Подарок из плоти

Поместье «Терновый зал» Неделю спустя. Кассиан сдержал слово. В тот первый вечер он вернулся затемно — с промёрзшим плащом, снегом в пепельных волосах и книгой под мышкой. Трактат о ядах XVIII века. Кожаный переплёт, золотой обрез, на титульном листе — дарственная надпись от какого-то немецкого барона, давно превратившегося в прах. — Ты остался, — сказал Кассиан, застыв на пороге гостиной. Себастьян сидел в маленьком кресле с Эттой на коленях и смотрел на огонь. Он не обернулся. — Ты сказал, что дверь не заперта. — Его голос был ровным. — Я проверил. Она действительно не была заперта. — Ты мог уйти. — Знаю. Пауза. Кассиан положил книгу на столик между креслами, сел в своё — большое, бархатное — и долго смотрел на огонь, не произнося ни слова. — Я остался, потому что мне некуда идти, — сказал Себастьян в камин. — Потому что у меня нет денег. Потому что меня найдут другие главы «Алого пиона» и вернут туда. Или убьют. Кассиан сжал подлокотники так, что побелели костяшки. — Они не найдут тебя. Я уничтожил заведение. Полностью. Здание сгорело дотла вместе со всеми, кто там был. Себастьян медленно повернул голову. — Со всеми? — Со всеми, — голос Кассиана не дрогнул. — Мастер мёртв. Мадам Роза — мёртва. Охранники, клиенты, те, кто смотрел и не вмешивался — все. Лондон стал чище на одну грязную дыру. Себастьян смотрел на него долго, очень долго. В его глазах не было ужаса. Не было благодарности. Только усталое понимание. — Ты монстр, — сказал он. — Да, — ответил Кассиан. — Но теперь я твой монстр. Этта мяукнула, подошла к нему, потёрлась о колено. Он погладил её — и на этом разговор закончился. --- Несколько дней спустя. Гостиная. Вечер. Себастьян привыкал. К огромным комнатам, к тишине, к тому, что еда появляется на столе сама собой (Кассиан готовил — плохо, но старательно, и Себастьян уже научился не морщиться от пересоленного супа). К тому, что его никто не трогает. К тому, что можно спать, не просыпаясь в холодном поту. Он попросил у Кассиана лабораторию. Небольшую комнату, где можно было бы работать с ядами — старыми рецептами, сушёными травами, дистилляцией. — Зачем тебе яды? — спросил вампир, прищурившись. — Чтобы чувствовать себя полезным, — ответил Себастьян. — И чтобы знать, что я могу защитить себя. Если когда-нибудь придётся. Кассиан выделил ему лучшую комнату в восточном крыле. С большими окнами, выходящими на сад. С дубовым столом, стеклянными колбами и новыми весами из латуни. Себастьян работал там каждый день. Смешивал экстракты, выпаривал, перегонял. Пахло белладонной, аконитом, опием. Руки привычно двигались, заплетая косу перед началом работы — чёрную, тугую, блестящую. Этта часто сидела на подоконнике и наблюдала. Кассиан редко заходил — стоял в дверях, смотрел несколько минут, потом уходил. Ни слова. Ни шага внутрь. Он боялся, — понял Себастьян на четвёртый день. — Он боится подойти слишком близко. --- Вечер. Гостиная. Камин. Себастьян сидел в маленьком кресле. Волосы были распущены — он только что вымыл их настоем ромашки, и они пахли летом, сухими полями и мёдом. Пальцы ловко перебирали пряди, заплетая косу от затылка к кончику. Он напевал. Тихо, почти шёпотом. Какую-то старую мелодию — ту, что пела его мать, когда он был маленьким. Про ворона, который потерял своё гнездо, и про девочку, которая его нашла. Кар-кар-кар, ворон сел на дуб, Потерял он свой резной сундук… Пальцы двигались сами. Левая прядь, правая прядь, нахлёст, натяжение. Коса росла на затылке, чёрная, тугая, блестящая в свете камина. Он не слышал шагов. Этта спала на ковре у огня, свернувшись калачиком, и даже ухом не повела. — Ты поёшь, — сказал голос у самого уха. Себастьян подскочил. Коса выскользнула из пальцев, расплелась за секунду — волосы упали на плечи чёрным водопадом, закрывая лицо, путаясь в ресницах, цепляясь за пуговицы рубашки. — Чёрт! — выдохнул он, хватаясь за пряди. — Не подкрадывайся так! Я мог бы… я мог бы… — Отравить меня? — Кассиан стоял у камина, прислонившись плечом к мраморной доске. В чёрном домашнем сюртуке, без жабо, без кружев, с расстёгнутым воротом рубашки. Самый человеческий вид за всё время. — Вряд ли. Яд на меня не действует. Но ты всё равно кричал. И расплёл косу. Теперь придётся заплетать заново. — Ты специально это сделал. — Нет. — Кассиан сел в своё кресло. — Я просто хотел послушать. Ты никогда не поёшь при мне. Только когда думаешь, что один. Себастьян покраснел — от висков до ключиц. Шрам на брови дёрнулся. — Я не пою. Я напеваю. Это разные вещи. — Это было красиво, — сказал Кассиан, и в его голосе не было насмешки. — Спой ещё. — Нет. — Тогда расскажи, о чём песня. Они помолчали. Себастьян начал заплетать косу заново — медленно, аккуратно, пальцы всё ещё дрожали от неожиданности. — О вороне, — сказал он наконец. — Который потерял свой дом. И о девочке, которая его не боялась. Кассиан смотрел на огонь, но слушал очень внимательно. — А что стало с вороном? — Он остался с ней. Навсегда. — Хорошая песня. Себастьян закончил косу, завязал кончик кожаным шнурком, положил её на грудь — чёрную блестящую змею. И вдруг решился. — Почему ты такой? — спросил он, глядя прямо на Кассиана. — Какой? — Безумный. Одержимый. Ты убиваешь людей за то, что они смотрят на меня. Ты приносишь расчленённые трупы в подарок. Ты… ты плакал кровью у моей кровати. — Себастьян сглотнул. — Кто тебя так сломал? Кассиан долго молчал. Так долго, что Себастьян уже пожалел, что спросил. Этта проснулась, подняла голову, перевела взгляд с одного на другого. — Ты хочешь правду? — спросил наконец вампир. — Да. — Тогда слушай. --- Исповедь Кассиан откинулся в кресле, положил ногу на ногу, но поза была не расслабленной — скорее, защитной. Как у человека, который готовится снять броню, зная, что под ней — шрамы. — Я родился вампиром, — сказал он. — Не был обращён. Не был укушен. Моя мать была человеком. Отец — вампиром. Чистокровным. Из тех, кто не помнит, когда появился на свет. Себастьян моргнул. — Так бывает? — Редко. Очень редко. Обычно такие дети умирают в младенчестве — человеческое тело не выдерживает вампирской крови. Но я выжил. И всю жизнь был ни тем, ни другим. Люди боялись меня. Вампиры презирали за человеческую кровь. Кассиан повернул голову, обнажая шею. С правой стороны, на границе челюсти и горла, Себастьян заметил тонкий шрам — не от укуса, скорее от чего-то острого, оставленного в детстве. — Видишь? — спросил Кассиан. — Нет следов клыков. Потому что меня не кусали. Меня резали. — Кто? — шёпотом спросил Себастьян. — Моя мать. — Кассиан усмехнулся — горько, без радости. — Она была религиозна. Считала меня порождением дьявола. Пыталась изгнать беса через кровь. Каждую неделю — новый разрез. Новое заклинание. Новая молитва. — Ей не помогло? — Мне — нет. Ей — да. Она сошла с ума к моим десяти годам, сожгла наш дом и погибла в огне. А я остался жив. Потому что вампиров не убивает огонь. Только боль. Себастьян сидел не дыша. Этта запрыгнула к нему на колени, и он машинально начал гладить её — просто чтобы пальцы делали что-то человеческое. — Отец, — продолжил Кассиан, — воспитывал меня как зверя. Никакой школы. Никаких людей. Только охота, убийства и выживание. Он говорил: «Ты сильнее всех, значит, все — твоя еда. Жалость — это смерть. Любовь — это яд». — И ты поверил? — Я не знал ничего другого. — Кассиан посмотрел на свои руки — белые, длинные пальцы, идеальные ногти. Руки, которые душили, резали, рвали на части. — Я убивал, чтобы угодить ему. Чтобы он хотя бы раз сказал: «Хорошо, сын». — Он сказал? — Нет. Он умер, когда мне было шестьдесят. Убит охотниками. Я стоял над его телом и ждал — не почувствую ли что-то? Печаль? Облегчение? Ничего. Он был мне чужим. — А я? — тихо спросил Себастьян. — Я тебе чужой? Кассиан поднял на него глаза — жёлтые, горящие, с вертикальными зрачками, которые сузились до нитки. — Ты первый, кого я не захотел убивать, — сказал он. — Впервые за триста лет я увидел человека и подумал не «вкусный ли у него запах», а «интересно, какой у него голос, когда он смеётся». — Я не смеялся при тебе. — Знаю. Я хочу, чтобы смеялся. Пауза. Камин трещал. Где-то за окном ухал филин. — Ты спросил, почему я такой, — сказал Кассиан. — Потому что меня не научили быть другим. Я не знаю, как любить — только как защищать. Не знаю, как говорить о чувствах — только как доказывать их кровью. И когда я вижу, что тебе больно, я не могу утешить. Я могу только убить того, кто сделал тебе больно. — Ты убил многих, — сказал Себастьян. — Очень многих. — Ты будешь убивать дальше? Кассиан посмотрел на него долгим взглядом. — Если кто-то тронет тебя — да. Если кто-то посмотрит на тебя с вожделением — да. Если кто-то просто подумает о тебе плохо — возможно, тоже да. Я не умею иначе. — А если я попрошу тебя остановиться? Вампир замер. Впервые за весь разговор — потерял самообладание. На секунду его лицо стало растерянным, почти детским. — Ты… попросишь? — Я ещё не решил, — сказал Себастьян. — Но если попрошу — ты остановишься? Долгая тишина. Кассиан смотрел на свои руки, на камин, на спящую кошку — куда угодно, только не на Себастьяна. — Да, — сказал он наконец. Голос сел до хрипа. — Для тебя — да. Себастьян медленно кивнул. Он встал с маленького кресла, подошёл к камину, протянул руки к огню — просто чтобы согреть их, хотя в комнате было тепло. Кассиан смотрел на него снизу вверх. С высоты своего роста он казался меньше — сжавшийся, уязвимый. — Ты родился вампиром, — сказал Себастьян, глядя на пламя. — Тебя не научили любить. Тебя били, резали, заставляли убивать. Ты не выбирал быть чудовищем. — Нет. — Но ты выбираешь быть монстром сейчас. Кассиан хотел возразить — и замолчал. — Ты прав, — сказал он. — Я выбираю. — Тогда, — Себастьян повернулся к нему — чёрная коса упала на плечо, глаза в свете камина казались золотыми, хотя были серыми, — может, однажды ты выберешь быть человеком? Для меня? Кассиан медленно поднялся. Подошёл к нему — близко, но не касаясь. Так близко, что Себастьян слышал его запах: лаванда, сера, старые книги и под всем этим — жажда. Не крови. Жажда прикосновения. — Я попробую, — сказал вампир. — Но ты будешь меня учить. — Я не учитель. — А я не ученик. Но для тебя — стану. Они стояли так — в полушаге друг от друга, разделённые огнём, тишиной и трёхсотлетней пропастью боли. Этта мяукнула, требуя внимания. Кассиан наклонился, поднял кошку, прижал к груди. — Она тебя любит, — сказал Себастьян. — Ты тоже? — в голосе вампира не было кокетства. Только горькая, неуверенная надежда. — Пока не знаю, — честно ответил Себастьян. — Но я перестал бояться. Это уже что-то. Кассиан кивнул. Опустил Этту на пол. И, не сказав больше ни слова, вышел из гостиной, оставив Себастьяна одного с огнём, кошкой и только что рассказанной исповедью, которая перевернула всё с ног на голову.