Зимний мел

У Со Вэй снова шёл по коридору, опустив голову. Не смотрел по сторонам, не искал знакомых лиц. Зачем? Их не было. Остались только чужие, равнодушные, которые скользили взглядом мимо, будто его не существовало. Медленными и осторожными шагами он шёл, устремив взгляд в пол. Серые плитки, потёртые края, чьи-то следы. Он считал их, чтобы не думать о том, что будет дальше. Как вдруг перед ним выросли три фигуры. Ли Мин, Сяо Ху, Вэй Цзы. Стояли плотно, перегородили проход — специально, с расчётом, чтобы не пройти. Со Вэй попытался обойти слева. Они сдвинулись. Попробовал справа — снова преграда. Он поднял голову. Ли Мин смотрел сверху вниз, усмехаясь — лениво, с удовольствием. — Куда спешишь, Вэй? — голос сладкий, ядовитый, как сироп, в который подмешали горечь. Со Вэй молчал. Что говорить? Бесполезно. Он сделал ещё одну попытку пройти, прижавшись к стене. Ли Мин двинулся вперёд — резко, неожиданно. И толкнул его в плечо. Сильно. С размаху. У Со Вэй потерял равновесие. Ноги не удержали, руки не успели опереться. Он упал на холодный кафельный пол — сначала колено, потом ладонь, потом бок. Рюкзак сполз с плеча, молния расстегнулась, и тетради веером разлетелись по серым плиткам. Боль вспыхнула в локте — острая, живая. Не настолько, чтобы заплакать, но настолько, чтобы внутри всё сжалось. Кто-то засмеялся. Коротко, с присвистом. Со Вэй не поднимал головы, но краем глаза увидел — прохожие отворачиваются. Спешат по своим делам. Никто не остановился, никто не спросил, в порядке ли он. Как будто ничего не случилось. Сяо Ху, стоя в полуметре, бросил небрежно: — Осторожнее. Тут скользко. Слова сочились наигранным участием — и это было хуже, чем открытая насмешка. Игра в доброту, когда все знают правду. Со Вэй не поднимал головы. Сел на полу, начал собирать тетради — молча, не глядя на них. Пальцы дрожали, но он заставлял их слушаться. Листы шуршали, ручки скатывались в сторону. Ли Мин наклонился, приблизил лицо к самому уху: — Если кому-нибудь расскажешь — будет хуже. Понял? Голос почти ласковый, как у взрослого, который разговаривает с испуганным ребёнком. Это было страшнее крика. Со Вэй кивнул, не поднимая глаз. Он знал: это не пустая угроза. Они встали, отошли, продолжая пересмеиваться. Их голоса удалялись, становились тише, но всё равно врезались в спину, как иглы. Со Вэй поднялся с пола. Колено ныло, локоть горел. Он закинул рюкзак на плечо, поправил лямку и пошёл дальше — не оборачиваясь, не оглядываясь. Словно ничего не случилось. На уроках он сидел тихо. Снова. Рукавом пытался прикрыть ушибленную руку — не столько от стыда, сколько от желания спрятать доказательство. Если никто не видит, может, и правды не случилось? На литературе Чи Чэн заметил. Как не заметить — ученик, который обычно сидит с прямой спиной и аккуратными тетрадями, теперь сжимает локоть под партой и морщится, когда двигает рукой. Он смотрел тревожно — долгим, внимательным взглядом. Не отводил глаза, даже когда Со Вэй, поймав этот взгляд, резко отвернулся к окну. Ни слова. Только взгляд. Но этот взгляд был громче любых слов.

***

Дома Со Вэй снял толстовку. Локоть распух, посинел — сине-фиолетовый, расплывающийся, как чернила на мокрой бумаге. Он коснулся пальцем — больно. Острая вспышка, которая тут же стихает, оставляя тупое, ноющее послевкусие. Но не так, как внутри. Там было пусто. Выжжено. Как будто вместе с ударом из него выбили последнее, что ещё могло чувствовать. Он не плакал. Не мог. Он сидел на кровати, сжимая ушибленный локоть, и смотрел в стену. Белую, пустую, без единой трещины. Первый синяк. Но он знал: не последний.