочет докопаться до правды, если она была. Нет, не если. Точно была. И это было не похоже на него.       Он с трудом сдерживал себя, чтобы не перетряхнуть каждого столичного полицейского, не допросить всех, кто когда-либо дышал рядом с Берном. Но не позволял. Потому что так — за спиной у Ханджи — он не работал. Это было бы неправильно. Но зудело всё равно. Он не понимал, почему. Хотя… ответ был очевидный. Он просто врал себе.       Уже в дверях офицерского корпуса Леви столкнулся с кем-то. Тот бросил вежливое «извините, капитан». Аккерман, как обычно, проигнорировал и вдруг позади себя услышал почти поросячьи визги:       — Вот ты где, я тебя обыскалась!       — Мои… поздравления?..       — Там Нора в туалете рыдает!       — И что я должен сделать? Салфетки принести?       — Пиздюлей своему отбитому Хагену дать, вот что!       Гас опешил. А Леви резко обернулся.       — Он при всех… А она рыдает, а он при всех сказал, а она теперь выходить даже не хочет, а он ей наговорил, а ей заступ.....       — Да не тараторь ты. Ты нормально рассказать можешь?       — Не хочу я это пересказывать!       И вдруг краем глаза он заметил Аккермана, который уже внимательно слушал. И даже не скрывал это. И Гас понял, что он самым идиотским образом из всех возможных попал на крючок. И вряд ли с него слезет.       — А чё ты… — Гас с особым усилием подавил раздражение. — Чё ты хочешь от меня, если рассказывать не будешь?       — Я…я…       — Ну?       — Иди сам у него узнай, чё у него там в башке! Мозги вправь ему! Ты же его друг и…       — Я понял, — спокойно сказал Гас, стараясь держать лицо. — Я поговорю с ним.       — Нет, не просто поговори! Не просто! Заставь его извиниться! И тоже при всех!       — Я сказал поговорю — значит, поговорю. Всё? Приказы закончились? Я свободен?       — Да… да… да пошёл ты нахуй со своим конопатым! Пара придурков!       — И тебе хорошего дня, красавица.       Гас не заметил, как Леви уже оказался за его спиной. Ну конечно. Как «неожиданно».       — Тоже не люблю истерики, — как будто невзначай произнёс он.       — Особенно такие, капитан, — согласился Гас и повернулся к Леви.       Аккерман задумчиво осмотрел его. Точно он. Постоянно сидел с ним.       — Тебя как зовут?       — Гас. Кельнер.       — А меня Леви. Аккерман.       — Я знаю, — кивнул Гас. — Я... могу идти?       Леви хотел ответить «да». Очень хотел. Только из-за одной очкастой.       — Нет.