Подарок из плоти

Лондон, 1795 год. Две недели спустя. Долги накопились как снежный ком. Сначала — мяснику. Потом — за аренду комнаты. Потом — аптекарю за испорченные ингредиенты (та банка лауданума, разбитая при появлении Кассиана, стоила трёх недель работы). Себастьян занимал у соседей, у знакомых, у случайных прохожих. Вчера он задолжал даже уличной торговке пирогами — старухе с красным носом, которая смотрела на него с жалостью и презрением. — Ты красивый мальчик, — сказала она, протягивая ему чёрствый пирог с требухой. — Но красота без денег — это беда. Уж я-то знаю. Себастьян взял пирог. Съел за две минуты. Не почувствовал вкуса. Сегодня утром к нему пришли. --- Коллектор Трое. В дверь стучали не вежливо — ломились. Себастьян открыл, заслоняясь локтем от солнца, и увидел здоровяка в кожаном жилете и двух верзил за его спиной. — Себастьян Нэш? — спросил здоровяк, разворачивая бумагу. — Долг мистеру Грейвзу, мяснику. Семь фунтов четырнадцать шиллингов. Плюс проценты. Всего — двенадцать фунтов шесть пенсов. — Я… я отдам, — прохрипел Себастьян. — Дайте срок. — Срок вышел, — здоровяк сунул бумагу обратно в карман. — У меня для тебя предложение, красавчик. Себастьян почувствовал, как внутри всё обрывается. — Есть один джентльмен. Он ищет работников для своего заведения. Платят хорошо. Жильё, еда, одежда. Через год ты будешь чист, как слеза младенца. — Какого заведения? — спросил Себастьян, хотя уже знал ответ. — «Алый пион», — здоровяк улыбнулся, показав жёлтые зубы. — Бордель, если по-простому. Для богатых. Ты подходишь: волосы длинные, лицо нежное, шрам на брови даже добавляет шарма. Будешь обслуживать дам или господ — как пожелаешь. — Нет, — Себастьян попятился. — Я не пойду туда. Здоровяк вздохнул. — Жаль. А ведь я старался по-хорошему. Он кивнул верзилам. Себастьян успел замахнуться — в руке блеснул нож, тот самый, перочинный, что всегда лежал в кармане. Верзила перехватил его запястье, вывернул — хрустнуло, Себастьян вскрикнул. Нож упал на пол. Второй верзила ударил его в живот — раз, два, три — так, что лёгкие сплющились, а изо рта брызнула слюна. В глазах потемнело. Последнее, что он увидел, — полосатый хвост Этты, мелькнувший за шкафом. --- Красная комната Он очнулся на чём-то мягком. Шёлк. Под пальцами — шёлк. Простыни, дорогие, гладкие, холодные. Себастьян попытался сесть — и не смог: запястья были привязаны к кровати тонкими кожаными ремнями. Комната кружилась. Во рту — привкус какой-то дряни, усыпляющей, с горькой хвоей. Комната была красной. Шторы — алый бархат. Стены — бордовые обои с золотым тиснением. Свечи в тяжёлых подсвечниках отбрасывали пляшущие тени. Пахло ладаном, розами и чем-то ещё — мускусом. Потом. Телом. Напротив, в резном кресле, сидел мужчина. Красивый. Идеально красивый. Накачанный — плечи шире, чем дверной проём, руки в обтяжку рубашки перекатываются мышцами, как змеи под кожей. Волосы — тёмные, коротко стриженные, с аккуратной укладкой. Лицо — как у античной статуи: прямой нос, чёткая линия челюсти, губы — полные, чуть приоткрытые. И глаза — зелёные. Холодные. Смотрят на Себастьяна, как на кусок мяса на весах. — Очнулся, — мужчина сказал это не вопросом — утверждением. — Хорошо. Я не люблю разговаривать с бессознательными. Себастьян дёрнул ремни. Бесполезно. — Кто вы? — Твой новый хозяин, — мужчина подался вперёд, локти на колени, пальцы сплетены в замок. — Можешь звать меня Мастер. Или «сэр». Я не привередлив. — Отпустите меня. — Не отпущу. — Мастер встал. Он был огромным — под два метра, и каждое движение выдавало человека, который привык к насилию. Не к жестокости ради удовольствия, а к инструментальной жестокости. Как мясник. — Ты должен двенадцать фунтов, мальчик. У тебя нет семьи. Нет друзей, которые заплатят. Нет навыков, кроме как толочь траву в ступке. Но у тебя есть тело. Он подошёл к кровати, навис сверху. Себастьян вжался в подушки, но ремни не пускали. — Тело гибкое, — продолжил Мастер, водя пальцем по воздуху вдоль фигуры Себастьяна, не касаясь. — Я видел, как ты идёшь. Плавный шаг. Танцор? Или просто повезло с суставами. — Я не танцор. Я ученик аптекаря. — Теперь будешь танцором. На шесте. На коленях. На спине — как скажут клиенты. Мастер взял его подбородок двумя пальцами — грубо, вынуждая смотреть вверх. Смотрел долго, изучая каждую чёрточку. — Твои волосы, — сказал он. — Чёрные. Длинные. Коса — это красиво. Клиенты любят длинные волосы. Можно наматывать на кулак. Можно тянуть. Можно заставить тебя стоять на коленях и плести новую косичку у них на глазах. Себастьян сглотнул. — Твоё лицо, — продолжил Мастер. — Тонкое. Скулы острые. Глаза большие — серые, как туман над Темзой. Шрам на брови добавляет… остроты. Как трещина на фарфоровой чашке. Делает тебя живым. Богатые платят за живое. — Отпустите, — повторил Себастьян, и голос его сорвался на петушиный всхлип. Мастер улыбнулся — безупречные белые зубы, ни одного изъяна. — Ты подходишь, — сказал он. — Идеально подходишь. Завтра утром ты поедешь в «Алый пион». Будешь там жить, работать и отрабатывать долг. Через год — свободен. Если выживешь. Он отпустил подбородок, повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Себастьян остался один в красной темноте, привязанный к чужой постели, с дико колотящимся сердцем и одной мыслью: «Этта. Этта, приведи его. Пожалуйста». Кошка не пришла. --- Утро. Машина. На рассвете ремни сняли. Себастьян попытался бежать — и получил кулаком в солнечное сплетение, от чего согнулся пополам и потерял полминуты зрения. Его одели. Не в его старьё — в новое. Чёрные брюки, белая шёлковая рубашка, жилет с серебряной вышивкой. Волосы распустили — коса больше не требовалась, клиенты должны видеть, как чёрная волна падает на плечи. — Красивый, — сказал один из верзил, затягивая на Себастьяне пояс. — Жалко, что не по карману. Оттянулся бы с тобой. — Пошёл вон, — прошептал Себастьян. Верзил двое. Те же, что вчера. Они вывели его из дома — того самого? Другого? Себастьян не знал, где находится. Район был дорогим: чугунные ограды, ухоженные сады, ни одной грязной улицы. У тротуара стояла машина. Машина. В 1795 году. Блестящая, чёрная, с медными деталями, запряжённая не лошадьми — двумя огромными жеребцами вороной масти, которых держал грум в ливрее. Карета была новейшей — с рессорами, тонированными стёклами и гербом на дверце: алый пион, распустившийся на чёрном поле. — Не сяду, — сказал Себастьян. Верзила взял его за волосы — за чёрную гриву — и намотал на кулак. Сильно. Так, что голова откинулась назад, а на глазах выступили слёзы. — Сядешь, красавчик. Тише едешь — дальше будешь. Его затолкали внутрь. Дверца захлопнулась. Себастьян ударился головой о стенку, на мгновение ослеп от боли, а когда проморгался — увидел в окно, как верзилы остаются на тротуаре, а грум щёлкает кнутом. Машина тронулась. Лондон поплыл за стеклом: красивые дома, потом бедные кварталы, потом снова красивые — восточная часть, где даже воздух пах иначе, деньгами. Через сорок минут карета остановилась перед трёхэтажным особняком из красного кирпича. Над входом — вывеска: «Алый пион. Заведение высшего класса». И ни одного окна на первом этаже. Только глухие стены. И чёрная дверь. --- Внутри Внутри было красиво. Дорого. Пугающе красиво. Мраморный пол, хрустальные люстры, стены в шёлковых обоях с золотыми лилиями. В воздухе — смесь духов, табака и чего-то сладкого, приторного, как сироп, которым поят детей перед зубной болью. Себастьяна встретила женщина. Лет сорока, с идеальной укладкой и платьем с таким глубоким декольте, что виднелись рёбра. Она улыбалась — пластмассово, как кукла. — Себастьян? Мастер говорил о тебе. Я мадам Роза. Здесь я — закон. Что я скажу — то и делаешь. Без возражений. — Я не буду здесь работать, — сказал Себастьян, хотя голос его звучал тоньше писка. Мадам Роза взяла его за подбородок — так же, как Мастер, но жёстче. Её ногти впились в щёки, оставляя полумесяцы. — Будешь, дорогой. У тебя нет выбора. Либо ты отрабатываешь долг здесь, либо Мастер продаёт тебя в доки, где мужики за пенс ломают друг другу позвоночники. Здесь хоть чисто. И клиенты платят. Она отпустила его, отряхнула руки. — Покажи ему комнату для новеньких, — бросила она куда-то вбок. — И вели вымыться. Сегодня первый клиент. Любит длинные волосы. --- Комната для новеньких Комната была маленькой — кровать, стул, таз для умывания, на стене — зеркало в полный рост. Себастьян смотрел в зеркало и не узнавал себя. Тот парень с чёрной косой и шрамом на брови, который тёр кору ивы в ступке, мечтал открыть свою аптеку и никогда не видеть крови — где он? Этого парня больше не было. Вместо него — мальчик в шёлковой рубашке, с распущенными волосами, с искусанными в кровь губами и глазами, полными ужаса. — Раздевайся, — сказал охранник у двери. — Вода горячая. Мойся. Через час клиент. Себастьян стянул рубашку. Кожа была бледной, почти прозрачной. Рёбра торчали — он похудел за последние недели. На боку — синяк от вчерашнего удара, лиловый, с жёлтым краем. Он мылся. Тёр себя мочалкой, пока кожа не покраснела. Не потому что был грязным — потому что хотел содрать с себя этот день. Эту комнату. Этот запах. Потом охранник принёс одежду. Короткий халат из алого шёлка. Пояс — только завязать. Ни белья. Ни нижней рубашки. — Так надо, — сказал охранник, заметив его взгляд. — Клиент не хочет возиться с пуговицами. Себастьян надел халат. Волосы оставил распущенными — охранник сказал, что так велела мадам. Через час за ним пришли. --- Первый клиент Комната для встреч была большой — с кроватью под балдахином, камином и диваном. На диване сидел мужчина лет пятидесяти, с седыми бакенбардами и толстыми пальцами, унизанными перстнями. — Войдите, — сказал он, когда Себастьян остановился на пороге. Себастьян вошёл. Колотилось сердце. Ладони взмокли. Халат казался тоньше паутины — каждое движение выдавало очертания тела. — Мадам Роза сказала, что ты новенький, — клиент встал, приблизился. От него пахло дорогим виски и потом — нервным, пьяным. — И что у тебя длинные волосы. Она не соврала. Толстые пальцы потянулись к косе — но косы не было. Волосы висели свободно, и клиент запустил в них обе руки, сжимая, притягивая Себастьяна к себе. — Такие мягкие, — прошептал он. — Как шёлк. Как девичьи. Но ты же мальчик, правда? Я люблю мальчиков. Они лучше девочек. У них нет истерик. Себастьян стоял не дыша. Каждая клетка тела кричала: ударь, беги, укуси. Но за дверью — охранник. А за стенами — Мастер. А в горле — комок, который не даёт даже пискнуть. — Развяжи халат, — сказал клиент. Себастьян не пошевелился. — Я сказал — развяжи. Пальцы клиента сами дёрнули пояс. Халат распахнулся. Себастьян закрыл глаза. Пожалуйста, — подумал он. — Кто угодно. Боже. Дьявол. Кассиан. Кто угодно. Никто не пришёл. — Красивый, — выдохнул клиент, глядя на бледное тело с торчащими рёбрами, шрамом на боку (детство, забор) и родинкой под ключицей. — Очень красивый. Мадам не обманула. Ты будешь популярен. Он толкнул Себастьяна на кровать. Шёлк простыней обжёг спину холодом. Себастьян сжался в комок, обхватил себя руками — и получил удар по лицу. — Не сжимайся. Я не люблю, когда сжимаются. Я за это не платил. Клиент навис сверху — тяжёлый, пахнущий виски и смертью. Себастьян смотрел в потолок, на хрустальную люстру, и считал подвески. Одна. Две. Три. Когда клиент вошёл в него — сухо, грубо, без подготовки — Себастьян закусил губу так, что потекла кровь. Семь. Восемь. Девять. Он не издал ни звука. Двадцать семь подвесок. Ровно столько, сколько нужно было, чтобы клиент кончил, отвалился и захрапел, раскинувшись на смятых простынях. Себастьян лежал неподвижно. Кровь текла по внутренней стороне бедра — тёплая, липкая, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. Халат валялся на полу. Волосы растрепались, налипли на мокрые щёки. Через час пришла мадам Роза, посмотрела на него, на клиента, кивнула: — Хорошо для первого раза. Завтра — следующий. Отдыхай. Дверь закрылась. Себастьян сел на кровати, покачиваясь, и вдруг засмеялся. Тихо. Безумно. Острым, ломаным смехом, от которого хотелось вырвать себе горло. — Кассиан, — прошептал он в пустоту. — Ты говорил, что убьёшь любого, кто меня тронет. Пауза. — Где же ты? Никто не ответил. Только за окном — глухая стена соседнего дома. Ни жёлтых глаз. Ни пепельных волос. Ничего. Себастьян свернулся калачиком на кровати, прижал колени к груди и провалился в чёрную, без снов, пустоту.