Зимний мел

У Со Вэй переодевался быстро, не глядя по сторонам. В раздевалке было шумно — кто-то смеялся, кто-то ругался из-за формы, кто-то бросал мокрые полотенца через всю комнату. Со Вэй не слышал. Он давно научился отключать звук. После того, как его так жестоко предали, уроки физкультуры перестали быть приятными. Они напоминали о счастливых моментах, которые теперь казались фальшивыми. Баскетбол на площадке за школой. Смех. Мороженое в парке. Всё это было — и всё это оказалось ложью. Именно поэтому У Со Вэй не любит этот урок. Что таить, он и до этого не любил. Просто были те, кто заставил его полюбить этот предмет на время. А теперь осталась только ненависть — глухая, тяжёлая, как мокрое одеяло. Физкультура прошла как в тумане. Бег, мяч, свисток учителя Вана — всё слилось в одно размытое пятно. Со Вэй ждал только одного: когда это закончится. Он вышел из спортзала последним, чтобы не сталкиваться ни с кем в раздевалке. Переждал в коридоре, пока схлынет толпа — голоса стихли, хлопнула дверь, и наступила тишина. Он толкнул дверь и зашёл. Первое, кого он увидел, — бывшие друзья. Ли Мин, Сяо Ху и Вэй Цзы стояли у скамейки, переглядывались и улыбались. Те самые улыбки, которые раньше согревали, теперь резали холодом. А за их спинами, на скамейке, лежала его форма. Порезанная. Грязная. Порванная. Заляпанная чем-то тёмным — то ли грязью, то ли чернилами. Рукав был вывернут, пуговицы оторваны и валялись рядом, как маленькие белые свидетели. В сердце кольнуло. Не остро — тупой, ноющей болью. Он не смотрел на Ли Мина, Сяо Ху, Вэй Цзы. Не искал их взглядов, не ждал объяснений. Обойти их, подойти к скамейке, взять форму — всё это он делал будто со стороны, будто смотрел на себя в кино. Пальцы коснулись ткани. Она была влажной, холодной. Края разрывов — неровные, будто рвали в спешке, с удовольствием. Он отступил в свободный угол, прижал форму к груди и сжал её в руках. Слишком сильно. Ткань проминалась под пальцами, но он не замечал. Внутри не было злости. Не было ярости, не было желания броситься на них с кулаками. Была тихая, вязкая тоска — как та вода, которую они вылили в его рюкзак. Она заливала всё внутреннее пространство, не оставляя места ничему другому. Он не искал виноватых. Это было бесполезно. Он посмотрел на форму снова. Дыры, пятна, оторванные пуговицы. Эту форму мама брала ему с таким теплом и заботой — на вырост. Она тогда улыбалась, говорила: «Хватит надолго», — и поправляла воротник, который висел мешком. Теперь эта вещь была изуродована. Не жалко форму. Жалко маму. Жалко, что она старалась, выбирала, надеялась. А теперь это — просто тряпки. Он аккуратно сложил форму, отодвинул её на край скамейки. Потом достал из рюкзака повседневную одежду — старую толстовку с пятном и джинсы, которые были «на всякий случай». Этот всякий случай случился сегодня. Надевал он её медленно, механически. Без мыслей. Без чувств. И вышел из раздевалки, не оглядываясь. На уроках он сидел тихо. Не поднимал глаз, не отвечал, даже когда его спрашивали. Просто сидел и смотрел в одну точку — на доску, на парту, в окно. Неважно. Он был не здесь. На литературе Чи Чэн сразу заметил. Ученик, который всегда был в форме, сидел в старой толстовке с пятном и в джинсах. Это было неправильно. Взгляд Чи Чэна стал ещё тревожнее — он и так уже несколько дней смотрел на Со Вэя с какой-то затаённой болью, а теперь в его глазах добавилось ещё и недоумение. Он не спросил при всех. Не сказал: «У Со Вэй, почему вы не в форме?». Не привлёк внимания. Но Со Вэй поймал этот взгляд — долгий, изучающий, почти отеческий. «Он заметил, — подумал Со Вэй. — Конечно, заметил. Из всех, кто замечает, только он и остался». Он опустил глаза и уставился в закрытую тетрадь. После звонка он вышел из кабинета последним. Коридоры опустели, шаги гулко отдавались от стен. Каждый школьный день превращался в пытку. В тюрьму, из которой нет выхода. Это становилось невыносимым — не от боли, а от бессмысленности. Зачем он ходит в эту школу? Зачем терпит? Зачем смотрит на их лица, зная, что они его ненавидят? Он не знал ответа. Просто шёл домой, сжимая лямки рюкзака.

***

Дома было темно и тихо. Мама ещё не вернулась — как всегда. Со Вэй зашёл в комнату, скинул рюкзак на пол, достал испорченную форму. Разложил её на кровати, разгладил ладонями дыры и пятна. Пахло новым магазином? Нет. Теперь пахло чем-то чужим — сыростью, чернилами, обидой. Он долго смотрел на неё. На оторванные пуговицы. На надорванный рукав. На грязное пятно, которое, наверное, уже не отстирается. В голове всплыло воспоминание: мама в магазине, перебирает вешалки, улыбается продавщице. «Сын подрос, нужно на вырост. Пусть будет с запасом». Тогда ему было стыдно, что она так заботится. Теперь он отдал бы всё, чтобы вернуться в тот момент и просто сказать «спасибо». Он не плакал. Пока нет. Просто сидел в тишине пустой квартиры, сжимал в руках изорванную ткань и смотрел в одну точку. Внутри было пусто. Как всегда.