Подарок из плоти

Поместье «Терновый зал» На рассвете. Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в плотине. Сначала — запахи. Цветы. Свежие, живые — не приторные букеты в вазах, а что-то растущее за окном. Лаванда? Розмарин? И поверх этого — старая бумага, кожаные переплёты, воск. Библиотека. И ещё что-то тёмное, густое, как смола. Ладан. Или мирра. Не бордель. В борделе пахло потом, дешёвыми духами, спермой и кровью. Здесь — спокойно. Потом — тактильные ощущения. Шёлк. Под щекой — шёлк. На плечах — лёгкое одеяло, пуховое, тёплое, невесомое. Подушка — большая, мягкая, набитая не сеном, а гусиным пером. Не бордель. Там были жёсткие простыни, которые натирали кожу, и подушки с комками, от которых затекала шея. Себастьян открыл глаза. Потолок. Высокий, сводчатый, расписанный фресками. Ангелы. Облака. Сцены из Ветхого Завета — Давид с головой Голиафа, Самсон, разрывающий пасть льву. Кровь на фресках была изображена так ярко, что казалась настоящей. Сердце пропустило удар. Себастьян резко сел — и замер, ожидая боли. Хруста в костях. Тянущей рези внизу живота. Ничего. Он был одет. Рубашка — чистая, льняная, длинная, до колен. Штаны — мягкие, домашние, из тёмной шерсти. На ногах — шерстяные носки, толстые, явно связанные вручную. Кто-то переодел его. Кто-то раздел его догола — и одел снова. Не тронув. Не воспользовавшись. — Где я? — прошептал он в тишину. Кошка шевельнулась у его бедра. Этта. Серая, полосатая, с белыми носочками. Она свернулась калачиком на одеяле, грела его бок своим маленьким горячим телом. Услышала голос — подняла голову, зевнула, показав розовый язык, и медленно, с королевским достоинством, потянулась. — Ты знаешь, где мы? — спросил Себастьян. Этта моргнула. Спрыгнула с кровати, прошлась по комнате, села у двери и посмотрела на него с выражением: «Ну, ты идёшь?» Себастьян встал. Ноги держали. Голова кружилась, но не сильно. Он сделал шаг, второй — и понял, что может ходить. Тело ныло, но не ломалось. Кто-то обработал ссадины — под рубашкой он нащупал повязки на рёбрах, на запястьях, на внутренней стороне бёдер. Аккуратно. Умело. Без лишних прикосновений. Он оглядел комнату. Спальня — огромная. Кровать под балдахином из тёмного бархата. Камин — холодный, но вычищенный до блеска. Письменный стол из тёмного дуба, заваленный бумагами. На стенах — картины. Не портреты предков — пейзажи. Ночные леса. Луна над болотами. Волки, смотрящие на закат. И книги. Везде. На подоконниках, на полу, на креслах стопками. Не для красоты — зачитанные, с потёртыми корешками, с закладками из лент и перьев. Себастьян подошёл к окну. За стеклом — сад. Мёртвый сад, каким он запомнил его с бала. Голые деревья, замёрзший пруд, статуи в позах скорби. Но под ногами — свежий снег. Первый снег в этом году, белый, чистый, засыпающий дорожки. Не бордель. Там не было окон. Себастьян выдохнул — долго, шумно, как человек, который только что понял, что остался жив. Он подошёл к двери, толкнул её. --- Коридор Длинный. Тёмный. Стены обшиты панелями из тёмного дерева, пол — мраморная плитка с подогревом (подогревом! в 1795 году!). Где-то капала вода. Где-то тикали часы — старинные, напольные, с маятником, который отсчитывал секунды с похоронной торжественностью. Ни одной души. Себастьян пошёл вдоль коридора, прижимаясь спиной к стене. Этта бежала впереди — уверенно, как хозяйка, сворачивая то направо, то налево. Замок казался огромным. Он прошёл мимо четырёх закрытых дверей, потом оказался в галерее с портретами. На портретах — люди в старинных одеждах, с жёсткими лицами и пустыми глазами. Ни одного, похожего на Кассиана. — Ты не похож на них, — прошептал Себастьян, обращаясь к тени, которой не было рядом. — Ты никогда не был человеком. Он зашёл в библиотеку. И остановился, как вкопанный. Зал был трёхэтажным. Стены — от пола до потолка — уставлены книгами. Десятки тысяч. Лестницы с перилами, балконы с коваными решётками, и в центре — глобус, размером с телегу, с нарисованными на нём созвездиями, которых Себастьян не знал. Пахло старыми книгами, воском и тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где никто не кричит. — Чёрт возьми, — сказал Себастьян. Этта запрыгнула на глобус, села на Северный полюс и начала умываться. Он пошёл дальше. --- Комната растений Стеклянная дверь. Стеклянные стены. Внутри — жарко и влажно, как в тропиках. Оранжерея посреди зимы. Цветы. Тысячи цветов. Орхидеи, лилии, какие-то мясистые лианы, обвивающие колонны. Пахло сладко, до головокружения. Себастьян прошёл по гравийной дорожке, касаясь пальцами лепестков — живых, тёплых, настоящих. В углу — старый диван, продавленный, с подушкой, на которой виднелся след от кошачьих когтей. На столике — чашка с остатками чая, уже высохшими до коричневой корки. Кто-то часто здесь сидел. Один. С кошкой. — Он приходит сюда, когда ему грустно? — спросил Себастьян у Этты. Кошка мурлыкнула — да. --- Кухня Огромная. С плитой, на которой ещё тлели угли. С кастрюлями, висящими на крюках. Со столом, заваленным овощами, зеленью и буханкой хлеба, ещё тёплого. Ни одного повара. Ни одного слуги. Но хлеб был свежим. Кто-то испёк его сегодня утром. Себастьян отломил кусок — хрустящая корочка, мягкий мякиш, маслянистый, душистый. Съел. Потом ещё один. Потом нашёл кувшин с молоком — холодным, парным — и напился прямо из горлышка, вытирая губы тыльной стороной ладони. Еда. Простая. Настоящая. Не та каша с водой, которой кормили в «Алом пионе», чтобы работники не умирали с голоду раньше времени. Этта требовательно мяукнула. Себастьян отлил молока в блюдце — кошка напилась, фыркнула, оставила белые усы. — Ты здесь живёшь как королева, — сказал он. Этта чихнула — королева и есть. --- Музыкальная комната Он открыл дверь наугад — и наткнулся на клавесин. Старый, инкрустированный перламутром, с пожелтевшими клавишами из слоновой кости. На пюпитре — ноты. Рукописные. Каллиграфический почерк, который Себастьян уже знал до дрожи в пальцах. «Для тех ночей, когда не спится» Он сел за клавесин — не играть, просто провёл пальцами по клавишам. Ни звука. Инструмент молчал, как и всё вокруг. На стене висела скрипка. Одна. В футляре, раскрытом настежь. Рядом — смычок с натянутым конским волосом. Себастьян представил Кассиана здесь. Один в пустом замке, среди книг и цветов, играющего на скрипке для кошки. Высокомерный вампир, который убивает за прикосновение, — и который сидит ночами в оранжерее, потому что не может уснуть. — Ты псих, — прошептал Себастьян. — Но ты странный псих. Он пошёл дальше. --- Оружейная Здесь пахло железом и маслом. Стены увешаны мечами — от коротких римских гладиусов до двуручных шотландских клейморов. Арбалеты. Пистоли. Кинжалы с изогнутыми лезвиями. В углу — манекен в полный рост, обмотанный цепями. На цепи висела табличка: «тренировочная». Себастьян тронул лезвие одного из мечей — острое. Острее, чем нужно для украшения. — Ты дерёшься, — сказал он. — Не только убиваешь, но и дерёшься. По-настоящему. Этта зевнула — очевидно, всё это она уже видела тысячу раз. --- Последняя дверь. Гостиная. Самая тёплая комната. Камин горел — живой огонь, не свечи. У камина — два кресла. Одно большое, обитое бархатом, с высокой спинкой. Второе — маленькое, продавленное, у самой решётки. На столике между ними — чайный сервиз на две персоны. Две чашки. Два блюдца. Ложечки — серебряные, с вензелями. И записка. Сложенная треугольником, прижатая к мраморной столешнице подсвечником. Себастьян взял её дрожащими пальцами. Развернул. Тот же почерк. Каллиграфический. Почти каллиграфический — последние буквы дрожали, будто рука уставала. «Я не умею писать такие письма. Наверное, поэтому пишу. Ты в моём доме. Твоя одежда — в шкафу, я купил её вчера, но если не подойдёт — скажи Этте, она покажет, где хранятся остальные вещи. Я не знаю твоего размера, пришлось гадать. В холодильнике — мясо, овощи, хлеб. Ты должен есть. Много. Ты слишком худой. Я ушёл на несколько часов. Не бойся. Здесь никого нет, кроме нас с тобой. Я распустил всех слуг на неделю. Если захочешь уйти — дверь не заперта. Я не держу тебя. Но если останешься — к вечеру я вернусь. Принесу тебе новую книгу. Ты говорил аптекарю, что любишь читать про травы. Я нашёл трактат о ядах XVIII века. Думаю, тебе понравится. К. P.S. Этта будет скучать, если ты уйдёшь. Я тоже. Чёрт. Себастьян перечитал записку три раза. Потом ещё раз. Потом сел в маленькое продавленное кресло — то, что у самого камина — и уставился на огонь. — Он купил мне одежду, — сказал он вслух. — Он распустил слуг. Он оставил мне хлеб. Он думает, что мне понравится книга про яды. Этта запрыгнула к нему на колени, свернулась клубком, замурлыкала. — И он сказал, что будет скучать, — добавил Себастьян. — Двухсотлетний вампир. Который приносит расчленённые трупы. Скучает по мне. Кошка мурлыкала громче. Себастьян сидел в кресле, гладил полосатую шерсть, смотрел на огонь и думал. О том, как вчерашний монстр плакал кровавыми слезами у его постели. О том, как сегодня этот же монстр испёк хлеб и купил ему штаны. О том, что дверь не заперта. И что он не хочет уходить. — Я, наверное, тоже псих, — сказал он Этте. Кошка подняла голову, посмотрела на него жёлтыми глазами и лизнула в подбородок — шершавым языком, нежно, как умеют только кошки. Себастьян усмехнулся — первый раз за много дней. Не улыбнулся. Усмехнулся. Криво, скупо, но это было начало. Он остался сидеть у камина, дожидаясь возвращения монстра, который, возможно, вовсе и не был монстром. Или был. Но монстром, который купил ему штаны.