За бортом

В Лос-Анджелесе всё ещё было лето. По крайней мере, так казалось Эмме, когда она сидела на балконе своей квартиры в Вествуде и смотрела, как солнце медленно плавит горизонт, превращая небо в оранжево-розовый коктейль. Пальмы застыли в неподвижности, будто их нарисовали на заднике дешёвого театра и забыли пошевелить, и только редкие облака, подсвеченные закатом снизу, напоминали о том, что мир всё-таки движется, что время не остановилось, не застыло вместе с этими дурацкими пальмами, что где-то там, за пределами её балкона, за пределами этой стеклянной двери, которую она закрыла уже три часа назад, всё ещё течёт какая-то жизнь. Эмма уже не помнила, когда она в последний раз чувствовала себя частью этой жизни. Кажется, никогда. Она родилась в семье, где слово «нет» было роскошью, которую никто не мог себе позволить. Ричард Майерс, её отец, начинал с маленькой нефтяной вышки в Техасе, которую он купил в долг у человека, которому задолжал ещё его отец, и эта вышка качала нефть посреди выжженной прерии, где единственными соседями были койоты, гремучие змеи и редкие ковбои на потрёпанных пикапах, которые останавливались спросить, не нужна ли помощь. А закончил империей, которая протянулась от Хьюстона до Лос-Анджелеса и дальше, за океан, в те страны, названия которых Эмма не могла выговорить без акцента, потому что никогда там не была, хотя отец владел там половиной всего, что можно купить и продать. Он построил всё сам. Своими руками, которые помнили, как холодная сталь буровой лебёдки обжигает ладони зимой. Своей волей, которая была крепче любой стали. Своей железной, несгибаемой хваткой, которая не знала пощады ни к конкурентам, ни к собственной семье, ни к тем, кто вставал на его пути. И он же построил жизнь своей дочери, как строят дом: по чертежам, без отступлений от плана, с точными замерами каждого угла и каждой несущей стены, без учёта того, что у дома может быть своя душа, своя воля, своё желание стоять не фасадом к улице, а двором к солнцу. Эмма училась в школе во Швейцарии, где девочек учили не столько наукам, сколько тому, как правильно держать вилку, как улыбаться, когда внутри всё кипит от ненависти, и как не плакать, когда хочется плакать, потому что слёзы портят макияж, а макияж — это лицо семьи. Потом она поступила в университет в Стэнфорде, где она могла бы стать кем угодно. Художником, писателем, музыкантом, нищим бездомным, который спит на скамейке и играет на гитаре за подаяние, но она стала тем, кем хотел отец. Экономистом с идеальным резюме, без единого пятнышка, без единой четвёрки в дипломе, который висел в рамке на стене его кабинета, напротив его кресла, чтобы он мог смотреть на него каждый день и чувствовать гордость за хорошо вложенные деньги. Стажировка в головном офисе компании, где её никто не воспринимал всерьёз, где за её спиной шептались «папина дочка», где её идеи отметались не потому, что они были плохи, а потому, что они были её, а не его. И теперь замужество. Брак, который родители подбирают ей, как породистому жеребцу подходящую партию. Эмма не знала его имени. Не хотела знать. Знала только, что где-то там, в кабинетах отца, в переговорных, куда ей вход заказан, уже решается её судьба. Слияние активов, укрепление позиций на восточном побережье, «хорошая партия», «подходящая семья». Эмма передёрнула плечами, хотя вечер был тёплым, даже душным. Это была не дрожь от холода. Это было мышечное сокращение, спазм, который вырвался из глубины позвоночника, будто тело само пыталось стряхнуть с себя что-то липкое, назойливое, невидимое — чужие ожидания, чужие планы, чужую жизнь, которая прилипла к ней, как смола к пальцам, и не отдиралась, сколько ни три, сколько ни мой руки. Телефон, лежащий на стеклянном столике рядом с недопитым айс-латте, завибрировал. Стекло столика было холодным, и Эмма чувствовала этот холод даже через ткань джинсов, когда качнула ногой и случайно задела ножку. Латте давно растаял, лёд превратился в воду, которая теперь плавала в тёмной, почти чёрной жидкости, и на поверхности образовалась тонкая, маслянистая плёнка. Выжимка из дешёвого сиропа, который заказала Мия, когда приносила этот кофе. Эмма не хотела смотреть на телефон. Она знала, если это мать, то придётся выслушать очередную лекцию о том, как важно «сохранять лицо», как будто её лицо — это не её лицо, а вывеска семейного предприятия, за которой следят акционеры и инвесторы, и любая трещина, любая морщинка, любое не то выражение может стоить миллионы. А если это отец, то он скажет, что встреча в пятницу всё ещё в силе и не вздумай опаздывать, потому что его время — это деньги, а её время — это его деньги, и она не имеет права тратить их впустую. Телефон вибрировал настойчиво, будто знал, что она пытается игнорировать реальность, и отказывался это терпеть. Он подпрыгивал на стеклянной поверхности, издавая противный зудящий звук, похожий на жужжание мухи, которая бьётся в оконное стекло, и этот звук вгрызался в тишину вечера, разрушая её словно отбойный молот, сокрушающий стену и оставляющий после себя только пыль и пустоту. Эмма взяла телефон. Экран ослепил её на секунду, и она сощурилась, подождала, пока глаза привыкнут, и увидела имя Мии и её смешную аватарку, где Мия показывает язык и держит в руках банку пива, сделанная три года назад в каком-то захудалом баре в Сан-Диего, куда они сбежали на выходные, потому что Эмме нужно было срочно уехать из города после того, как отец устроил скандал из-за того, что она опоздала на ужин на пятнадцать минут. «Эмма, ты где? Мы тебя уже заждались. Солнце садится, а тебя всё нет. Опять залипла в своей ёбанной башне из слоновой кости?» Эмма усмехнулась. Мия была её подругой уже пять лет, два месяца и одиннадцать дней. Эмма помнила эту дату, потому что это был первый день в её жизни, когда кто-то сделал для неё что-то просто так, не заглядывая в папин банковский счёт, не прикидывая, сколько можно с этого иметь, не строя планов на будущее, в которых Эмма была всего лишь ступенькой к чему-то большему. Они познакомились в маленькой кофейне в Санта-Монике, куда Эмма сбежала от очередного семейного ужина, на котором Роберт, её брат, сказал, что её новое платье делает её похожей на девушку по вызову. А мать ничего не сказала, только посмотрела тем взглядом, который был хуже любых слов. Эмма тогда сидела за столиком у окна, сжимая чашку зелёного чая, чтобы хоть как-то согреть руки, которые дрожали от злости и обиды, и смотрела на улицу, на людей, которые шли по своим делам, которые, наверное, никогда не слышали слов «слияние» и «поглощение» за ужином, которые спорили о том, какой фильм посмотреть вечером, а не о том, с кем спать, чтобы укрепить семейный бизнес. Мия тогда работала баристой, носила дурацкую зелёную форменную кепку, которая съезжала на её глаза, и у неё была привычка грызть колпачки от ручек. Все эти ручки в кофейне были погрызены, и владелец уже перестал покупать новые, просто приносил из дома старые, которые никому не нужны. Она подошла к столику Эммы не для того, чтобы принять заказ. Она подошла, потому что увидела, что Эмма вот-вот расплачется, и не смогла пройти мимо. Она вытащила из кармана фартука печенье в шуршащей обёртке. Обычное овсяное печенье с изюмом, которое они продавали по доллару за штуку, и которое никто не покупал, потому что изюм был жёстким и напоминал маленькие камушки и положила его рядом с чашкой. «У тебя такой вид, будто тебя никто никогда не угощал просто так», — сказала Мия и улыбнулась той самой улыбкой, которая потом снилась Эмме три ночи подряд. Эмма тогда расплакалась. Прямо там, в кофейне, не стесняясь посетителей, которые оборачивались и смотрели с любопытством, не вытирая слёз, которые текли по щекам и капали в зелёный чай, делая его солёным и горьким одновременно. Мия не спросила, кто она и откуда, не стала говорить дежурных фраз вроде «всё наладится» или «не плачь, это не стоит того». Она просто вытащила стул из-за соседнего столика, села напротив, пододвинула к себе печенье, откусила половину и сказала с набитым ртом: «Всё будет нормально, подруга. Иногда даже я в это верю». С тех пор Мия стала её спасательным кругом. Единственным человеком, который не знал, сколько нулей на банковском счету отца Эммы. И что важнее, которому было плевать на эти нули. Единственным человеком, который никогда не спрашивал «А что скажет твой папа?», потому что её собственный папа работал на стройке и говорил только о том, какая сегодня погода, не пора ли заменить прокладку в кране и где дешевле купить бензин. Единственным человеком, который умел просто быть рядом, молчать, когда нужно молчать, и говорить правильные слова, когда слова всё-таки нужны, а не когда этого требуют правила приличия. Эмма начала печатать ответ Мие. Пальцы двигались медленно, неуклюже. Она сделала три ошибки в слове из пяти букв, стёрла, переписала, снова ошиблась. «Я выхожу. Через час буду». После она отложила телефон, и он с глухим стуком упал на стеклянную столешницу, которая даже не дрогнула. Эмма встала с кресла, и оно радостно скрипнуло, освободившись от её веса, качнулось пару раз и замерло. Она потянулась, подняв руки над головой и сцепив пальцы в замок. Спина хрустнула и прозвучало три отчётливых, сухих щелчка в пояснице, один в грудном отделе, и мышцы заныли, отозвались тупой, ноющей болью, потому что она просидела в этом кресле почти три часа, скрючившись, как эмбрион, поджав ноги к животу и уставившись в одну точку на горизонте, туда, где океан встречался с небом и где ничего не происходило, потому что океан и небо уже давно всё решили друг без друга. Она не заметила, как пролетело время. Солнце уже почти село, и только тонкая, яркая полоска на самом краю неба, алая, как свежая рана, напоминала о том, что день был. Город внизу начал зажигаться огнями. Сначала точечно, там и тут, как будто кто-то невидимый проходился по холсту и тыкал кистью, нанося жёлтые и белые мазки, а потом огней стало больше и они слились в цепочки, в линии, в сети, и Лос-Анджелес превратился в гигантскую новогоднюю ёлку, мерцающую где-то далеко внизу, так далеко, что казалось, будто это не город, а отражение звёзд в чёрной, маслянистой воде. Эмма зашла в квартиру, и стеклянная дверь на балкон с тихим, гидравлическим шипением закрылась за её спиной, отрезая шум города, отрезая запах олеандров, отрезая ту последнюю связь с внешним миром, которая у неё была. В квартире было темно. Она не включала свет, потому что знала, куда идти, знала каждый угол, каждый изгиб, каждую неровность на паркете, который отец заказывал из Франции и который стоил больше, чем машина Мии. У Мии был маленький потрёпанный «Хонда Сивик» 2008 года, который Мия называла «своим танком» и который ломался раз в два месяца. Квартира была большой для одного человека. Три спальни, две из которых она никогда не открывала, потому что незачем. Гостиная с панорамными окнами и видом на океан, который ночью был просто чёрной пустотой, и только белая полоска прибоя, пены и лунной дорожки обозначала границу между водой и берегом. Кухня, битком набитая техникой, которой она почти не пользовалась, потому что готовить в одиночку для себя — это печально, а готовить для пустоты ещё печальнее. Кофемашина стояла нетронутой три недели, с тех пор как Мия в последний раз заезжала на чашку кофе. Она вспомнила как она выпила полчашки кофе, скривилась и сказала: «Блять, Эмма. Почему у тебя кофе, как на вкус жжёных шин? Ты его чистила вообще когда-нибудь?». Отец купил эту квартиру, когда Эмма переехала в Лос-Анджелес после университета. Он даже не спросил, хочет ли она здесь жить, нравится ли ей район, устраивает ли её вид из окна. Он просто позвонил однажды вечером в одиннадцать вечера, когда Эмма уже спала, потому что на следующий день у неё был ранний самолёт и сказал: «Я купил тебе квартиру в Вествуде. Агент пришлёт ключи завтра утром. Тебе нужно жить в приличном месте. Не позорь семью». Не «ты заслуживаешь комфорта». Не «я хочу, чтобы тебе было хорошо». Не «я люблю тебя, дочка, и хочу, чтобы у тебя было всё самое лучшее». А «не позорь семью». Эмма открыла шкаф в спальне. Дверца скользнула в сторону беззвучно, потому что направляющие были дорогими, немецкими, на подшипниках, и даже самое маленькое движение не создавало ни малейшего шума. Она уставилась на ряды одежды, которая висела на плечиках, выстроившись в идеальный, скучный порядок. Чёрное с чёрным, белое с белым, серое с серым. Как на складе. Как в магазине. Как в музее, где всё застыло навсегда. Шёлк, хлопок, кашемир. Платья, которые она носила на мероприятия, куда её заставляли ходить и на которых она неизменно чувствовала себя куклой, выставленной на витрину: на неё смотрят, её оценивают, её сравнивают с другими куклами, и если она не дотягивает, то проигрывает, а проигрывать нельзя, потому что проигрыш в этой семье равен смерти. Брючные костюмы, в которых она ощущала себя самозванкой, переодетым мужчиной, который вот-вот будет разоблачён, и тогда все увидят, что под костюмом нет ничего, кроме страха и пустоты. Джинсы, которые она покупала сама, тайком, в обычных магазинах, где продавцы не знали её фамилии и не лебезили перед ней, где можно было просто померить, заплатить и уйти, не выслушивая «о, мисс Майерс, какая честь». Мать считала, что джинсы это «для девушек с окраин, которые не знают, что такое хороший вкус». Поэтому Эмма покупала их, срывала бирки и прятала в самый дальний угол шкафа, за вечерними платьями, как запретный плод, как маленький личный бунт, о котором никто не знал и не должен был узнать. Она выбрала старые потёртые джинсы, которые она купила на распродаже в Санта-Монике два года назад, когда сбежала с ужина с потенциальным инвестором отца, потому что тот положил руку ей на колено под столом и сжал так сильно, что на коже остались синяки, которые потом заживали две недели. Джинсы были мягкими, почти бархатными на ощупь от времени, с выцветшими пятнами на коленях и слегка растрёпанными краями на карманах. Чёрный свитер, который был ей немного велик. Она купила его в мужском отделе, потому что ей понравилось, как пахнет новая, нестиранная шерсть, и теперь этот свитер пах уже ею, её духами, её домом, её одиночеством. Кроссовки, которые помнили ещё её студенческие годы. Они были грязно-белые, с протёртой подошвой почти до дыр, со шнурками, которые она завязывала так туго, что они не развязывались по несколько месяцев, и когда она наконец их развязывала, шнурки оставались волнистыми, как память о том напряжении, которое они выдержали. Эмма села на край кровати. Кровать была высокой, с мягким изголовьем, обтянутым серой тканью, которая была прохладной на ощупь. Она стянула домашние штаны и они упали на пол бесформенной кучей, тёмно-синяя флисовая ткань с выцветшими коленями. Сняла старую, серую футболку, с дыркой на животе, которую носила дома уже года три. Ткань зашуршала, электризуясь на волосах. Эмма отбросила футболку в сторону, и она упала на ковёр рядом со штанами. Из нижнего, второго ящика она достала чистое бельё. Чёрное, простое, без кружев, хлопковое. Надела его быстро, не глядя в зеркало. Потом взяла джинсы. Сунула одну ногу, потом вторую. Ткань скользнула по коже. Эмма встала, подтянула джинсы, застегнула пуговицу и молнию. Поправила пояс и одёрнула штанины, чтобы они легли ровно. Джинсы сидели идеально, как вторая кожа, как старый друг, который знает каждую извилину тела и не пытается изменить. Она надела свитер через голову, ткань на секунду закрыла лицо, и она почувствовала запах шерсти и дерева. Край свитера зацепился за ухо, и Эмма дёрнула, чуть не порвав ворот. Поправила его, потянула вниз, разгладила складки на животе и рукавах. Шерсть оказалась мягкой и тёплой, сразу начала согревать тело, прогоняя вечернюю прохладу. Эмма провела ладонями по рукавам, шерсть щекотала пальцы, маленькие ворсинки цеплялись за сухую кожу. Потом она опустила рукава, и они закрыли ладони почти до середины. Эмма оставила их так, не закатывая. Ей нравилось, когда рукава закрывают руки. Это было похоже на маленькую крепость, небольшую защиту от мира, который постоянно требовал от неё быть открытой, доступной, быть на виду. Она села обратно на кровать и взяла толстые хлопковые серые носки с потёртыми пятками. Натянула их сначала на правую ногу, потом на левую. Пальцы ног пошевелились внутри, ощущая тепло и свободу. Потом достала старые грязно белые кроссовки с протёртой подошвой почти до дыр. Они помнили ещё её студенческие годы. Та распродажа в торговом центре в Пало Альто, последний месяц перед выпуском, когда экзамены уже сданы, а деньги почти кончились. Та пара оказалась на полразмера больше, но выбора не было. Эмма сунула ноги внутрь и зашнуровала туго, до хруста, чтобы не развязались. Потом наклонилась и проверила, не жмёт ли. Сжала пальцы ног внутри, чувствуя простор. Пошевелила стопами, и кроссовки сидели как влитые, старые и удобные, как тапочки. Волосы она собрала в небрежный пучок на затылке. Резинка всегда была на запястье, которую она всё никак не отрывала. Эмма скрутила волосы в жгут, обернула вокруг пальца два раза и затянула резинку. Несколько прядей выбились и упали на лицо, но она не стала их убирать. Так даже лучше. Можно спрятаться за ними, если кто-то будет смотреть слишком пристально. А сегодня кто-то обязательно будет смотреть, потому что в баре всегда полно народу, и хотя никто не знает её в лицо, всё равно ощущение чужих взглядов на коже не проходит. Макияж был минимальный. Она подошла к маленькому туалетному столику, из тёмного дерева, с тремя ящиками, в которых лежали всякие женские штучки, которые ей дарили, но которыми она почти не пользовалась. Она взяла тушь. Это был старый тюбик, купленный полгода назад и он уже был почти засохший. Эмма провела щёточкой по ресницам. Ресницы слиплись в некрасивые паучьи лапки, комочки туши прилипли к кончикам. Ей было плевать. Она взяла дешёвый бальзам для губ из аптеки, в белом пластиковом тюбике, пахнущий ванилью. Выдавила на палец прозрачную, липкую массу и растёрла между пальцами и нанесла на губы. Бальзам был сладким и немного жёг, потому что губы были потрескавшимися и сухими. Эмма облизала губы и привкус ванили остался на языке. На тумбочке лежал чёрный телефон в силиконовом чехле, который подарила Мия на прошлый день рождения. Чехол был с рисунком какой-то абстрактной кошкой, похожей на инопланетное существо. Эмма взяла телефон, сунула в задний карман джинсов. Карман был тесным, телефон вошёл с трудом и пришлось его подтолкнуть. Рядом с телефоном лежали ключи. Два ключа от квартиры. Один от верхнего замка, один от нижнего. Брелок от машины, серебристого цвета, с логотипом Мерседес и потёртый по краям. Ключ от почтового ящика, которым она никогда не пользовалась, потому что вся корреспонденция приходила на электронную почту или на имя отца. Эмма сжала ключи в кулаке, почувствовав холод металла, который сразу передался ладони. Потом сунула их в правый, передний карман. Кошелёк она нашла на кухонном столе. Маленький, чёрный, потёртый по краям, с потускневшей металлической застёжкой, которая плохо закрывалась и вечно открывалась в сумке. Эмма открыла его, застёжка щёлкнула и она поддалась с усилием. Внутри лежали кредитные карты. Платиновая American Express, тяжёлая, блестящая, с именем отца, которую он прислал ей «на расходы». И простая дебетовая карта банка, которую она открыла сама, на своё имя, куда переводила часть зарплаты, чтобы отец не видел, на что она тратит деньги. Водительские права с её фотографией пятилетней давности, где она улыбается по-настоящему, потому что фотограф был молодым и смешным и рассказывал анекдоты. Медицинская страховка, похожий на синий пластиковый прямоугольник с мелким шрифтом. И немного наличных денег. Эмма пересчитала их и застёжка снова щёлкнула и на этот раз получилось легче, после сунула в левый передний карман. Она похлопала по карманам, удостоверившись, что все на месте. С вешалки в прихожей она сняла лёгкую чёрную куртку из плотного хлопка с капюшоном и двумя большими карманами спереди. Эта вещь была старой, купленной три года назад в обычном магазине на бульваре, не в бутике и не у дизайнера, а в обычном масс маркете, где продавцы не знали её фамилии. На локтях ткань немного вытерлась и почти протёрлась до дыр, а в одном месте виднелась белая нитка, торчащая наружу. Эмма накинула куртку на плечи, но не стала застёгивать, потому что было слишком тепло и даже душно. Она засунула руки в карманы. В правом лежала старая жевательная резинка, завернутая в фольгу. Эмма не помнила, когда положила её туда, достала и посмотрела: фольга оказалась мятой, а резинка внутри твёрдой, как камень. Она положила находку обратно. В левом кармане было пусто, только маленькая пылинка на дне. Она подошла к зеркалу в прихожей. Оно было большим, в пол, и висело в тяжёлой деревянной раме, которую Эмма ненавидела. Рама оказалась тёмной, с резными узорами из цветов и листьев, и отец заказал её специально у какого то мастера в Италии. В этом зеркале она всегда чувствовала себя меньше, чем была на самом деле. Сейчас из отражения на неё смотрела чужая, бледная, уставшая девушка, с тёмными кругами под глазами. Они были настолько насыщенными, будто кто-то размазал угольную пыль под нижними веками. Глаза выглядели потухшими и стеклянными, без малейшего блеска. Губы оставались сухими даже после бальзама, а волосы растрёпанными, потому что пучок съехал набок. Эмма поправила его, дёрнула резинку и затянула туже. Стало больно, волосы натянулись у корней, но она оставила как есть. Боль была привычной и почти успокаивающей. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. Голос прозвучал хрипло, с надрывом, как будто она не разговаривала вслух несколько дней. Отражение не ответило. Оно только смотрело пустыми глазами, и в этом взгляде было столько боли, столько отчаяния, столько крика о помощи, который никто не слышал. Эмма взяла с тумбочки ключи. Ещё раз проверила карманы. Похлопала по каждому, убеждаясь, что все на месте и после открыла входную дверь. Дверь была тяжёлой, бронированной, обшитой деревом. Эмма вставила ключ в первый и он щёлкнул легко, пальцы провернули его без усилия. Второй с усилием. Металл заскрежетал о металл, ключ провернулся туго, с хрустом, как будто внутри замка что-то хрустнуло. Эмма потянула дверь на себя и та открылась, скрипнув петлями, которые давно требовали смазки. Она вышла в подъезд. Захлопнула дверь за собой и ей пришлось толкнуть плечом, потому что дверь была тяжёлой и закрывалась медленно. Автоматический замок встал на место с глухим, уверенным металлическим щелчком, который эхом разнёсся по коридору. Коридор общего пользования был просторным, с высокими потолками. Стены были кремовыми, окрашенными матовой краской, которая не бликовала на свету. На стенах висели безликие абстрактные картины. Те, что ставят в дорогих жилых комплексах, чтобы жильцы не жаловались на пустоту. Картины были одинаковыми. Синие и зелёные пятна на белом фоне, без смысла, без души, без автора. Пол был выложен крупной керамической плиткой. Серой, холодной, идеально чистой. На ней не было ни пылинки. Уборщицы приходили два раза в день и натирали пол до блеска. Шаги Эммы гулко отдавались от стен, разносились по всему этажу, как шаги в соборе. Она прошла мимо двух соседских дверей, таких же массивных, как её собственная, с такими же блестящими ручками и глазками. Из-за одной доносились приглушённые голоса телевизора, кто-то смотрел новости, и диктор говорил про курс доллара и выборы. Из-за другой не было слышно ни звука. Эмма никогда не видела соседей, только иногда слышала тяжёлые шаги из коридора. Может быть, их и не существовало. Возможно, квартиры стояли пустыми, купленными в инвестицию, как и половина домов в этом районе, как и сама её квартира, которую отец приобрёл, даже не спросив. Лифт находился в конце коридора. Эмма прошла до конца, метров двадцать, не меньше, и нажала кнопку вызова. Кнопка была круглой, металлической и холодной. Она загорелась тусклым белым светом, и где то в шахте раздался механический гул, лифт поднимался. Гул становился громче и ближе, отражаясь от стен шахты, как эхо в пещере. Эмма ждала его секунд двадцать или тридцать, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на свои кроссовки, грязно белые, с выцветшими шнурками. Потом раздался мелодичный звонок, и двери лифта разъехались в стороны, открывая кабину. Она вошла. Кабина оказалась просторной, квадратной, примерно два на два метра, с зеркальными стенами и потолком. Даже пол был из полированного металла, отражавшего её фигуру. Эмма увидела себя со всех сторон, маленькую, бледную, уставшую, в большом свитере и старых джинсах. Она нажала кнопку первого этажа, кнопка загорелась красным и мелодично пикнула. Двери закрылись медленно, с гидравлическим шипением, словно не хотели расставаться с ней. Лифт дёрнулся, а потом плавно поехал вниз. Эмма почувствовала лёгкую тяжесть в животе, тот самый перепад высоты, который всегда ощущается в скоростных лифтах. В зеркалах она снова увидела себя со всех сторон. Уставшую, бледную, с мешками под глазами и растрёпанным пучком, из которого уже выбилось несколько прядей. Они падали на лицо и щекотали щёки. Свитер сидел мешком, скрывая фигуру, а куртка, накинутая на плечи, сползала с одного плеча. Эмма смотрела на это отражение и не узнавала себя. Девушка в зеркале была чужой. Она отвела взгляд, потому что не хотела смотреть на это. Кабина мягко остановилась, раздался лёгкий толчок, и лифт замер. Двери открылись. Лобби первого этажа оказалось таким же безликим и дорогим, как и весь дом. Мраморный пол состоял из чёрно-белых квадратов, выложенных в шахматном порядке и отполированных до зеркального блеска. В центре стояла массивная стойка, ресепшн из тёмного дерева, за которой сидел портье. На стене за ней висели большие золотые часы с римскими цифрами. Портье оказался молодым парнем, в синем пиджаке с золотыми пуговицами, белой рубашке и тёмном галстуке. Он сидел на высоком стуле за стойкой и смотрел в монитор, но когда Эмма вышла из лифта, он поднял голову. Увидев её, он выпрямился, поправил галстук и кивнул. — Добрый вечер, мисс Майерс. Хорошего вам вечера. — Добрый, и вам, — ответила она, не останавливаясь. Она прошла через лобби к стеклянным дверям. Её шаги гулко отдавались от мраморного пола, как копыта лошади по брусчатке. Портье уже нажал кнопку дистанционного открытия. Двери разъехались в стороны с тихим жужжанием электромотора, впуская тёплый вечерний воздух. Эмма вышла на улицу. Вечер в Лос-Анджелесе был тёплым и влажным. Воздух осел на лицо, как мокрая вата, как компресс, который накладывают на больное место, только это место находилось не на теле, а в душе, и компресс не помогал. Дышать стало тяжело, будто кто-то накинул ей на голову влажное полотенце и затянул узел на горле. Каждое дыхание требовало усилий, словно она вытаскивала себя из болота. Где-то вдалеке слышался ровный шум прибоя, успокаивающий в другие дни, но сегодня он казался не успокаивающим, а угрожающим, как дыхание большого спящего зверя, который мог проснуться в любую минуту, открыть глаза и зареветь так, что стёкла в домах задрожали бы. Шум прибоя смешивался с гулом машин на шоссе, наверное, 405. Гул моторов был похож на жужжание разозлённого роя пчёл, которые кружат над ульем и не могут найти вход. Небо над головой оставалось чистым, без единой звезды, только световое загрязнение от города заливало всё оранжевым свечением. Казалось, кто-то разлил огромную банку апельсинового сока и забыл вытереть, и теперь этот сок залил всё небо, оставив лишь оранжевую пустоту. Парковка находилась в подземном гараже под домом. Эмма спустилась по бетонной лестнице с шершавыми ступеньками и металлическими накладками на краях, чтобы не скользить. Она держалась за холодные металлические перила, покрытые капельками конденсата, потому что в гараже всегда было влажно. Там пахло бензином, резиной и сыростью, и этот запах въелся в бетонные стены, асфальтовый пол и сам воздух. Лампы дневного света мерцали, отбрасывая болезненно белые пятна на серые стены. Некоторые лампы оказались разбиты или перегорели, и в тех местах зияли тёмные провалы, словно дыры в пространстве. Где-то капала вода, и этот звук эхом разносился по пустому помещению, отражаясь от бетонных стен и возвращаясь обратно усиленным, будто кто-то стучал молотком по металлу. Её машина стояла на месте под номером 69. Это был серебристый мерседес, подарок отца на двадцатилетие, тяжёлый мощный седан с тонированными стёклами и кожаным салоном. Эмма ненавидела эту машину за то, что она слишком бросается в глаза, за то, что на ней нельзя скрыться, потому что каждый полицейский знает эту модель и марку, и за то, что её знали все. И друзья, и враги, и журналисты, и просто любопытные, которые видели, как она выезжает и заезжает. Но внутри, за тонированными стёклами и закрытыми дверями, она чувствовала себя в безопасности, как в танке, как в крепости, как в панцире, который отец построил вокруг неё с самого рождения. Эмма нажала на брелок. Машина коротко и высоко пикнула, а фары моргнули жёлтым светом. Она открыла тяжёлую дверь с мягким доводчиком, который плавно закрывал её, если не дожать, и села в салон. Салон встретил её запахом кожи и моющего средства. Химчистка была вчера, и отец, как он делал всегда со всем, что касалось её жизни, прислал кого-то, кто обработал салон, даже не спросив, нужно ли это Эмме. Кожа сиденья оказалась холодной, почти ледяной, и Эмма поёжилась, когда ягодицы коснулись сиденья, а спина упёрлась в подголовник. Она вставила ключ в зажигание и провернула его. Двигатель заурчал ровно и мощно, как сытый лев, которому дали кусок мяса. Приборная панель засветилась мягким голубоватым светом. Эмма вывела машину с парковки и поехала к выезду. Бар, куда её позвала Мия, находился в Венис-Бич, в двух шагах от океана. Эмма оставила машину на парковке у пирса и пошла пешком. Она вдыхала солёный воздух, смешанный с запахом жареных кальмаров и дешёвого пива. Здесь, в Венис, не было той вычурной роскоши Беверли-Хиллз. Здесь были граффити на стенах, скейтеры на набережной и музыка, которая лилась из каждого второго бара. Эмма любила это место. Потому что здесь она могла быть никем. Просто девушкой в джинсах и свитере, которая идёт встречаться с друзьями. Бар назывался «У Сэма», хотя Сэма там никто не знал. Маленькое заведение с ободранными стенами, дешёвыми коктейлями и музыкальным автоматом, который играл что-то из девяностых. Хозяин, лысый мужик по имени Гас, никогда не задавал лишних вопросов и не выгонял посетителей, даже если они засиживались до трёх ночи. Мия уже заняла их обычный столик в углу, у окна, из которого был виден океан. Рядом с ней сидели двое. Лео и Тревор. Лео был тем другом, который всегда знает чуть больше, чем нужно. Он был высокий, с вечно взлохмаченными русыми волосами и пронзительными серыми глазами. Он работал частным детективом. Не потому что нуждался в деньгах, а потому что «люблю, когда всё встаёт на свои места». У него была неприятная привычка смотреть на людей так, будто он читает их мысли, но Эмма знала, что на самом деле он просто очень внимателен к деталям. Лео был одним из немногих, кто знал её настоящую — не дочь нефтяного магната, а просто Эмму, которая иногда плачет в подушку по ночам. Тревор был полной противоположностью. Шумный, весёлый, с вечно растрёпанными тёмными волосами и улыбкой, которая могла осветить целую комнату. Он занимался инвестициями или чем-то связанным с деньгами, но никто никогда не вникал в детали. Тревор был душой компании. — О, наша принцесса соизволила явиться! — заорал Тревор, когда Эмма подошла к столу. Он развалился на стуле так, будто был у себя дома, и держал в руке уже наполовину пустой стакан с чем-то зелёным и явно алкогольным. — А мы уж думали, тебя спиздили инопланетяне. Или, что ещё страшнее, папаша запер в башне из слоновой кости. — Привет, Тревор, — Эмма села на свободное место рядом с Мией и кивнула Лео. — Рада, что ты, как всегда, в ударе. — Когда я был не в ударе, — Тревор поднял стакан, будто произнося тост, — Это значит, что я, блять, мёртв. Но даже тогда, наверное, я был бы веселее, чем некоторые унылые гандоны. Мия обняла Эмму за плечи и чмокнула в щёку. От Мии пахло красками и почему-то корицей. Она работала в маленькой художественной галерее в Даунтауне и рисовала странные картины, которые никто не покупал, но которые ей самой нравились. Мия была той редкой подругой, которая никогда не спрашивала: «А что скажет твой отец?» Ей было насрать. — Ты выглядишь как выжатый лимон, — заметила Мия, всматриваясь в лицо Эммы. — Опять не спала? — Спала, — соврала Эмма, беря со стола меню, хотя знала его наизусть. — Просто на работе завал Лео хмыкнул, но ничего не сказал. Он откинулся на спинку стула, сделал глоток виски и продолжил смотреть на неё тем самым изучающим взглядом. Эмма отвела глаза. — Завал? — переспросил Лео. — С каких пор у тебя завал? Ты же работаешь в благотворительном фонде своей семьи, Эмма. Там завал бывает только перед Рождеством. — Может, у нас внеплановый завал, — огрызнулась Эмма, но беззлобно. — Может, — согласился Лео. Мия, которая всегда чувствовала, когда атмосфера накалялась, решила сменить тему. — Кстати, — сказала она, пододвигая к Эмме стакан с Кровавой Мэри. — Ты видела новости? На Родео-Драйв ограбили ювелирный магазин. Говорят, это были две девушки на мотоцикле. Представляешь? Тревор тут же оживился. — О, я слышал эту новость! Моя знакомая работает в полиции, говорит, они до сих пор не могут их найти. Как в воду канули, суки ёбанные. — Герои нашего времени, — усмехнулся Лео. — Грабят богатых, чтобы отдать бедным? — Скорее, чтобы оставить себе, — поправила Мия. — Но звучит красиво. Эмма слушала их разговор вполуха. Она смотрела в окно на океан, который уже слился с темнотой, и думала о пятнице. О ресторане «Флора». О том, о чём ей пока не говорили, но что она нутром чуяла. О том, как будет сидеть напротив какого-то чужого мужика и улыбаться, пока внутри не взвоет от отвращения к себе. — Эмма, — голос Мии вырвал её из мыслей. — Ты вообще с нами? — А. Чё? Да, я здесь, — ответила Эмма, натягивая улыбку. — Просто задумалась. — О чём? — О погоде. О чём же ещё? Мия не поверила, но не стала давить. Время в баре текло незаметно. Тревор успел поссориться с каким-то парнем из-за последнего куска лайма. Спор решился в пользу Тревора после того, как он сказал: «Давай выйдем раз на раз и поговорим как настоящие мужики, без всякой хуйни блять». Мия нарисовала на салфетке портрет бармена, который получился настолько реалистичным, что сам бармен попросил салфетку себе, сказав: «На меня конечно не похоже, но красиво. Спасибо, детка». Лео рассказал пару историй из своей практики. Про неверных мужей, пропавшие картины и одну очень странную кошку, которая унаследовала миллион. Эмма смеялась, кивала, поддакивала. И никто не замечал, что её улыбка была приклеена к лицу скотчем. В половине восьмого, когда часы над баром показали, что пора бы уже и честь знать, телефон Эммы снова завибрировал. Она взглянула на экран. Сердце ухнуло в пятку. На экране высветилась белая надпись «Мама». — Блять, — тихо выругалась Эмма. Она встала из-за стола, отошла к выходу, где было чуть тише, и ответила на звонок. — Эмма, дорогая, а ты где? — голос матери был сладким, как сироп. — С друзьями, мама. — С друзьями? — Аманда сделала паузу. — Опять с той девушкой из галереи? Как её там... Марта? — Мия. Её зовут Мия. И мне надоело повторять это. — Мия, Марта, неважно. Слушай, я звоню по делу. Твой отец хочет, чтобы ты завтра вечером приехала домой на ужин. В семь часов. Мы обсудим детали. — Детали чего, мама? — спросила Эмма, хотя уже знала ответ. — Детали твоего будущего, дорогая. Хватит играть в эти игры. Ты взрослая девочка. Приезжай. И не вздумай опоздать. — Мама, мы уже всё обсудили. В пятницу. В семь часов, мы встречаемся в ресторане «Флора». Что ещё можно обсуждать? — Много чего, дорогая. Например, что ты наденешь. Твой отец хочет, чтобы ты выглядела безупречно. Он уже обсудил это с твоим стилистом. Он считает, что у тебя нет вкуса, Эмма. — Я всегда выгляжу безупречно, — ответила Эмма, и в её голосе прозвучала такая усталость, что она сама испугалась. — Завтра, в семь. Не опаздывай. И, Эмма... — Да, мама? — Не разочаровывай нас. Пожалуйста. После связь оборвалась. Эмма стояла у стены, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не кричит, не бунтует. Просто тихо трескается, как лёд под ногами весной. — Всё в порядке, Эмма? — услышала она голос Лео. Он стоял в двух шагах от неё, прислонившись плечом к косяку, и смотрел тем самым изучающим взглядом. — В полном, — ответила Эмма, пряча телефон в карман, — Мама просто волнуется. — Мамы всегда волнуются, — согласился Лео, — Только моя, например, волнуется, не забыл ли я купить хлеб. А твоя, судя по голосу, волнуется о чём-то более серьёзном. — Ты слишком много думаешь, Лео. — Это моя работа. Эмма попрощалась с Мией, Тревором, Лео и вышла на улицу. Ночь была тёплой. Эмма села в машину, но не завела её. Она просто сидела, сжимая руль, и смотрела в темноту. В голове крутились одни и те же мысли. Этот рефрен стучал в висках, как похоронный марш. Эмма знала, чем закончится эта встреча. Он будет милым, обаятельным, будет говорить правильные вещи и улыбаться в нужные моменты. Он, возможно, даже поцелует её в щёку на прощание и скажет: «Было очень приятно, Эмма. Надеюсь, мы снова увидимся». А потом они увидятся снова. И снова. До тех пор, пока однажды её отец не скажет: «Свадьба через месяц». И Эмма будет стоять у алтаря в белом платье, которое выбрала её мать, и смотреть на мужчину, которого не любит, и чувствовать, как её душа медленно умирает, заживо похороненная под тоннами шёлка, кружев и чужих ожиданий. Она завела машину и выехала на шоссе. Дорога домой заняла полчаса. Когда она зашла в квартиру, было почти одиннадцать. Она скинула кроссовки, прошла на кухню, налила себе воды и прислонилась к холодильнику. Было темно и тихо. Она чувствовала себя самым одиноким человеком на планете. Завтра будет ужин с семьёй. Мать будет читать нотации. Отец будет смотреть своим тяжёлым взглядом. Роберт, будет листать телефон за столом. И Люси, та самая сестра-психолог, которая живёт за три штата отсюда, которая понимала Эмму. Именно Люси когда-то сказала: «Ты не обязана быть идеальной, Эмма. Ты обязана быть счастливой. Даже если для этого придётся разрушить всё, что построил отец». Эмма тогда ничего не ответила. Она допила воду, пошла в спальню. Разделась, легла в кровать и уставилась в потолок. Сон не шёл. Она думала о том, что, возможно, где-то есть люди, которые живут, а не выживают. Которые могут сказать «нет» и не бояться. Которые просыпаются и знают, что их день принадлежит им. Она завидовал так сильно, что это чувство жгло изнутри. Но Эмма не умела завидовать. Она умела только подчиняться. Или думала, что умеет. Она не знала, что уже совсем скоро её жизнь перевернётся. Что на горизонте появится кто-то, кто разрушит все планы её отца. Кто-то, чья рука, протянутая в самый отчаянный момент, станет единственным якорем в шторме. Она не знала, что за ней уже наблюдают. Там, с другой стороны улицы, на тёмной скамейке, которую она не заметила, сидела фигура в капюшоне. Человек смотрел на освещённое окно её спальни уже двадцать минут. Не двигаясь. Не отводя взгляда. В руке незнакомец сжимал потрёпанную книгу в кожаном переплёте, которую Эмма потеряла три года назад в аэропорту Лос-Анджелеса. Ту, которую считала навсегда утерянной. Ту, с которой никогда не расставалась, потому что на первой странице Люси написала: «Если ты читаешь это, значит, ты ещё не сдалась. А я всегда буду рядом». Незнакомец медленно перевернул страницу, и в свете уличного фонаря блеснула татуировка на запястье. Это был маленький, едва заметный символ, который Эмма узнала бы, если бы увидела. Потом фигура поднялась, сунула книгу во внутренний карман куртки и, не оглядываясь, растворилась в ночном Лос-Анджелесе. А Эмма спала. И видела тревожные сны. О свадьбах, которые никогда не были её выбором, о мужчинах с пустыми глазами и о бесконечных коридорах, из которых нет выхода. Она проснулась в пять утра с криком, который застрял в горле. В квартире было тихо. Эмма сидела на кровати, обхватив колени, и дрожала. Не от холода, а от страха. Она вытерла слёзы, которых не заметила, и пошла в душ. Новый день начинался. И она понятия не имела, что этот день станет последним, когда её жизнь ещё принадлежала не ей.