Зимний мел

У Со Вэй перестал замечать, какой сегодня день. Понедельник, среда, пятница — всё слилось в одну серую полосу. Единственное, что имело значение: пережить и не сломаться. Утро снова было серым. Он оделся, взял рюкзак, вышел. Без мыслей. Без чувств. Как будто внутри перегорел предохранитель. Холодный ветер дул в лицо, но он не ускорял шаг. Ему было всё равно. Он уже не ждал ничего. Ни хорошего, ни плохого. Просто ничего.

***

На большой перемене У Со Вэй, как всегда, взял поднос с едой в столовой. Рис с подгоревшей курицей, овощи, застывшие в соевом соусе. Еда выглядела неаппетитно, но он взял её по привычке — не потому, что хотел есть, а потому, что надо. Аппетит не появился за эти дни. Едва ли он вообще помнил, каково это — хотеть есть по-настоящему. Он огляделся вокруг. Зал гудел голосами, звенели ложки, кто-то смеялся в углу. Но места рядом с ним пустовали. Стул слева — пустой. Справа — пустой. Как будто его стол был изолирован от всех невидимой стеной. Те, кто раньше сидел хотя бы за соседним столом, теперь перебрались в другой конец столовой. Даже случайных взглядов в его сторону не бросали. Он стал мебелью. Частью интерьера. В душе стало ещё хуже. Казалось, пустота готова поглотить его полностью — с ног до головы. Сначала ноги, потом руки, потом лицо, и вот он уже дышит этой пустотой, и она заполняет лёгкие вместо воздуха. Он сидел один, уткнувшись в телефон, стараясь не обращать внимания на смех и разговоры остальных ребят. Пальцы бесцельно скроллили ленту, глаза не видели ни одной картинки. Он делал вид, что занят, что ему всё равно. Что он сам выбрал эту пустоту вокруг. Никто не подходил к нему. Никто не садился рядом. Он как пустое место. После обеда он открыл общий чат класса. Зачем — сам не знал. Привычка. Или надежда, которую он уже задавил, но она ещё цеплялась за что-то где-то под рёбрами. Несколько дней назад он спрашивал про домашнее задание. Сообщение висело сиротливо, без ответов, без даже «не знаю» или «спроси у кого-нибудь ещё». Тишина. Никто не ответил. Никто даже не прочитал — или сделал вид. Сообщения в чате появлялись: кто-то кидал мемы, кто-то обсуждал фильм, кто-то спорил о новой игре. Но всё это было без него. Как будто его не существовало. Как будто он давно покинул этот чат, этот класс, эту школу. Как будто он пустое место. Он вышел из чата. Перестал писать. Перестал проверять. Зачем? Всё равно никто не ответит.

***

Урок литературы начался, а Со Вэй всё ещё сидел отсутствующий. Чи Чэн читал стихи. Какие-то строки о зиме, о холоде, о том, как трудно сохранять тепло, когда вокруг снег. Но Со Вэй не слышал. Слова проходили сквозь него, как сквозь стекло. Он смотрел на доску, но не видел иероглифов. Смотрел на Чи Чэна, но не видел его лица — только размытое пятно. Он выпал. Совсем. Тетрадь перед ним была закрыта. Ручка лежала рядом, нетронутая. Он даже не сделал вида, что собирается писать. Чи Чэн заметил. Как не заметить — ученик, который всегда слушал, всегда записывал, а теперь смотрит сквозь стены, будто его здесь нет. Учитель несколько раз бросил взгляд в сторону Со Вэя — короткий, острый, встревоженный. Со Вэй чувствовал эти взгляды кожей, но не поднимал головы. Ему было стыдно. За то, что он не слушает. За то, что не пишет. За то, что стал собой — пустым и ненужным. Чи Чэн не сказал ничего. При всём классе — неудобно. Да и что он мог сказать? «Очнись»? «Ты где?»? Он простой учитель, а Со Вэй — его ученик. Он не может давить, буквально вытаскивать из него ответы. Поэтому остаётся только наблюдать. Ждать. Надеяться, что мальчик сам придёт. Но взгляд Чи Чэна подолгу скользил по Со Вэю с тревогой. Он смотрел так, как будто ему не всё равно. И это была правда. Прозвенел звонок. Громко, резко — вырвал из оцепенения. Класс зашумел, задвигался, засобирался. Со Вэй медленно сложил ручку в пенал, застегнул молнию, поднял голову. Чи Чэн стоял у стола, смотрел прямо на него. Не кричал, не звал, не делал замечаний. Просто смотрел — долгим, тяжёлым взглядом. Как будто хотел сказать: «Я вижу тебя. Я заметил. Ты не один». Но никаких слов произнесено не было. Просто молчание. Со Вэй опустил глаза и вышел из класса последним. Домой он шёл один. Сжимал лямки рюкзака так, что побелели костяшки. Ветер дул в лицо, щипал щёки, но он не поднимал воротник. Внутри было так же холодно. Ему казалось, что он действительно стал невидимкой. Исчез. Он не плакал. Просто шёл. В голове прокручивался взгляд Чи Чэна — тревожный, долгий, почти тёплый. «Из всех, кто мог бы заметить, он заметил». Но почему-то это не приносило облегчения. Стыд был сильнее. Из всех, кто мог бы заметить, заметил учитель. Не друзья. Не одноклассники. А тот, кому не обязательно было смотреть. Он ускорил шаг. Дома было темно. Со Вэй зажёг свет на кухне, налил чай, но не пил. Смотрел в стену белыми, пустыми глазами. Он привык. К пустым стульям рядом. К молчащим экранам. К тому, что его не замечают. Легче не стало — просто привык. Внутри больше не было пустоты. Внутри не было ничего.