О ᴄ ᴋ ᴏ ᴧ ᴋ и

11

      Ханджи сидела на полу, поджав колени, и всматривалась в ночное небо Митры. Звёзд не было. Только сплошная чёрная бездна. Она тянулась к Ханджи, завораживала, гипнотизировала — словно могла поглотить целиком. Интересно, а Леви она так же притягивает?..       Она дышала медленно, стараясь подстроиться под ровный ритм тишины. Здесь было пусто. Но впервые за долгое время эта пустота не давила, а принимала в свои объятья. Давала передышку.       Не было этого ненавистного стола, заваленного бумагами. Не было грязной посуды, раздражающе намекающей на нехватку времени даже на простые вещи. Здесь ничего не требовало её внимания. Здесь её мысли замирали, растворяясь в темноте. А Ханджи только этого и хотела последние две недели.       Пустота окутывала её, словно тёплое одеяло, позволяя хотя бы ненадолго не быть Главнокомандующим Разведкорпуса. Здесь она могла быть просто очкастой чудачкой, помешанной на титанах. Хотелось остаться. Закрыть глаза. Уснуть и проспать целые сутки.       Чайные принадлежности Леви выбивались из этой пустоты, словно призраки далёкого прошлого. Она смотрела на них, как на артефакты утраченного времени, когда они втроём — она, Леви и Эрвин — проводили вечера за разговорами. О чём же они тогда говорили? Титаны. Будущее. Разведка. Человечество. Победа.       Сейчас Ханджи вспоминала другое. Те редкие моменты, когда напряжение уходило, а разговоры текли свободно и легко. Когда они были людьми, а не солдатами.       Однажды, допоздна засидевшись за чаем, они очень долго обсуждали, что хуже — всю жизнь слушать только отвратительную музыку или прожить в полной тишине? Эрвин сказал, что тишина может быть в разы тяжелее плохой музыки. Ханджи заявила, что готова слушать что угодно, лишь бы не оставаться в ней навсегда. А Леви мрачно ответил, что у него нет выбора — бред очкастой он вынужден слушать каждый день.       Теперь Ханджи выбрала бы тишину. Только если бы она была такой, как сейчас. Жаль, что это невозможно.       На глаза попалась проклятая половица, и она с ненавистью посмотрела на неё. Дело было не в ноющей боли и не в досаде на собственную неуклюжесть. Теперь ссадина на лбу будет напоминать ей о том, что она сделала в приступе эмоций. Эгоистично ворвалась в его закрытый, неприступный мир, куда он никого не пускал.       Ханджи совершила преступление. Но сделанного не воротишь. Ещё и Леви заметит это клеймо на лбу. Как ему теперь в глаза смотреть? Ещё и врать придётся. Ханджи начало терзать гнетущее чувство вины.       Она продолжала крутить в пальцах орден, разглядывая каждую деталь. Металл холодил кожу. Рассматривал ли его Леви так же долго? Или сразу бросил в ящик, как ненужную вещь? Хотелось бы знать.       И вдруг ей стало жалко его. Леви, за маской грубости, равнодушия и, порой, холодной жестокости, был ранимым и уязвимым человеком. Это был его защитный механизм — как у розы, прячущейся за своими шипами.       И Ханджи захотелось сделать для него что-то хорошее. Пусть совсем маленькое. Что-то, что заставило бы Леви Аккермана улыбнуться. По-настоящему.       Она провела ладонью по лицу, тщетно пытаясь смахнуть нахлынувшее изнеможение. Выдохнула носом, потёрла переносицу и почему-то вспомнила то, о чём никогда не задумывалась до сегодняшнего вечера.       Ханджи встала и подошла к окну. Всмотрелась в него, как в зеркало. Пальцы скользнули по губам, коснулись горбинки носа, прошлись по скулам. Она поворачивала голову из стороны в сторону, внимательно разглядывая себя, словно изучала под микроскопом. Наконец, остановилась на бинтах, скрывающих потерянный глаз. Тяжело вздохнула. И отвернулась.       Внезапно её охватило непреодолимое желание, которому не могла сопротивляться. Ханджи открыла шкаф и наклонилась к его вещам. Закрыла глаз, вдохнула: пахло чистотой. Этот запах был почти единственным доказательством, что самый близкий ей человек ещё здесь, что он не исчез совсем, не испарился из её жизни.       А ещё было что-то другое. Она нахмурилась, вдохнула снова, глубже. Тонкий, едва уловимый аромат тянулся сквозь стерильную свежесть и ускользал, не давая поймать себя целиком.       Ханджи отстранилась, удивлённо глядя на полки. Она попыталась найти источник, но ничего, кроме идеально сложенной одежды, здесь не было. Однако факт оставался фактом — вещи Леви Аккермана пахли не только чистотой, но и… лавандой.       Ханджи тихо посмеялась, приложив кончики пальцев к губам. Это было настолько нелепо, что на секунду даже показалось неправильным. Как мог этот запах — мягкий, нежный, уютный — одновременно контрастировать с Леви и так идеально в него вписываться?       Ей было досадно, что она не сможет никак пошутить над ним, поддеть или подколоть. Придётся носить это знание в себе и сгорать изнутри. Хорошо, пусть это будет наказанием. Это наименьшая плата за её преступление.       Что-то откликнулось внутри. Знакомое, но теперь гораздо сильнее. Ощущение мягкой, тёплой волны разлилось от солнечного сплетения, скользнуло к рёбрам, а затем вниз, к животу. То же самое было недавно с чайником. Тонкими, невидимыми нитями это ощущение переплелось с ароматом лаванды, впитываясь, растворяясь в ней самой.       Ханджи зависла на несколько секунд. Затем снова нахмурилась, медленно закрыла шкаф одной рукой и отвернулась от него.       Ей невыносимо хотелось остаться. Просто лечь на кровать, смотреть в потолок и видеть то же, что и Леви в последние дни. О чём он думает? Как размышляет? Комната была пропитана его тяжёлыми мыслями — казалось, они висели в воздухе, почти осязаемые.       Но у неё заканчивалось время. Последнее, что нужно было сделать, — вернуть орден на место.       Ханджи открыла нижний ящик тумбочки. Несколько долгих секунд просто смотрела, не решаясь. Это было необходимо, но почему-то давалось так трудно. Преодолевая что-то внутри себя, она наконец бросила его в угол ящика. Небрежно, почти равнодушно. Или, по крайней мере, хотела бы, чтобы это выглядело так.       Её пальцы невесомо скользнули по чайнику и кружкам, стоящим на подоконнике. Задержались на мгновение. Взгляд выхватил огонек в окне первого корпуса.       Ханджи прищурилась. В полумраке угадывалась спина Гаса. Рядом — ещё один силуэт. Они всё ещё там.       А сколько прошло времени? Пятнадцать минут? Двадцать? Да, где-то так.       Ярость снова окутала её. Каждое слово вспыхивало, обжигая её. Ханджи насильно усадили на карусель, которая не могла остановиться.       Она начала пальцами барабанить по подоконнику. И напряжённо думала. Шестерёнки в сообразительной голове Ханджи Зое начали крутиться с бешеной скоростью, разгоняя ту же неостановимую карусель. Нужно было довести это дело до конца.       При других обстоятельствах Ханджи оставила бы всё, как есть. Сдала бы Берна на «съедение» Аккерману — он бы сам решил, что с ним делать. А сейчас появилось слишком много «но» и «очень». Она устала. Долго подавляла эмоции. Долго запрещала себе думать о Шиганшине и её последствиях.       Ханджи надо было наказать человека, который откровенно лгал, оклеветал её друга и растоптал тех, кто отдал жизни за человечество. А это был почти весь Разведкорпус. В её парадигме воспалённых чувств то, что сделал Берн было страшным преступлением.       Значит, и приговор Ханджи Зое должна вынести суровый. Сопоставимый с тяжестью грехов наглого сопляка. Так что Берн уже был обречён. Он просто ещё не знал об этом.       Ханджи снова сфокусировалась на своём отражении. Вытащила две большие передние пряди, прикрывая ссадину. Повернула голову влево, затем вправо. Теперь точно не видно.       Она медленно опустила руку, глядя прямо на себя. Очкастая и четырёхглазая.       Только в этом странном и закрытом от посторонних глаз мире — она именно такая. В груди тяжело заныло, выворачивая все внутренности наизнанку.       Обернувшись, она в последний раз оглядела комнату Леви, в которую она вряд ли попадёт в ближайшее время.       — Леви, у тебя такой… удивительный мир. Я… скучаю, — она запнулась. — По нему.       Ханджи задержалась на секунду.       — И прости, что потревожила.       В этот момент её лицо изменилось. Губы сжались, на переносице легла глубокая складка, а взгляд стал холодным и непроницаемым.       Главнокомандующий Разведкорпуса вышла из комнаты.       — Доброй ночи ещё раз, — ласково улыбнулась она, отдавая ключи конвойным. — И… маленькая просьба. Не говорите ничего Леви, хорошо? Он очень расстроится, если узнает, что впервые в жизни облажался как подчинённый. Такой удар по репутации он может не пережить.

12

      Тем временем Гас и Берн всё ещё находились в комнате отдыха, тщетно пытаясь переварить всё события последнего часа. Берн сидел на стуле, перебирая пальцами свои рыжие волосы, и рассеянно вглядывался в пустоту, надеясь найти в ней хоть какой-то разумный выход. Гас, наоборот, мерил шагами комнату, время от времени останавливался, тяжело вздыхал и мрачно хмурился. Он не только волновался за своего глупого, вспыльчивого друга, но и за себя. Берн загнал себя в эту ловушку по собственной глупости, а вот Гас оказался втянут в неё против воли.       Наконец, он облокотился на стену, скрестил руки на груди и бросил на Берна тяжёлый взгляд.       — И что теперь делать? — прервал он молчание.       Тот в ответ невнятно пробормотал что-то себе под нос.       — Чего? — не понял Гас.       — Муравью хуй приделать! — громче повторил Берн, не поднимая глаз.       — Остроумно, конечно, — фыркнул Гас. — Только не уверен, что это поможет.       Берн потёр шею, пытаясь унять ноющую боль после удушающей хватки Ханджи. Вдруг он выдохнул и подавленно усмехнулся:       — Есть ли смысл подаваться в бега?       — Каким, блять, образом?       — Ну… можно на УПМ, — выдал Берн, прекрасно осознавая абсурдность своей идеи.       — От Леви? На УПМ? — с напускным удивлением переспросил Гас. — Предлагаю тебе от титана просто по земле бежать. Шансов больше будет.       Берн зло покосился, но не стал отвечать.       Он нервно стучал пальцами по столу. Колено дрожало. Время от времени он снова потирал шею, хмурясь, будто следы пальцев Ханджи всё ещё жгли кожу.       — Как думаешь…если я подойду и скажу, что мне, ну… например, стыдно за свои слова, она передумает?       — Сегодня ты просто фонтанируешь блестящими идеями, — с лёгкой издёвкой протянул Гас. — Может, ещё письмо напишешь с извинениями и вместе с цветами пришлёшь?              Он подумал, что немного перегнул палку, поэтому на этот раз сказал серьёзно:       — Она тебе просто не поверит. Даже я бы тебе не поверил.       — Это просто слова, — хрипло ответил он и перестал стучать пальцами по столу.       Его голос сорвался на нервный смешок, но в нём не было ни грамма веселья:       — Меня что, теперь убить за них надо? Казнить, да?       — Слушай, что ты пристал со своими «просто словами»? — Гас раздражённо мотнул головой. — Думаешь, если ты повторишь это ещё раз десять, то ты будешь моментально оправдан?       Они встретились глазами.       — Слова тоже имеют вес, — произнёс Гас, не отрывая взгляда. — И давай будем честны, если бы про твоих кто-то так сказал, ты бы тоже убил.       — «Тоже»? — зацепился за последнюю фразу Берн. — Думаешь… та история правдива?       — Нет, конечно, — тут же попытался успокоить его Гас. — В тот момент было страшно, не спорю, но на трезвую голову я понимаю, что это было преувеличение с её стороны, — он тоже ненадолго замолчал, а потом аккуратно спросил:       — Может, вместо извинений выберешь разведку всё-таки?       — Связаться с этими ненормальными? Пойти на корм тупоголовым титанам? Ещё что мне сделать? — его голос дрожал, в нём смешались злость и напряжённая ирония. — Может, лучше сразу пулю в висок — зачем тратить время?       — Лучше сразу пустить пулю, — еле усмехнулся Гас. — До титанов даже дело не дойдёт, ты быстрее пойдёшь на корм Леви.       Берн мог огрызнуться, мог опять выдать что-то дерзкое, но внезапно замолчал. Впервые за этот вечер его лицо не выглядело злым или агрессивным. Оно было… на грани отчаяния. Но не того напускного отчаяния, которое он любил использовать, чтобы вызвать жалость. Нет. Настоящего.       — Тем более, ты и сам знаешь, — голос был апатичным и отстранённым. Берн смотрел в одну точку, словно перед ним пронеслась вся его жизнь. — Не могу я потерять это место. Столько сил вложено, столько времени и нервов. Нельзя мне, понимаешь?       Берн устало вздохнул и закрыл лицо руками.       — Ещё, как минимум, года два нужно, чтобы, наконец, перевезти их из этой дыры в нормальное место. Это по моим самым скромным подсчётам, — он едко усмехнулся в ладони. — Да и сам я не собираюсь на гроши от Разведки жить. Я не для этого задницу рвал в кадетке.       Гас промолчал. Ему больше не хотелось подкалывать Берна. Пускай даже и для того, чтобы разрядить накалившуюся обстановку.       — Вообще, — начал он, задумчиво прищурившись, — у тебя всё-таки есть маленькая надежда, что она передумает.       — Какая?! — резко поднял голову Берн, как утопающий, схватившийся за соломинку.       — Леви в последнее время немного... не в себе, — Гас плавно повёл плечами, тщательно обдумывая свою теорию. — Все вокруг это знают. Ты, я и она тоже.       Берн затаил дыхание, вслушиваясь в каждое слово.       — А он её подчинённый. И… друг. Так что… — Гас замолчал, давая Берну возможность самому додумать. Но тот, похоже, включил режим экономии энергии. — Она может передумать отдавать тебя на растерзание Леви.       Берн моргнул пару раз, пытаясь обдумать то, что ему сейчас сказал друг, а после потупил взгляд.       — Но не потому, что ей тебя станет жалко, — раздался уверенный голос сверху. — Жестокая расправа над тобой сейчас вообще не к месту. Для Аккермана. И для неё тоже. К Берну постепенно начал доходить смысл слов Гаса, и он начал методично кивать, всё ещё буравя глазами одну единственную точку на полу.       — Он отреагирует, и Ханджи об этом знает. А так как она не понимает, что с ним происходит, то и предугадать, что он с тобой сделает, не может.       — Точно… — прошептал он, его глаза загорелись лихорадочной надеждой. Он перестал дышать. — Ты прав.       — Не обольщайся, — тут же вернул его с небес на землю Гас. — Это только догадки.       Он поджал губы, на секунду задумавшись, а затем продолжил, неторопливо, но чётко:       — Тем более, Леви не обязательно тебя бить. Может придумать что похуже. Только не знаю, что, — Гас вдруг нахмурился. — И знать не хочу.       Берн сузил глаза и перевёл на него острый, уничтожающий взгляд.       — «Знать не хочешь»? — он наклонился вперёд, и в его голосе снова мелькнула злоба. — Ты понимаешь, что тебе тоже может прилететь, а не только мне?!       — В отличие от тебя, я ничего такого не говорил, — Гас не отреагировал на провокацию.       — А ты что, хвастаешься этим? — Берн резко выпрямился. — Гордишься тем, что ты, как обычно, моралист сраный?       — Слушай, ты извини, конечно, — Гас серьёзно посмотрел на него, пытаясь донести другу очевидную истину, — но ты сам виноват. Я тебя предупреждал, а ты всё заткнуться не мог.       — А кто из нас двоих коридор проверял: я или ты? — Берн кивнул головой в сторону двери.       — Я удостоверился, что она ушла, — всё ещё спокойно отвечал на обвинения Гас. — По твоему, я совсем долбоеб, да? И на меня не сваливай. Если бы ты за языком следил, ничего бы не было.       Берн на секунду завис, но всё-таки попытался оправдаться:       — Да я думал…       — Жопой ты думал, — Гас грубо оборвал его на полуслове. Он хотел добавить «как всегда», но промолчал.       — Привет, мальчики!       Берн медленно, с большой опаской, повернул голову. Его лицо побледнело. Гас замер, чувствуя, как в груди неприятно сжимается.       Перед ними было само воплощение дружелюбия — Ханджи стояла в дверях, широко раскинув руки. Будто не она полчаса назад в ярости душила Берна.       — Как ваше настроение? Успели сыграть пару партий, пока меня не было?       Она вошла. Закрыла за собой дверь. Щелчок замка раздался слишком угрожающе в этой тишине.       Берн вскочил, чуть не потеряв равновесие, и прижался к стене в полной уверенности, что это его последний шанс хоть как-то защитить себя. Гас не шелохнулся. Но мысли неслись вихрем. Третий приход Ханджи не сулил ничего хорошего, и он это прекрасно понимал. Берн, похоже, тоже.       Ханджи подошла к ближайшему столу, расслабленно опустилась на стул. Она не смотрела ни на одного из них. Просто подпёрла голову рукой и уставилась в пустоту.       — Случайно услышала, что ради этого тёплого столичного местечка ты задницу в кадетке порвал, — произнесла она безразлично. Как будто внезапно вспомнила обрывок чужого разговора. Берн похолодел, бросил короткий, но понятный без слов взгляд на Гаса.       — А ты это… метафорически же сказал, да? — уточнила Ханджи без тени иронии. Замолчала. Долго и мучительно. Затем чуть нахмурилась. — Интересно…       Если бы не обстоятельства, то можно было подумать, что они втроём разговаривали о погоде. Ханджи, наконец, подняла взгляд на Берна и удивилась, словно не ожидала его тут увидеть.       — Ладно, можешь не отвечать. Понимаю, личное. Извини, — она вдруг улыбнулась — смущённо, виновато — и пожала плечами. — Никак не избавлюсь от дурацкой привычки лезть не в своё дело. Прости и за это тоже.       Затем Ханджи чуть наклонила голову набок и так же непринуждённо, как и прежде, произнесла:       — Садись, — она кивнула на стул напротив.       — Н-нет, — еле выдавил из себя Берн. В его глазах читался первобытный страх и попытка угадать, что творится в её сумасшедших мозгах.       Ханджи вздохнула, но улыбка не исчезла.       — Это не приказ. Обычная просьба.       Повисла тишина. Ханджи начала с научным любопытством изучать Берна.       — Ну чего ты встал, как истукан? Испугался меня что ли? — Она медленно сузила глаз, размышляя. — Я что, и правда была такая страшная…       Голос понизился, почти превратился в шёпот. На секунду выражение её лица стало пугающим в тусклом свете.       — В гневе?       Ханджи скользнула взглядом по ним обоим. Она пыталась понять, почему они застыли и так на неё смотрят. Думают, убивать их что ли пришла?       Напряжённое молчание стало невыносимым. Поэтому Ханджи цыкнула и хлопнула в ладоши.       — Ой, да ладно вам, мальчики! — Ханджи беспечно махнула рукой, словно речь шла о сущей ерунде. — Поссорились, с кем не бывает? Нам теперь что, до конца жизни врагами быть? Она скрестила руки на груди. Улыбнулась. Почти искренне. Почти по-дружески. Почти.       — Я вот пришла вам сказать, что передумала.       Берн услышал заветное «передумала» и изменился в лице. Он замешкался, но всё-таки опустился на стул, не сводя глаз с Ханджи.       — Что значит «передумали»? — его голос сорвался на хриплый выдох. — Вы… не собираетесь отдавать меня капитану Леви?       — А я говорила, что отдам тебя Леви? — она удивлённо моргнула. — Разве… я так сказала?       Берн метнул взгляд на своего сообразительного друга. Тот лишь пожал плечами и покачал головой. Он тоже не понимал, что происходит.       — Мы… договорились. Наверное, — заговорил Берн и начал судорожно теребить пальцы. — Если честно, я даже не знаю, как это назвать.       Ханджи наклонилась вперёд, опёршись локтями на стол.       — «Договорились»? — переспросила она, слегка нахмурившись.       И снова пауза. И снова долгая и мучительная. Она перемалывала их нервы, словно зёрна в мельнице. Ханджи подпёрла подбородок ладонью и задумчиво уставилась в стол, пытаясь найти там ответ на свой же вопрос.       — Что-то я не припомню такого, — спустя какое-то время еле слышно пробормотала она.       Гас с Берном опять переглянулись. И снова Гас лишь пожал плечами. Он догадался бы намного быстрее, если бы Ханджи не водила их по замкнутому кругу, заставляя сомневаться даже в том, что они сами видели и слышали полчаса назад.       — Нет, серьёзно, мы прям договорились? — снова уточнила она. — Это был… какой-то... договор?       Берн почувствовал, как в груди закипает злость. Это притворное недоумение, этот бесконечный цирк с повторяющимися вопросами… Она издевается. Конечно, издевается. Он сжал челюсти. Пальцы невольно сжались в кулак.       — Я не идиот, — Его глаза зло сверкнули. — И не поверю, что вы вдруг «забыли» за полчаса.       Ханджи устало вздохнула и прикрыла глаз, как человек, который уже давно смирился с бесконечными проблемами и даже не надеется, что они когда-нибудь закончатся. Хотя это было правдой, очень хорошо замаскированной под ложь.       — Знаешь, Берн… В последнее время у меня так много заёбов, что не всё помнится, — печально начала она. — Например, я не помню, ела ли сегодня. Про день недели даже можешь и не спрашивать — понятия не имею.       — Сегодня среда, — процедил Берн сквозь зубы.       — А я думала, пятница… — разочаровалась Ханджи. Она снова развела руками, показывая, что не в силах справиться даже с такой простой мелочью жизни. — Так напомните мне, мальчики… О чём мы договорились?       Тишина. Берн не отвечал. Он сверлил её взглядом, тщетно надеясь прочитать её мысли. Только вот никто из ныне живущих не мог это сделать. Иногда это удавалось Моблиту. Иногда — Аккерману. И то, с большим трудом.       Гас, который всё это время стоял и не отсвечивал, внимательно следил за разговором, улавливая каждое слово и каждую интонацию. Молчание Берна затянулось. Он решил взять инициативу на себя — разговорить её, чтобы лучше понять, к чему Ханджи клонит.       — Вы предложили Берну выбор между Леви и разведкой. Он выбрал Леви. И если вы передумали…       Берн резко «проснулся». Раздался нервный смешок.       — В вашу долб… разведку хотите меня загнать, да?! — он чуть подался вперёд. — Не получится, понятно? Я уже служу в Военной Полиции. Другого смертника найдите. Ханджи вытащила пачку сигарет и задумчиво покрутила её в руках. И снова невыносимо долго. Замкнутое пространство давило на Гаса и Берна, но Ханджи, похоже, чувствовала себя в нём совершенно комфортно.       — И правда, заставлять тебя вступить в разведку я не могу, — наконец, сказала она, разглядывая пачку. — Да и глупо это всё-таки. Вдруг меня после этого найдут в сточной канаве с дыркой во лбу, а тебя казнят за это? — Ханджи лениво приподняла бровь, словно ей и правда было любопытно. — Или ты сам не выдержишь и повесишься где-нибудь на площади, а в записке напишешь: «Прошу винить во всём страшную и одноглазую»? Представляешь, какой скандал поднимется?       Берну было тяжело себя сдерживать. Она мучила, и он понимал, что Ханджи наслаждается этим. Это бесило ещё больше.       — Сразу все на меня подумают. Теперь уже у меня будут проблемы, — продолжила она. — В тюрьму, конечно, вряд ли посадят, но… нужно ли мне всё это?       Оба застыли в ожидании. А Ханджи достала сигарету и закурила. Дым лениво пополз вверх, ещё больше размывая границы этой странной, опасной игры, которую она затеяла.       — Думаю, что нет, — заключила она и грустно вздохнула. — Вокруг одни сплошные минусы.       Ханджи равнодушно пожала плечами и как бы невзначай сказала:       — Но доложить твоему начальству всё равно придется. Так, наверное, будет… правильно что ли. Согласен?       Услышав это, Берн почувствовал необычайное облегчение. Всё так, как и предположил Гас. Ханджи испугалась отдавать его на растерзание Аккерману. Как бы Берну не было страшно признавать — Леви вряд ли сумеет сдерживать себя в руках после всего того, что тот наговорил. Что тогда будет с сильнейшим солдатом человечества?       Разведка тоже отпадает. Берну, в целом, было наплевать на начальство — он знал, как устроена система, знал, что всё можно замять, если сыграть правильно. Главное — не давать ей контролировать ситуацию. Ему нельзя было потерять это место, и он был готов выгрызать его зубами. Тем более, у него были все козыри на руках.       Именно так и рассуждал Берн, который, к сожалению для него, всё ещё был на режиме энергосбережения. Он резко выдохнул и ухватился за первый попавшийся шанс.       — О чём доложить? — с вызовом бросил он, склонив голову набок. — О том, что мы с Гасом просто играли в карты, а вы, Командующий, вдруг набросились на меня? Только вот… за что? Что я сделал? — Он осторожно провёл пальцами по шее, подчёркивая красные пятна от её рук. — Видите? Это называется — настоящие доказательства.       Берн хмыкнул, откидываясь назад.       — Вы ведь сами понимаете, что напали и избили полицейского? И не простого, а столичного, из элитных отрядов.       Он сделал паузу, намеренно выдержав напряжённый момент, прежде чем продолжить:       — Как мне помнится, вы ещё угрожали меня убить, Командующий.       И вдруг Берн, к которому невовремя вернулась необычайная храбрость, наступил в десятый раз на те же грабли:       — Или натравить на меня своего цепного пса с той же целью.       Ханджи делала вид, что с неподдельным интересом слушает рассуждения Берна, до которых, конечно же, сама не додумалась. Однако последние слова стали такой неожиданностью, что она чуть не сорвалась: её пальцы непроизвольно дрогнули, чтобы сжаться в кулак. Но Ханджи моментально подавила нарастающую злость. Как будто она позаимствовала у Леви отточенные аккерманские рефлексы.       Кстати, интересно, сколько секунд он бы продержался, прежде чем ударить за такое сравнение? Одну или две? Или вообще бы не дал договорить?       В вопросе наказания Леви и Ханджи были слишком разными.       Он просто действовал. Леви не тратил лишних слов — ровно столько, сколько было необходимо. Если он считал, что человек должен страдать, то он страдал. Если умереть — умирал. Леви Аккерман не позволял надеяться, не оставлял лазеек, не давал шансов. И он сам решал, когда надо остановиться.       Ханджи Зое была другой. Она играла с жертвой, как кошка с мышкой. Не добивала сразу, растягивала процесс. Ломала изнутри — и всегда делала это изобретательно.       В отличие от Леви, психология была её главным оружием.       В отличие от Ханджи, Леви всегда делал ставку на силу.       В вопросе наказания они были слишком разные. Но в одном были и похожи: бескомпромиссные и чрезвычайно опасные в своей жестокости. И если они объединялись, то происходил ядерный взрыв.       — А то, что я сказал про Леви и вас всех — это слова. Их никто не слышал, кроме вас и Гаса. — Берн повернулся к товарищу, ожидая поддержки. — Да, Гас?       Но тот молчал. После фразы про «цепного пса» его челюсть непроизвольно опустилась вниз, а брови, наоборот, поползли вверх. Берн рвался вперёд, не понимая, что роет себе яму, а Гас, который всё ещё не мог разгадать намерения непредсказуемой Ханджи, не собирался становиться частью этого абсурда.       Он крепко сжал губы и медленно покачал головой. Берн нахмурился, но не подал виду.       — Как доказать, что я всё это говорил? — спросил он и сразу же ответил: — А никак, Командующий.       Одна из самых удивительных черт Ханджи Зое заключалась в её умении мгновенно, почти незаметно, менять маски — от легкомысленного веселья к холодной серьёзности, от дружелюбия к жёсткости. Эти перемены происходили так резко, что сбивали с толку окружающих, оставляя их в тревожном ожидании. Вот и сейчас она больше не улыбалась.       Гас нутром почувствовал, что сейчас опять произойдёт катастрофа.       Ханджи затянулась и задумчиво выдохнула в сторону. Но зрительный контакт с Берном не прерывала. Тот насторожился, но всё же старался держать себя в руках.       Он толком не понимал, откуда в нём было столько смелости. Видимо, страх перед разведкой был в разы сильнее, чем перед Леви. Или потому, что всё — синяки, логика, система, свидетель — на его стороне.       Ханджи встала и лениво направилась в дальний угол комнаты, где на подоконнике стоял небольшой засохший цветок.       Гас воспользовался моментом, когда Ханджи отвернулась, и резко глянул на Берна. Его взгляд был красноречивее любых слов: «Заткнись, ради всех богов, умоляю, просто закрой свой рот, согласись со всем, что она говорит, и пойдём уже отсюда».       Но Берн не понял или не захотел понимать. Ему нужно это место. Эта работа, эти деньги, этот статус. И не только ради себя.       Берн отрицательно покачал ему головой, и от этого простого и короткого жеста у Гаса округлились глаза от изумления. Он тут же стиснул зубы, прищурился и резко показал два больших пальца, выражая своё искреннее «восхищение» умению Берна решать конфликтные ситуации.       А Ханджи задержалась у окна, снова рассматривая манящую и далёкую чёрную бездну. Как будто спрашивала у неё, как поступить дальше, ведь её изначальный план немного свернул не туда. Ответ бездны был простым и коротким. А ещё предсказуемым. Губы дрогнули в лёгкой усмешке.       Ханджи потушила сигарету, аккуратно стряхнув пепел в горшок.       — В таком тусклом свете и не разглядеть, — сказала она, обернувшись через плечо. — Покажи-ка ближе.       Ханджи спокойно подошла, словно действительно собиралась посмотреть. Берн уверенно приподнял подбородок, позволяя ей это сделать.       — Прости, у меня зрение плохое, как ты мог заметить. И очки ношу, и глаз я потеряла, — её голос был смущённым, даже неловким. — Может, я и правда переборщила.       — Как вам, Командующий?       — Да, вижу, — подтвердила она, кивая головой. — Действительно, перебор. Извини.       Внезапно её пальцы схватили его рыжие волосы, и прежде чем он успел осознать, что происходит, Ханджи со всей силы ударила его лбом об стол.       Гас даже не удивился. Он только отвёл взгляд и выдохнул так, как выдыхает человек, который уже заебался от всего в этой жизни. Он знал, что так будет, когда услышал звук «ц» в слове «цепной». Он ведь просил. Предупреждал. Но кто его слушает? Конечно, блять, никто. Нахера он тогда вообще здесь нужен? Если бы его здесь не было, итог был бы тот же. Только без его моральных страданий. Ещё Гас подумал, что, пожалуй, больше никогда в жизни не сядет играть в карты. Ни с кем.       — Вы тут что, — прошипела Ханджи, заламывая Берну руку, — оборзели вкрай? «Столичные полицейские», «элитные отряды»! — передразнила она его. — Ты сам-то понимаешь, перед кем выёбываешься, или ты идиот совсем?!       — Да понял я! Руку отпустите, блять! Сломаете же!       Ханджи ударила его ещё раз об стол, на этот раз сильнее.       — Да я же сказал, что понял!       Ханджи не ответила. Внезапно она сбила Берна с равновесия, коротким движением выбив у него опору. Он рухнул на пол, резко выдохнув от неожиданности. Первый удар пришёлся в рёбра. Второй — в живот. Третий — снова в рёбра. Она била не сильно, но ощутимо. Каждый удар был обдуман ею и чётко выверен. На это раз Ханджи, удивительным образом, полностью контролировала себя.       Гас испытывал странные чувства: с одной стороны, он считал, что Берн объективно заслужил. Тот сам был во всём виноват. Ведь Гас несколько раз пытался вдолбить ему хоть что-то адекватное в его упрямую башку. Но когда очередной удар вынудил его друга коротко выдохнуть и согнуться, он решил вмешаться. Гас покачал головой и цыкнул:       — Командующий, он же сказал, что понял.       Ханджи замерла. Затем медленно выпрямилась и пожала плечами, искренне недоумевая:       — Правда? А я не расслышала. — Она села обратно на своё место, облегчённо выдохнула и провела по лбу тыльной стороной ладони. — Фух, вот это, конечно, физическая разминка перед сном. Сегодня, наверное, буду спать, как убитая.       Она посмотрела на Гаса.       — Будь так добр, подними, пожалуйста, с пола своего друга и посади его передо мной. Я бы и сама это сделала, но устала. Работы много, нервов тоже — сам понимаешь. Ещё и вы чудите. Никто не хочет меня пожалеть.       Гас медлил. Он не шевелился, но взгляд его скользнул вниз — на Берна, который так и остался лежать, тяжело дыша. Он хотел сказать что-то, но промолчал.       — Чего уставился?! — рявкнула Ханджи. — Поднимай его давай. И рядом встань.       Гас сжал челюсти. Всё, чего ему сейчас хотелось, — не существовать в принципе. Но видимо, судьба решила иначе. Он подчинился. Рука Берна непроизвольно дрожала, когда он схватился за край стола, чтобы удержать равновесие.       Ханджи вздохнула.       — Ты куришь? — спокойно спросила она.       — Д-да, — пробормотал он, всё ещё не в силах дышать ровно. Берн облизал пересохшие губы.       — Отлично. Тогда устроим перекур.       Ханджи вытащила из кармана пачку сигарет, встряхнула её и протянула ему. Берн, недоверчиво глядя на неё, взял одну. Гас молчал, но, когда Ханджи вопросительно взглянула на него, он чуть заметно кивнул. Хотя он вообще не курил. Она бросила ему ещё одну сигарету, а затем достала свою.       Вначале прикурила сама, потом поднесла огонёк к Берну. Чиркнула спичка, и слабое пламя осветило его лицо на секунду. Он затянулся, выдохнул, и дым вяло пополз в сторону. Следом за ним и Гас.       Наступила тишина. Только звук тлеющего табака, лёгкое потрескивание фитиля в лампе и периодический кашель Гаса, который курил так же, как Берн решал проблемы.       — Может, водички попьёшь? — спросила Ханджи, когда он в очередной раз закашлял.       — А это избавит меня от всех проблем, а не только от кашля, Командующий? — с горькой иронией ответил Гас.       Она только слегка ухмыльнулась.       Несколько минут они просто курили. Без нервов, без слов. Только редкие выдохи дыма в полумраке комнаты. Напряжение не исчезло, но и не давило так сильно. В этой короткой передышке даже Берн, чуть расслабив плечи, позволил себе отпустить злость — хотя бы на время.       Но перекур закончился.       Ханджи наклонилась вперёд и, наконец, сказала:       — Теперь давай поговорим. — Никакой улыбки. Никакой показной доброжелательности. Только холодная, спокойная уверенность. — Я могла бы ударить тебя ещё раз. И ещё. И ещё. Столько, сколько мне захочется. И знаешь, почему? Потому что давно никто не выбешивал меня так сильно. Поздравляю, Берн, ты в этом преуспел.       Переплела пальцы и положила на них свой подбородок. Дала ему время осознать, где он сейчас оказался.       — Думаешь, мне страшно? Что я переживаю, что мне за это что-то будет? — Ханджи медленно качнула головой. — Не поверишь, но нет. Выговор? Может быть. Хотя, если всё правильно подать, меня ещё и пожалеют.       Её лицо словно осунулось, а голос стал тихим, будто она сама себе зачитывала эпитафию:       — Новый Командующий, Ханджи Зое, замученная работой, пережившая Шиганшину и смерть почти всего Разведкорпуса, — расставляя короткие паузы между словами, произнесла она. — Будущее в тумане. Давление невыносимое. А тут ещё наглый, самоуверенный полицейский нарывается, чтобы ему пару раз хорошенько треснули.       Гас и Берн восприняли это как продолжение спектакля. Ещё один хитрый ход Командующего. Ирония была в том, что Ханджи в этот раз не надела привычную маску, а, наоборот, впервые сняла её, обнажив всю душу перед незнакомцами. А они даже не поняли.       Она моргнула. Щёлкнул выключатель. Взгляд стал жёстким. Ханджи откинулась на спинку стула.       — Так что плевать мне, есть у тебя синяки или нет.       Берн смотрел на свои руки. Медленно сжал пальцы в кулак, но так и не поднял головы. Будто они — единственное, что его сейчас волновало. В нём больше не было ни злости, ни вызова. Только усталость, глухая и тяжёлая, осевшая где-то в груди.       И тут она вдруг грустно усмехнулась.       — Хотя, если честно… Мне просто в процессе моего друга внезапно стало жалко.       Гас чуть заметно вздрогнул. В отличие от него, Берн не шелохнулся — у него окончательно села батарея.       — Что ему тогда останется? Ещё в комнате Леви Ханджи поняла, что просто не сможет «отдать» ему Берна. Более того, она приняла жёсткое, бескомпромиссное решение: ничего не рассказывать. Вся эта грязь могла слишком сильно ударить по его самым уязвимым местам.       Поэтому из них двоих всё достанется только ей. Может, хоть так она искупит свою вину перед Леви за то, что совершила. Ведь запах лаванды как наказание — такое нелепое, что даже смешно.       Ханджи наивно полагала, что у неё ещё хватит сил. Что это не пошатнёт и без того хрупкое душевное равновесие, на котором держалась из последних сил. Только в вопросах эмоций она не так давно потеряла всякую проницательность.       Ханджи перевела взгляд то на одного, то на второго.       — Что я должна рассказать начальству? — неожиданно спросила она, словно первое упоминание об этом было минуту назад. — А ты разве уже не помнишь?       — Не было… ничего, — голос Берна звучал слабо, с трудом пробиваясь сквозь горло, пересохшее после всего случившегося.       — Как это «не было»? — удивлённо вскинула брови Ханджи. — Сегодня поздно вечером ты, элитный столичный полицейский, решил немного расслабиться. Обожрался наркотой, а после…       И тут время для Гаса остановилось. Его осенило — в попытках придумать, что делать дальше, они напрочь забыли о наркотиках. Берн кинул их на стол, когда Ханджи ушла в первый раз. Дальше он перевернулся, и всё смешалось: карты, мебель, люди.       Он начал аккуратно, насколько смог, озираться по сторонам. Ничего. Никаких следов. Будто наркотики испарились вместе с его шансами выбраться просто «третьим лишним» из этой ситуации.       — … под кайфом, начал нести всякую чушь. Последними словами обзывал капитана Леви, меня, порочил память погибших разведчиков, Эрвина. Что ты там говорил?       Ханджи щёлкнула пальцами, вспоминая. Берн, который до этого не двигался, вдруг оживился. Он нахмурился, убрал руки под стол и начал осторожно проверять свои карманы. В них было пусто. Он нервно сглотнул.       — «Три калеки вернулись»? «Эрвина просрали»? «Угрюмый карлик из трущоб»? Да, кажется, так и было.       Берн открыл рот, но Ханджи не дала ему и слова сказать.       — И вот не повезло тебе, — голос её ни разу не дрогнул. — Я случайно стала свидетелем этого безобразия. Просто искала тебя, чтобы задать пару вопросов о своём друге, за которого очень сильно переживаю, а тут ты, в таком… неадекватном состоянии. Я попыталась тебя успокоить, но ты чуть ли не набросился на меня с кулаками.       — Чег-го?.. — изумился он. Глаза его расширились от чистого, ледяного ужаса. Слова — это одно. А вот нападение на офицера, тем более, на Главнокомандующего — это совершенно другая история.       — Ну, ты был не в себе, — «напомнила» Ханджи. — Пришлось защищаться. Может, и правда переборщила. Но что мне ещё оставалось?       — Я… вас пальцем н-не тронул. И вы это знаете.       — А это тогда что? — Она наклонилась ближе и небрежно убрала в сторону прядь своих волос. Лицо Берна стало белого цвета.       — Вы… ч-чего это, Командующий? — его слабый голос сорвался на хрип, и он судорожно усмехнулся. — Вы специально себе лоб разбили, а теперь на меня вешаете?       — Что значит «вешаю»? — Ханджи медленно провела пальцами по ссадине. — Это же ты меня толкнул. А я об стул ударилась.       Берн сидел неподвижно, но напряжение в его челюсти выдавало, как сильно он сейчас себя сдерживает.       — Достойно ли такое поведение столичного полицейского из элитного отряда, как ты говоришь, Берн? Этот же вопрос я задам завтра Найлу. Как думаешь, что он ответит? — Ханджи сделала паузу, внимательно изучая его бледное лицо. — Док понимает, что почти все вы, столичные, считаете себя неприкасаемыми. Поэтому берёте взятки, закрываете глаза на преступления, ведёте себя так, будто вам все должны за ваше «королевское» местечко. Изымать наркотики для личного пользования — тоже часть работы? Или развлечение?       Берн вздрогнул, собираясь что-то сказать, но передумал. Ханджи заметила это и чуть склонила голову.       — Если я приду к нему и расскажу, что ты говорил своим поганым ртом, закроет ли он глаза и на это?       Она смотрела спокойно, без тени эмоций, но в её голосе звучала холодная и уверенная неизбежность.       — Или устроит показательную казнь, чтобы другим «неприкасаемым» больше не хотелось испытывать судьбу? Думаю, мой старый друг Найл будет в ярости. Ещё и Эрвин был его товарищем. Они знали друг друга со времён училища. Да и нас, разведчиков, он уважает. Он понимает, чего нам стоила последняя битва. Сколько жизней мы отдали, пока вы здесь занимались… — Ханджи потёрла виски, прикрыла глаз на секунду, уже с трудом подбирая слова, а потом махнула рукой. — Да хуй знает, чем вы тут вообще занимаетесь.       Из кармана пальто она достала небольшой пакетик с белым порошком и положила его на стол, слегка накрыв пальцами — так, чтобы у этих двоих даже мысли не возникло его перехватить. Гас пробормотал себе под нос тихое, но ёмкое ругательство.       Берн застывшим взглядом уставился на стол. Перед ним лежал его приговор. Он понял — сейчас медленно и неизбежно рушится его жизнь.       Ханджи несколько секунд наблюдала за ним, потом вдруг устало отвернулась, опёршись рукой на спинку стула.       — Вот, — бросила она лениво. — Случайно на полу нашла.       — Я н-не знаю, что это, и в первый раз вижу, — заикаясь, сказал Берн, не отрывая взгляд от проклятого пакетика. — Вы мне это подкинули.       Ханджи тяжело выдохнула носом и подпёрла голову рукой, будто окончательно разочаровалась в нём.       — Какой же ты дурак, Берн, — пробормотала она, убирая компромат в карман пальто. — Вот скажи, какая версия выглядит более правдоподобной?       Губы Ханджи дрогнули — то ли от усмешки, то ли от скуки. То ли от чего-то другого.       — Первый вариант: один из столичных полицейских, известный своим наглым, заносчивым и грубым характером, в один прекрасный вечер, решает, как и все здесь, немного расслабиться… и случайно перебарщивает. Или же… — Пауза. Она прищурилась, сама не веря в то, что скажет дальше. — Или же Командующий Разведкорпуса, одна из двух оставшихся ветеранов, подставляет незнакомого ей человека. Подкидывает наркоту, придумывает слож… «ахуительный» план, в котором позволяет себе унижать память своих товарищей, рискует званием, репутацией…       Ханджи прервалась, сморщив нос, и потёрла переносицу.       — Ставит на кон будущее Разведкорпуса и всего человечества… — Она чуть подалась вперёд и слишком серьёзно посмотрела прямо в его глаза. — Чтобы что?              Её бровь медленно поднялась. Ханджи ждала ответа. Но его не последовало.       — Чтобы так себя развлекать в свободное время?       Тишина.       — По-твоему, мне заняться больше нечем?              Ещё одна сигарета оказалась у неё во рту. Чиркнула спичка. Едкий сизый дым заполонил комнату.       — Так что, Берн, — она развела руками, а потом сцепила их в замок, — это тебе никто не поверит.       И вдруг… внутри Ханджи что-то хрустнуло, и усталость разлилась по телу свинцовым грузом. Она больше не могла даже наслаждаться этим спектаклем, как планировала. Но раз уж начала, придётся доиграть.       Она перевела взгляд на Гаса — впервые за всё это время по-настоящему обратила на него внимание. Смотрела долго, не моргая. Он отвечал ей тем же. Пришёл его черёд.       — Гас, — хрипло спросила она, делая затяжку. — Ты ведь хороший полицейский?       Тот не ответил сразу. Да и как тут однозначно ответишь? Он решил аккуратно зайти издалека.       — Вы о чём?       — Ну… хорошие полицейские, как правило, не изымают наркоту для личного пользования. А ещё, обычно, отговаривают своих глупых друзей употреблять перед утренней сменой. — Она выпустила дым в сторону, прищурилась. Голос стал стальным. — Так что, спрашиваю один раз. И последний. Ханджи даже могла не произносить это вслух, потому что Гас всё понял. В висках неприятно дёрнуло, а в животе завязался тугой узел.       — Ты всем готов подтвердить, что ты хороший полицейский?       Ханджи не услышала ответа. Да и не ждала, если честно.       — Хотя, может, ваша дружба и правда крепче, чем кажется. Мы в разведке это очень оценим. — Она начала барабанить пальцами по столу, выстукивая известный только ей одной ритм. — Будущее пугает… А знаете, что пугает ещё сильнее? Неизвестное будущее. Тюрьма, трибунал… — размышляла она вслух. — Позорное изгнание из внутренних земель. К весне все оставшиеся титаны за стеной Роза подохнут, так что вас могут отправить восстанавливать величие Элдии.       Внезапно Ханджи снова встала. Неторопливо, будто движение далось ей с трудом. Подошла к окну и широко распахнула его. В лицо ударил прохладный воздух осени, и напряжение в ней чуть ослабло, растекаясь, как и табачный дым.       — Хотя, зачем вам это всё? — обречённо сказала она, чуть покачав головой. — Всё равно не поймёте. Даже если на эшафоте будете стоять.       Она глубоко затянулась и медленно выдохнула.       — Ваш начальник известен своей принципиальностью и завышенным чувством справедливости. И наказание может придумать вам нестандартное.       Теперь, без мутного стекла, чёрная бездна перед ней была полностью беззащитна. Или, может, это она стояла перед ней без защиты?       — Хотите в разведку? — задала Ханджи риторический вопрос. — Я всё понимаю и даже сочувствую вам, но… нет ничего лучше, чем увидеть этих удивительных созданий вживую.       Она резко развернулась. И тут на её лице впервые появилась настоящая улыбка — тёплая, добрая, совершенно неуместная в этом месте, в этой комнате, в этот момент.       — Вы знали, что титаны не испражняются? — радостно сообщила Ханджи. — У них нет кишечника, представляете? Когда их желудок переполняется, они просто блюют его содержимым!       В комнате повисла мёртвая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Гаса и Берна, которых не впечатлил её энтузиазм. Точнее, впечатлил, но не так, как она ожидала. В этот момент Ханджи ощутила, как на неё навалилась не только усталость, но и полное одиночество. Как будто всё живое, всё, что могло её понять, осталось там, за окном.       — Что-то вы слишком долго молчите, — она поджала губы и задумчиво свела брови. — У меня такое ощущение, что я сошла с ума и разговариваю сама с собой.       — А вы не думаете, что мы первые можем всё рассказать? — неожиданно выдавил из себя Берн.       — Думаю. — Ханджи потушила сигарету, закрыла окно. — Только ваш рассказ не особо будет отличаться от моего. Ведь, где я солгала?       — Например…       — Я спросила у ваших товарищей, кто мог видеть Леви на прошлой неделе, — перебила его Ханджи. — Мне назвали ваши имена и даже дали точный «адрес», где вас найти. Я ведь и правда пришла, чтобы просто поговорить о Леви. Не как его начальник или офицер. — У неё больше не было сил стоять, поэтому она прислонилась к подоконнику. — И у вас были наркотики. Ты, Берн, поливал помоями Леви, Разведкорпус, меня. Ты, Гас, не особо-то его останавливал в этом.       — Вообще-то я…       — А потом меня вообще ударили, — снова перебила Ханджи. — Совет на будущее, мальчики: если к большой правде добавить очень маленькую, правдоподобную ложь… — она выдержала паузу. — Никто и не заметит.       Ей невыносимо хотелось поскорее уйти отсюда, из этой проклятой комнаты. Ханджи уже ненавидела её. В груди тяжело заныло, выворачивая все внутренности наизнанку. Осталось сделать последнее усилие.       — А самое прекрасное во всём этом — на мне нет никакой ответственности. Какое бы наказание вам не выбрали — даже если это будет перевод в Разведкорпус — с меня взятки гладки.       — Правильно ли я понимаю, — голос Берна звучал глухо, но в нем всё ещё сквозило раздражение, — что даже если я умолять вас буду этого не делать, вам плевать?       — А почему мне не должно быть плевать, Берн? — Она посмотрела на него — без игр, без фальши, без угроз. И даже без злости. — Тебе же было плевать, когда ты топтал самое дорогое, что есть у меня в жизни. Что, в целом, и есть вся моя жизнь. А то, что я завтра расскажу… — Ханджи пожала плечами. — Это просто слова, Берн. Они ничего не значат.       Она направилась к двери. Спектакль был окончен.       Берн выдохнул и вдруг засмеялся — как человек, которому уже нечего терять, но хочется ещё раз ударить в ответ.       — Знаете что, Командующий? — он стиснул зубы. — Вы — больная на голову садистка.       — Может быть, — равнодушно ответила она.       Командующий Разведкорпуса, Ханджи Зое, в последний раз обвела их взглядом и жёстким голосом на выдохе сказала:       — Девять утра. Оба. Офицерский корпус, второй этаж, двадцать седьмая комната.       — У нас утренняя смена, Командующий, — мрачно напомнил ей Гас.       — Это мы ещё посмотрим.       Она вышла из комнаты отдыха и плотно закрыла за собой дверь. Мозги гудели, но не от мыслей. Последние сутки выжали её до капли.       Ханджи должна была почувствовать что-то. Радость — от того, что отношения с Леви чуть потеплели и скоро он вернётся. Облегчение — что узнала его «тайну» и теперь могла помочь. Удовольствие — что наказала Берна.       Но... впервые в жизни Ханджи не чувствовала ничего.       Она медленно вдохнула, прислонилась к холодной каменной стене. Закрыла глаз. Всё было разыграно идеально, несмотря на незначительные отклонения от плана. Каждый шаг был выверен. Как она и хотела.       Только сил не осталось даже на последнюю сигарету. Ханджи опустила голову, на секунду позволив себе это. Затем выпрямилась, потёрла ладони и, как ни в чем не бывало, пошла спать.       Просто она ещё раз напомнила себе: ей нельзя быть слабой.