Подарок из плоти

Лондон, 1795 год. Район Сент-Джайлс, самая грязная аптека на углу. Себастьян проснулся от запаха. Не от запаха лекарств — они въелись в доски за два года работы до такой степени, что даже сны пахли мятой и опиумом. Не от запаха плесени с потолка и гниющих половиц. От запаха железа. Тёплого, свежего, липкого железа, которое не спутаешь ни с чем. Он не открывал глаз первые три секунды. Лежал на боку, сжавшись в комок под драным одеялом, и убеждал себя, что это сон. Что вчерашний вечер — обычный. Что он не мог пробраться внутрь. В дверях ведь замок? Себастьян самолично ставил новые щеколды в прошлую среду. Четыре штуки. Святую воду не нашёл, но осиновый кол под кроватью лежал — правда, Себастьян ни разу не проверил, помогает ли тот на самом деле. Запах не уходил. Он стал гуще. Сладковатый. Слишком свежий. — Просыпайся, маленький химик. Себастьян подскочил, как ошпаренный. Сердце ударило в горло. Рука сама нырнула под подушку — туда, где лежал скальпель, старый, заржавленный по краям, но острый. Глаза прорезали темноту за секунду. В комнате никого не было. Чёрное окно. Шкаф с банками. Стол, заваленный бумагами. Свеча догорела ещё вчера, и сейчас единственным источником света была луна — мутная, как больной глаз, пробивавшаяся сквозь грязное стекло. — Ты сам меня позвал, — голос прозвучал откуда-то слева, но когда Себастьян повернул голову — пустота. — Не помнишь? Вчера, когда шёл домой. Ты прошептал: «провалился бы ты в ад, Кассиан». Ад закрыт по понедельникам. Пришёл сам. Себастьян стиснул скальпель так, что побелели костяшки. — Выйди. — Вышел. Пауза. — Но не за дверь. Воздух двинулся справа. Себастьян выбросил руку наугад — лезвие полоснуло пустоту. И в тот же миг за спиной раздался тихий, почти нежный смех. — Ты становишься быстрее. Это хорошо. Себастьян рванулся вперёд, ударился бедром о край стола, перевернул чернильницу — и в полумраке увидел. На его кровати. Не на стуле. Не на полу. На том месте, где он сам лежал минуту назад, — аккуратный кожаный свёрток. Размером с дыню. Перевязанный алой лентой — не шёлковой, нет. Лента оказалась куском плотной ткани, когда-то бывшей мужским шейным платком. Сейчас она пропиталась кровью и блестела в лунном свете влажно, как смородиновое варенье. — Это тебе, — голос прозвучал теперь прямо из угла комнаты, у шкафа. — Вчера ты говорил мистеру Уилсу, что у тебя нет нормального ремешка для часов. У Себастьяна не было часов. Он и не помнил никакого разговора с мистером Уилсом. Разве что обмолвился в лавке утром, когда коллега сетовал на чужой день рождения… В трёх словах. Мельком. На выдохе. Он смотрел на свёрток, и ноги становились ватными. — Открой. — Нет. — Себастьян. Впервые вампир назвал его по имени. Полным. Без сокращений. И в этом «Себастьян» прозвучало столько липкого, больного удовольствия, что руки у аптекаря задрожали. — Я сказал — открой. Скальпель выпал из пальцев. Себастьян не заметил. Он шагнул к кровати, протянул руку — длинные чёрные волосы упали вперёд, коса скользнула по плечу, и шрам на брови — тонкая белая полоска, памятка от детской драки — дёрнулся, когда он прикусил губу. Лента поддалась легко. Он развернул кожу. Внутри лежала человеческая кисть. Правая. Мужская. Отрубленная чуть выше запястья, с аккуратно подпиленными ногтями. На указательном пальце Себастьян узнал кольцо — дешёвое, медное, с выбитыми инициалами «Т.У.». Томас Уилс. Себастьян вырвало прямо на пол. Он стоял на четвереньках, сжимая пальцами щели между досками, и к горлу подкатывало снова и снова. Коса упала на лицо, волосы намокли от слёз — нет, не от слёз, он не плакал. Это просто рвота выдавила влагу из глаз. — Ты… — голос сел до хрипа. — Ты его… ты убил его… — Он попытался отнять у тебя твой последний шиллинг, — голос прозвучал из той же точки, и в нём не было раскаяния. — У стены за аптекой. С ножом. Я не люблю, когда к моему… — пауза, точно вампир подбирал слово, — …знакомому подходят с лезвием. Это моя привилегия. Себастьян поднял голову. И увидел его. Кассиан стоял у шкафа, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Белые волосы собраны в низкий хвост. Кружево на шее — белое, идеально чистое, ни капли крови. Чёрный бархатный сюртук. Он выглядел так, будто только что вернулся с бала. Но глаза. В полумраке луны глаза Кассиана горели жёлтым. Как у зверя. Как у того, кто не спит уже третьи сутки, выслеживая одну единственную цель. — За что? — прошептал Себастьян. — За то, что он коснулся твоего плеча, когда брал у тебя монету за хлеб. — Кассиан склонил голову набок, и в этом движении было что-то птичье, нечеловеческое. — Не надо так смотреть. Ты же хотел новый ремешок для часов. Я переделал кисть в ремешок. Аккуратно. Плоть отдельно, кости отдельно. Можешь засушить её в соли — будешь вешать на стену. Себастьян встал. Ноги тряслись. Подошвы скользили в лужице из собственной рвоты. Но он встал, вытер рот рукавом и посмотрел вампиру прямо в лицо. — Убирайся. — Себастьян… — Убирайся. И забери это. Он махнул рукой в сторону свёртка — и рука дрожала, как у паралитика. Кассиан не сдвинулся с места. Но его глаза потускнели. Жёлтый свет сменился серым, как у старой крысы. — Я хотел как лучше. — Ты принёс мне в постель руку человека, который продал мне булку вчера утром. — Он не просто продал булку. Он подумал о тебе грязно. Я видел его мысли. Там было… — Не смей. — Себастьян шагнул вперёд. — Не смей оправдываться. Ты чудовище. Ты… ты больной на всю голову ублюдок. Кассиан выпрямился. На его губах мелькнуло что-то — не улыбка. Вкус. Ему нравилось, когда его так называли. — Ты прав, — тихо сказал вампир. — Но я уйду. Потому что ты просишь. Он развернулся, и пол под ним не скрипнул. Бесшумный. Мертвенный. — Похорони его завтра, — бросил через плечо. — Или не хорони. Решишь засушить — скажи, помогу с солью. И исчез. Просто перестал быть. Себастьян остался один. Он стоял посреди комнаты пять минут. Десять. Слушал, как где-то на улице лает собака, как ветер гоняет мусор по мостовой. Потом медленно подошёл к кровати, взял простыню — единственную чистую вещь — и, не глядя, накрыл ею свёрток. Вышел на улицу в три часа ночи. Копал мёрзлую землю голыми руками до тех пор, пока ногти не треснули и не пошла кровь. Мистера Уилса он похоронил без руки. Руку — отдельно. На другой стороне кладбища. Вернулся домой под утро, сломал скальпель о косяк и выбросил лезвия в помойное ведро. А потом разрыдался. Так, как не плакал с десяти лет. Сжавшись в углу, уткнувшись лицом в колени, обхватив себя за плечи. И впервые в жизни пожалел, что не умеет молиться.