За бортом

Вода была обжигающе горячей. Эмма стояла под душем, прижавшись лбом к прохладной кафельной плитке, и позволяла струям бить по спине. Горячая вода стекала по позвоночнику, растекалась по лопаткам, собиралась в маленькие лужицы на ключицах и падала вниз, на кафельный пол, где уже образовалась целая река, которая с тихим шипением уходила в сливное отверстие. Пар заполнил всю ванную комнату, заволок зеркало, превратив его в мутное, размытое пятно, в котором она не видела своего отражения, и это было даже к лучшему. Она стояла так уже несколько минут, чувствуя, как горячая вода обжигает кожу, но не ощущая боли. Только тепло, которое проникало в мышцы, расслабляло их, но не могло добраться до того места, где застрял холод. Она закрыла глаза и позволила воде течь по лицу, по шее, по груди, смывая с неё остатки сна, но не смывая тяжесть, которая висела на ней, как мокрое одеяло. Её дыхание было ровным и глубоким, и она пыталась сосредоточиться на этом дыхании, на звуке воды, на ощущении тепла, чтобы выгнать из головы мысли, которые мучили её каждую ночь. Пар поднимался к потолку, клубился белыми облаками, оседал на кафеле мелкими капельками, которые стекали по стенам тонкими прозрачными дорожками, похожими на слёзы. Вода шумела в трубах, где-то глубоко внутри стен, и этот звук был единственным, что заполняло тишину её сознания. Она стояла так долго, что её пальцы начали сморщиваться, а кожа на руках покраснела и покрылась мелкими розовыми пятнами, но она не могла заставить себя выключить воду и выйти. Каждая секунда под этим душем была секундой отсрочки от реальности, от того дня, который ждал её за дверью ванной, от того выбора, который она должна была сделать, хотя сама мысль о выборе казалась ей смешной и нелепой, потому что никакого выбора у неё никогда не было, и она знала это так же хорошо, как знала, что утром солнце встаёт на востоке, а вечером садится на западе, и что её жизнь расписана по минутам на годы вперёд, и что в этом расписании нет ни одной строчки, написанной её собственной рукой. Она проснулась в пять утра. Снова. Тот же самый крик, застрявший в горле, та же самая дрожь, которая начиналась где-то в груди и расходилась по всему телу мелкими, болезненными спазмами. Тот же самый сон. Бесконечный коридор с белыми стенами, который сужался на глазах, давил на плечи, сжимал грудную клетку, не давал дышать, а в конце этого коридора стояла фигура в белом. Эмма никогда не видела её лица, только спину, только длинные тёмные волосы, развевающиеся на ветру, которого не было, и слышала голос, который звал её по имени, но когда она пыталась подойти, пол под ногами проваливался, и она падала в пустоту. Она просыпалась всегда в один и тот же момент, когда падение становилось невыносимым, и сердце выскакивало из груди, а в ушах шумела кровь. Каждый раз она просыпалась с чувством, что у неё что-то отняли, что-то важное, что она должна была запомнить, но сон ускользал, оставляя после себя только тревогу и пустоту. Она не знала, что означал этот сон, но он преследовал её уже несколько недель, и каждое утро она просыпалась разбитой, как будто заново пережила что-то, чего не было в реальности. Иногда ей казалось, что фигура в белом была ей знакома, что она знает этот силуэт, эти волосы, эту походку, но стоило ей проснуться, как все узнаваемые черты стирались, превращаясь в серый туман, в котором нельзя было различить ни одного лица. Она пыталась записывать свои сны в маленький блокнот, который лежал на тумбочке, но утром, когда она открывала его, на страницах было пусто, только белая бумага, которая смотрела на неё с немым укором, как будто говорила: «Ты даже этого не можешь сделать правильно, ты даже свои собственные кошмары не умеешь удержать в руках». Она открыла глаза в пять ноль три. Телефон на тумбочке показывал ровно пять ноль три. Секундная стрелка всё ещё двигалась, и Эмма смотрела на неё, считая удары сердца, пока они не стали ровными. Она села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в тёмный прямоугольник окна, за которым ещё не наступил рассвет. Город спал. Только редкие фары проезжающих машин разрезали темноту, оставляя за собой светящиеся следы, похожие на раны на теле ночи. Где-то вдалеке завыла сирена, и звук этот был настолько привычным, что она даже не вздрогнула. Просто сидела и слушала, как сирена удаляется, затихает, растворяется в шуме прибоя. Она смотрела на город, который простирался перед ней, тёмный и безжизненный, и чувствовала себя такой же тёмной и безжизненной. Она не знала, почему этот сон преследует её уже несколько недель. Она не знала, что он значит. Но она знала, что после него всегда чувствует себя разбитой, как будто заново пережила что-то, чего не было в реальности. Иногда она думала, что, возможно, это было что-то из прошлой жизни, какая-то забытая травма, которая не давала ей покоя, которая прорастала сквозь толщу лет и напоминала о себе в самые неподходящие моменты. Она сидела на кровати и смотрела на свои руки, которые дрожали мелкой, едва заметной дрожью, и думала о том, что ей двадцать восемь лет, а она до сих пор боится темноты. Не той темноты, которая за окном, а той, которая внутри неё, которая разрастается с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой, которую она проживает впустую, и она не знала, как остановить этот рост, как заполнить эту пустоту чем-то другим, кроме страха и одиночества. Она встала с кровати. Ноги коснулись холодного паркета, и по телу пробежала дрожь, но она не стала искать тапочки. Эмма прошла через тёмную гостиную, не включая свет, ориентируясь на память. Она знала каждый угол, каждый изгиб мебели, каждую неровность на полу. В темноте она чувствовала себя почти слепой, но в то же время абсолютно уверенной. Её пальцы скользили по стенам, по спинкам стульев, по краям столов, и она двигалась вперёд, как слепой, который знает свой дом наизусть. Она прошла мимо дивана, на котором лежала её куртка, мимо столика, где стояла ваза с засохшими цветами, мимо книжной полки, где стояли книги, которые она никогда не читала, потому что они были подарены отцом. Она дошла до ванной, включила свет. Лампа на потолке зажглась с противным гудением, и Эмма прищурилась от резкого, белого света, который ударил по глазам, как пощёчина. Она посмотрела на себя в зеркало, которое чудом не запотело. Та же бледная, уставшая девушка с тёмными кругами под глазами и потухшим взглядом. Те же растрёпанные волосы, которые торчали в разные стороны, и та же пустота внутри, которая, казалось, въелась в каждую клетку её тела, как краска въедается в ткань, и уже не выводится ничем, ни мылом, ни водой, ни временем. Она провела пальцами по щеке, чувствуя сухую, шершавую кожу, и опустила руку. Она смотрела на себя и не узнавала себя. Девушка в зеркале была чужой. Эмма отвела взгляд. Она не хотела видеть эту чужую девушку, которая смотрела на неё с таким же отчаянием, с такой же усталостью, безнадёжностью, которая въелась в каждую линию её лица, в каждую морщинку, в каждый тёмный круг под глазами. Она включила воду в раковине и плеснула себе в лицо ледяной водой, надеясь, что это поможет, что холод вернёт её к реальности, но реальность была внутри неё, и вода не могла смыть её, как не могла смыть тот факт, что она просыпается каждое утро с мыслью о том, что день, который начался, ничем не отличается от дня, который закончился вчера, и что завтра будет то же самое, и послезавтра, и через год, и через десять лет, если она ничего не изменит. Она отвернулась от зеркала и встала под душ. Она долго стояла под водой, пока кожа не покраснела, пока не начало щипать, пока вода не стала почти ледяной. Она поворачивалась то одним плечом, то другим, подставляя струям то спину, то грудь, и чувствовала, как вода смывает с неё остатки сна, но не может смыть тяжесть, которая висела на ней, как мокрое одеяло. Она смотрела на свои руки, которые дрожали под струями воды, и думала о том, когда она в последний раз чувствовала себя спокойной. Она не помнила. Это было так давно, что казалось, будто это было в другой жизни. Потом она выключила воду, вышла из душа, обернулась в большое пушистое полотенце. Она провела полотенцем по телу, вытирая капли воды, которые стекали по коже. Взяла второе полотенце, поменьше, и принялась вытирать волосы. Мокрые пряди прилипали к лицу, к шее, к плечам. Она откинула их назад, нанесла на лицо увлажняющий крем, который стоял на полке уже полгода и почти не убывал, потому что она пользовалась им редко, когда не забывала. Крем был холодным, и она растёрла его кончиками пальцев по щекам, по лбу, по подбородку, чувствуя, как кожа впитывает влагу. Она смотрела на себя в зеркало, которое начало запотевать, и видела своё расплывающееся отражение. Потом она надела старую футболку, слишком большую для неё, и спортивные штаны, которые были мягкими от множества стирок. Футболка была серой, с выцветшим принтом какой-то группы, которую она слушала в старшей школе, и на животе была маленькая дырка, которую она не замечала, пока не надела её сегодня. Она заправила край футболки в штаны, поправила её и вышла на кухню. Каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла по колено в воде, и каждое движение требовало невероятных усилий, которые она с трудом могла собрать воедино. Она чувствовала себя роботом, который выполняет программу, написанную кем-то другим, и у неё нет права голоса, нет права изменить хотя бы одну строчку в этом бесконечном коде, который определял каждый её шаг, каждое её слово, каждое её решение, которое на самом деле не было её решением. Она насыпала тёмные зёрна в турку, даже не задумавшись о сахаре и молоке. Эту турку она купила в маленьком магазинчике в Санта-Монике. Турка была медной, с деревянной ручкой, и на дне было маленькое пятно от нагара, которое она не могла отчистить, сколько ни пыталась. Эмма поставила её на плиту. Огонь был маленьким, и кофе прогревался медленно. Она смотрела, как на поверхности появляются пузырьки, как тёмная жидкость начинает подниматься к краям, как появляется густая пенка, которая потом оседает на дне. Она стояла и смотрела на этот процесс, как на ритуал, как на медитацию, которая отвлекала её от мыслей. Она чувствовала, как тепло от плиты касается её лица, как запах кофе наполняет кухню, и это был единственный момент в её дне, когда она могла просто быть. Не думать, не анализировать, не бояться. Просто стоять и смотреть, как кофе закипает. Она сняла турку с плиты, перелила кофе в большую керамическую кружку. Кружка была белой, с трещиной на ободке, которую она не замечала до тех пор, пока не обожгла губы горячим напитком. Она обхватила кружку ладонями, чувствуя тепло, которое проникало в пальцы, и вышла на балкон. Воздух на улице был прохладным и влажным, и он коснулся её лица, как лёгкое прикосновение, как напоминание о том, что мир за пределами её квартиры всё ещё существует и дышит, даже если она сама забыла, как это делается. Она стояла на балконе и смотрела, как город постепенно просыпается, как огни в окнах зажигаются один за другим, как первые машины начинают заполнять пустые улицы, и думала о том, что среди этих тысяч людей, которые просыпаются сейчас в Лос-Анджелесе, есть те, кто просыпается с улыбкой, кто ждёт нового дня, кто знает, зачем он живёт. И она завидовала им так сильно, что это чувство жгло изнутри, как кислота, разъедающая ткани, и она не знала, как избавиться от этой зависти, как научиться радоваться тому, что у неё есть, вместо того чтобы страдать от того, чего у неё нет. Рассвет начинался где-то на горизонте, там, где океан встречался с небом. Тонкая оранжевая полоска, как свежая рана, прорезала темноту, и это был первый свет, который она видела за последние несколько дней, который не был искусственным, не был фальшивым. Воздух был прохладным и влажным. Эмма сделала глоток кофе. Он обжёг горло, но она не почувствовала боли. Она смотрела на океан и чувствовала, как внутри неё разрастается странное спокойствие. Не покой, а именно спокойствие. Эмма понимала, что этот день станет последним днём её старой жизни. Что-то должно было случиться. Она не знала, что именно, но чувствовала это каждой клеткой своего тела. Как за час до бури, когда воздух становится тяжёлым, а тишина такой плотной, что её можно резать ножом. Она стояла на балконе, сжимая кружку в руках, и смотрела на океан, который медленно просыпался. Она видела, как первые лучи солнца касаются воды, как она начинает мерцать, как появляются отражения облаков. Она думала о том, что сегодня она должна что-то изменить. Что она больше не может просто плыть по течению. Она допила кофе, поставила кружку на стеклянный столик и пошла одеваться. Внутри неё что-то щёлкало, как часовой механизм, который наконец-то начал отсчитывать последние секунды перед тем, как взорваться, и она слышала этот тикающий звук, который раздавался где-то глубоко в груди, в самом центре её существа. Она не знала, что именно должно случиться, но она знала, что это будет что-то важное, что-то, что изменит всё, что она знала о себе, о своей семье, о своей жизни, и она была готова к этому, или, по крайней мере, она хотела быть готовой, потому что больше не могла жить в этом тумане, в этом полусне, в котором она существовала уже много лет. Она надела то же самое. Старые джинсы, которые были мягкими от времени, с выцветшими пятнами на коленях и слегка растрёпанными краями на карманах. Она провела рукой по ткани, чувствуя её мягкость. После надела чёрный свитер, который был ей немного велик, с длинными рукавами, которые закрывали ладони почти до середины пальцев. Она опустила рукава и оставила их так, не закатывая. Ей нравилось, когда рукава закрывают руки. Это было похоже на маленькую крепость, небольшую защиту от мира, который постоянно требовал от неё быть открытой, доступной, быть на виду. Она надела грязно-белые кроссовки с протёртой подошвой почти до дыр и шнурками, которые она завязала так туго, что они не развязывались уже несколько месяцев. Она затянула шнурки до хруста, наклонилась и проверила, не жмёт ли. Пошевелила пальцами ног внутри, чувствуя простор. Почему-то ей казалось, что старые вещи, которые помнят её настоящую, могут защитить её от того, что должно случиться. Как амулет. Как заклинание. Она собрала волосы в пучок, который, как обычно, съехал набок, и несколько прядей выбились и упали на лицо, но она не стала их убирать. Она вышла из квартиры, и дверь за ней закрылась с тихим, уверенным щелчком, который прозвучал как точка в конце длинного предложения, как финал главы, которую она больше не хотела перечитывать. Она стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь, которая отделяла её от того, что было внутри, от того, что она оставляла позади, и чувствовала, как внутри неё поднимается волна странного, почти болезненного облегчения, как будто она сбрасывала с себя тяжёлую ношу, которую несла так долго, что уже перестала замечать её вес. Она прошла по коридору, и её шаги гулко отдавались от стен. Она спустилась на первый этаж. Портье кивнул ей. Он сидел за стойкой, поправляя галстук, и его лицо было таким же безразличным, как всегда. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство, но он быстро опустил взгляд. Он знал её как мисс Майерс, дочь богатого человека, которая живёт на двадцатом этаже и никогда не оставляет чаевых, потому что не носит наличные, только пластик. Он не знал, что она просыпается с криком по ночам, что она плачет в подушку, что она ненавидит свою жизнь так сильно, что это чувство перекрывает запах кофе по утрам. Он не знал, что она одинока. Это было её маленькое преимущество. Она прошла мимо него, чувствуя его взгляд на своей спине, и подумала о том, сколько таких людей встречается ей каждый день, сколько из них смотрят на неё и видят только фамилию, только деньги, только то, что принадлежит её отцу, и никогда не видят её саму, ту, которая стоит за всем этим, ту, которая тоже хочет быть замеченной, хотя бы раз в жизни, хотя бы одним человеком, который посмотрит на неё и увидит не дочь Ричарда Майерса, а просто Эмму, просто женщину, которая устала, которая боится, которая хочет, чтобы её услышали. — Доброе утро, мисс Майерс. Хорошего вам дня. — Доброе утро, и вам, — ответила она, не останавливаясь. Её шаги гулко отдавались от мраморного пола, и она слышала эхо, которое разносилось по пустому лобби. Она вышла на улицу и огляделась. Утро было серым, прохладным. Солнце ещё не поднялось над горизонтом, и город казался выцветшим, лишённым красок. Она стояла на ступеньках и смотрела на пустую улицу. Ветер касался её лица, принося запах океана и утренней свежести. Эмма посмотрела на скамейку напротив, на ту самую, где вчера сидела фигура в капюшоне. Скамейка была пуста. На ней не было никого. Эмма уже хотела отвернуться и пойти к машине, когда заметила движение на углу дома. Быстрая тень. Фигура в капюшоне, которая на мгновение появилась из-за стены, а потом исчезла за углом. Эмма замерла. Сердце забилось быстрее. Она сделала шаг вперёд, потом второй, потом побежала. Кроссовки стучали по асфальту, и она слышала своё дыхание, которое становилось всё более прерывистым. Она обогнула угол дома, но там никого не было. Только пустой переулок, мусорные баки, стоящие в ряд, и бездомный кот, который сидел на коробке и смотрел на неё жёлтыми глазами. Кот моргнул, лизнул лапу и отвернулся. Эмма стояла посреди переулка, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри неё нарастает паника. Она провела рукой по волосам, поправила пучок, который совсем съехал набок, и вернулась к машине. Она села за руль и несколько минут просто сидела, сжимая руль, пока дыхание не выровнялось. Потом она завела двигатель и поехала в офис. Её руки всё ещё дрожали, когда она поворачивала руль, и она сжимала его так сильно, что костяшки пальцев побелели, и на коже выступили маленькие белые пятна, которые потом медленно исчезли, когда она ослабила хватку. Она смотрела на дорогу, но видела перед собой только ту фигуру в капюшоне, которая преследовала её, и не знала, кто это, и что этому человеку нужно, и почему он выбрал именно её, но она чувствовала, что это как-то связано с тем, что должно было случиться сегодня, с тем переломным моментом, который она так явственно ощущала всем своим существом. В офис благотворительного фонда она приехала в девять утра. Здание находилось в центре города, недалеко от Уилшир-бульвара. Это был старый, но ухоженный особняк, который отец купил для фонда пять лет назад. Фасад был выкрашен в кремовый цвет, а вокруг входа росли высокие пальмы, которые качались на ветру. Эмма припарковалась на своей обычной парковке, вышла из машины и поднялась по каменным ступенькам к входной двери. Она открыла дверь, и внутри её встретил запах бумаги, кофе и старого дерева. В приёмной сидела секретарша, пожилая женщина с очками на цепочке, которая кивнула ей, когда она проходила мимо. Маргарет работала здесь с самого основания фонда и знала всё, что происходило в этих стенах. Она была единственным человеком в этом здании, который никогда не смотрел на Эмму как на дочь Ричарда Майерса. Для неё Эмма была просто боссом, молодым и немного рассеянным, но справедливым. Маргарет видела, как Эмма работает, как она относится к сотрудникам, как она задерживается допоздна, чтобы разобрать отчёты. Она знала, что в этой девушке есть что-то большее, чем просто деньги и фамилия. Иногда она ловила себя на мысли, что Эмма напоминает ей её собственную дочь, которая тоже была когда-то такой же потерянной и одинокой, и которая тоже пыталась найти своё место в мире, который постоянно говорил ей, что она недостаточно хороша, недостаточно умна, недостаточно достойна. — Доброе утро, мисс Майерс. — Доброе утро, Маргарет. — У вас сегодня много писем, я положила их на стол. И ещё звонила какая-то женщина, но она не представилась. Сказала, что перезвонит позже. Голос был молодой, но серьёзный. Эмма остановилась. Она повернулась к секретарше. Что-то внутри неё ёкнуло, как будто где-то глубоко в груди кто-то дёрнул за ниточку, которая была привязана к её сердцу. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. Это был тот самый холодок, который всегда появлялся перед чем-то важным, перед тем, что должно было изменить ход событий. Эмма знала это чувство. Она научилась распознавать его ещё в детстве, когда отец входил в комнату с новым «сюрпризом», который на самом деле был очередным ударом по её свободе. Она стояла в приёмной и смотрела на Маргарет, которая ждала её ответа, и чувствовала, как внутри неё закипает странное волнение, смешанное со страхом, смешанное с надеждой, смешанное с чем-то ещё, чему она не могла дать названия, потому что никогда раньше не испытывала этого чувства, и не знала, как с ним справиться. — Женщина? Она назвала своё имя? — Нет, мисс Майерс. Сказала только, что вы узнаете, когда она перезвонит. И что это срочно. Эмма почувствовала, как внутри неё снова зашевелилась тревога. Она кивнула и пошла в свой кабинет. Комната была просторной, с высокими потолками и большим окном, которое выходило на улицу. На стене висела картина, которую купила Мия на какой-то выставке, абстрактная, с яркими пятнами, которые не имели смысла, но Эмме нравилось смотреть на них, когда она не могла сосредоточиться. Она села за стол и включила компьютер. Монитор засветился, и она увидела своё отражение в тёмном экране. Она пыталась работать. Открывала отчёты, проверяла почту, отвечала на письма, но мысли её были далеко. Она видела фигуру в капюшоне, которая исчезла за углом, и не могла выбросить её из головы. Она несколько раз перечитывала одно и то же письмо, не понимая смысла слов. Её пальцы дрожали, когда она печатала ответы, и она делала ошибки, которые потом стирала и перепечатывала заново. Всё, что она делала, казалось механическим, лишённым смысла. Она смотрела на цифры в отчётах, но не видела их. Она слышала голос Маргарет за дверью, но не понимала слов. Она встала из-за стола, подошла к окну и посмотрела на улицу. Город просыпался, машины начинали заполнять дороги, люди шли по своим делам. Она смотрела на них и завидовала им. Они знали, куда идут. А она нет. Она стояла у окна и думала о том, что её жизнь напоминает бесконечный круг, по которому она ходит уже много лет, и каждый день она проходит через одни и те же точки, одни и те же двери, одни и те же разговоры, и ничего не меняется, ничего не происходит, и она чувствует себя запертой в этом круге, как белка в колесе, которое крутится и крутится, но никуда не ведёт. В одиннадцать часов она снова подошла к окну. Она встала из-за стола, подошла к стеклу и посмотрела вниз. Её кабинет выходил на улицу, на маленький сквер с пальмами и скамейками. Она посмотрела вниз и замерла. На скамейке напротив входа в здание сидел человек в капюшоне. Тот же самый капюшон. Та же поза. Человек сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на её окно. Эмма отступила назад, чтобы её не было видно. Она прижалась спиной к стене, чувствуя, как сердце колотится в груди. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один. Она медленно выглянула из-за края окна. Человек всё ещё сидел там. Эмма не знала, что делать. Позвонить охране? Выбежать и закричать? А вдруг это просто совпадение? Она снова посмотрела вниз. Человек не двигался. Он просто сидел и смотрел на её окно. Она не видела его лица, но чувствовала его взгляд. Он был тяжёлым, пристальным, как будто он видел её насквозь. Она стояла у стены, чувствуя, как пот стекает по спине, и сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя маленькие красные полумесяцы на коже. Она думала о том, что этот человек может быть кем угодно, может быть полицейским, журналистом, кем-то, кто хочет ей навредить, или кем-то, кто хочет ей помочь, но она не знала, и не знание было хуже всего, потому что оно лишало её контроля, а контроль был единственным, что у неё когда-либо было, даже если этот контроль был иллюзорным, даже если она никогда не контролировала свою жизнь по-настоящему. Эмма набрала номер Лео. Пальцы дрожали, и она дважды ошиблась, набирая номер. Она сбросила и набрала снова. Он ответил на втором гудке. Она слышала его голос, и это немного успокаивало её. — Эмма, привет. Что случилось? — Лео, — её голос дрожал, и она слышала это, — Я думаю, что за мной следят. — В каком смысле? Ты видела кого-то? — Да. Сегодня утром, когда я выходила из дома, я увидела фигуру в капюшоне. Она исчезла за углом. И я только что снова видела этого человека. Он сидит напротив моего офиса. Прямо сейчас. Я смотрю на него из окна. Я не знаю, кто это, но, блять, это не случайность. Лео молчал несколько секунд. Эмма слышала его дыхание, и это помогало ей сохранять спокойствие. — Эмма, не паникуй. Я буду через двадцать минут. Не выходи из здания и дождись меня, хорошо? — Хорошо. — И Эмма, не подходи к окну. Отойди от него, пожалуйста, до моего приезда. Она положила трубку и отошла от окна. Она села за стол, но не могла работать. Она смотрела на дверь, на окно, на телефон. Она чувствовала себя загнанной в клетку. Она встала и начала ходить по кабинету. От стола к окну, от окна к стене, от стены обратно к столу. Она сжимала и разжимала кулаки. Она несколько раз подходила к окну, выглядывала из-за края, и каждый раз видела человека на скамейке. Он не двигался. Он просто сидел там, как статуя. Эмма чувствовала, как внутри неё нарастает злость. Не на человека в капюшоне, а на себя. На свою беспомощность. На то, что она ничего не может сделать. На то, что она просто сидит здесь, в этом кабинете, и ждёт, пока кто-то другой решит её судьбу. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была резкой, но она не разжала пальцев. Она стояла у стены, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева. Она была зла на себя за то, что позволила себе быть такой слабой. За то, что она никогда не боролась. За то, что она всегда сдавалась. Она подошла к столу, схватила папку с отчётами и швырнула её в стену. Бумаги разлетелись по комнате, как белые птицы, и медленно опустились на пол. Эмма стояла, тяжело дыша, и смотрела на них. Она смотрела на белые листы, которые лежали на полу, и думала о том, что она тоже белый лист, на котором кто-то пишет свою историю, и она не имеет права голоса, возражать, стереть написанное и начать заново, потому что её жизнь уже написана, и все строчки уже заняты, и нет места для её собственных слов. Лео приехал через двадцать минут, как и обещал. Он вошёл в кабинет без стука, как всегда, и сразу подошёл к окну. Он выглянул наружу, внимательно осматривая сквер. Он смотрел на скамейки, на деревья, на углы зданий. Он проверил каждое место, где мог бы спрятаться человек. — Его там нет. — Что? — Эмма подошла к окну и посмотрела вниз. Скамейка была пуста. Человек исчез. Она почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она была уверена, что он был там. Она видела его. — Он был там. Клянусь, он был там. — Я тебе верю, — сказал Лео. Он повернулся к ней, и его лицо было серьёзным. — Расскажи мне всё с самого начала. Ничего не пропускай. Эмма села на стул. Она обхватила себя руками и начала рассказывать. Она рассказала ему про фигуру в капюшоне у дома, которую видела вчера вечером. Про то, как она исчезла за углом сегодня утром. Про то, как она снова появилась здесь, на скамейке, и смотрела на её окно. Она рассказала про свой страх, про свою беспомощность, про то, как она злится на себя. Она рассказала про телефонный звонок, который она получила сегодня утром, про женщину, которая не представилась и сказала, что перезвонит. Лео слушал внимательно, не перебивая. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Когда она закончила, он кивнул. Он подошёл к столу, сел напротив неё и посмотрел ей в глаза. — Я разберусь, Эмма. Дай мне время. Я проверю записи с камер наблюдения. Я проверю, кто мог следить за тобой. Но будь осторожна. Если кто-то действительно следит за тобой, это может быть опасно. Не ходи одна. Держи меня в курсе. — Спасибо, Лео. — Не благодари. Это моя работа. Лео ушёл, и Эмма осталась одна в кабинете. Она смотрела на пустую скамейку внизу и чувствовала, как внутри неё всё закипает. Она злилась на себя. На свою беспомощность. На то, что она даже не знает, кто этот человек, и что она ничего не может сделать. Она подошла к столу, села и уставилась в монитор, но цифры расплывались перед глазами. Она сжала голову руками и закрыла глаза. Она сидела так несколько минут, пытаясь успокоиться, но паника не уходила. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которая потерялась в толпе и не знает, где её родители, и которая боится сделать шаг в любом направлении, потому что каждый шаг может оказаться неправильным, и она не знает, куда идти, и кто может ей помочь, и как найти выход из этого лабиринта, в котором она оказалась. Вечером Эмма поехала на ужин к родителям. Дом находился в Беверли-Хиллз, на одной из самых тихих и дорогих улиц. Огромный особняк в колониальном стиле с белыми колоннами, идеальным газоном и фонтаном во дворе. Эмма припарковалась на подъездной дорожке. Она вышла из машины и посмотрела на дом. Он был таким же большим и холодным, как всегда. Белые стены отражали свет уличных фонарей, и окна горели ярким жёлтым светом. Она пошла к входной двери. Её шаги по гравию звучали громко в тишине вечера. Она подошла к двери, взялась за холодную бронзовую ручку и открыла дверь. Внутри пахло дорогими духами и полированным деревом. Она нажала на звонок, и через несколько секунд дверь открыла горничная. — Добрый вечер, мисс Майерс. Проходите, пожалуйста. Ваша мать ждёт вас в гостиной. — Спасибо. Эмма прошла в гостиную. Аманда Майерс сидела на диване с бокалом белого вина в руке и просматривала какие-то бумаги. Она была одета в идеально сидящее платье, с идеальным макияжем и идеальной причёской. Роберт сидел в кресле, листая телефон. Он даже не поднял головы, когда Эмма вошла. — Эмма, дорогая, — Аманда поднялась с дивана и подошла к ней. Она поцеловала Эмму в обе щёки, оставив на её коже лёгкий запах дорогих духов. — Ты сегодня выглядишь уставшей. Тебе нужно больше отдыхать. — Я отдыхаю, мама, — ответила Эмма. — Ты должна быть в форме к пятнице. В пятницу важный ужин. Твой отец хочет, чтобы ты выглядела безупречно. — Я всегда выгляжу безупречно, мама. — Ну, сегодня вечером, например, ты выглядишь как бездомная, — Аманда окинула её взглядом, оценивающим и холодным. — Эти джинсы, этот свитер. Ты могла бы хотя бы причесаться. Эмма ничего не ответила. Она прошла в столовую, где её уже ждали. Ричард сидел во главе стола. Он не поднялся, когда она вошла. Просто кивнул на её место. Эмма села. Стол был накрыт белой скатертью, на которой стояли хрустальные бокалы и фарфоровые тарелки. Зажжённые свечи мерцали в центре стола, отражаясь в полированной поверхности дерева. Ужин был подан. Традиционная кухня, всё идеально, всё как всегда. Разговоры о работе, о деньгах, о том, что нужно купить, кому позвонить. Роберт язвил, как обычно, отпуская комментарии о её внешности и её карьере в фонде. — Эмма, как там твой фонд? Ещё не разорился? — усмехнулся он, отрезая кусок стейка и поднося его ко рту. — Фонд процветает, Роберт. Спасибо за беспокойство. — Я просто хочу сказать, что если бы ты работала в семейном бизнесе, ты бы уже давно поняла, как работают деньги. А ты всё возишься с этими бедняками. — Роберт, — одёрнула его Аманда, но без особой строгости. Эмма молчала. Она смотрела в тарелку, слушала их разговоры и чувствовала, как внутри неё разрастается странная пустота. Она знала, что сейчас произойдёт. Она видела это по лицу отца, по его напряжённой позе, по тому, как он нервно постукивал пальцами по столу. Ричард отложил нож и вилку. Он вытер губы салфеткой, аккуратно сложил её и положил рядом с тарелкой. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Эмму своим тяжёлым, холодным взглядом. Он не смотрел на неё, он смотрел сквозь неё. — Эмма, у меня к тебе разговор. — Да, папа? — С сегодняшнего дня ты больше не работаешь в благотворительном фонде. Я хочу, чтобы ты перешла в головной офис, рядом со мной. Тебе пора учиться управлять империей, потому что скоро придётся взять всё в свои руки. Эмма подняла глаза. Она посмотрела на отца. Его лицо не выражало ни эмоций, ни ожидания. Он просто ставил её перед фактом. Она почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она хотела сказать что-то, возразить, закричать, но слова застряли в горле. Она смотрела на него и видела человека, который никогда не спрашивал её мнения. Который никогда не считал её личностью. Она могла бы взорваться и сказать всё, что думает. Могла бы встать и уйти. Но вместо этого она кивнула. Она посмотрела на отца и сказала сухо, без эмоций. — Спасибо тебе за доверие. Я понимаю свою ответственность, которая на мне лежит. Я постараюсь оправдать твои ожидания. В комнате повисла тишина. Аманда удивлённо переглянулась с Робертом, но ничего не сказала. Ричард одобрительно кивнул, будто это было всегда очевидно, будто он никогда не сомневался, что она согласится. Эмма доела ужин. Она поддерживала светскую беседу. Она даже улыбалась, когда надо. Но внутри неё всё застыло, превратилось в лёд. Она смотрела на свою семью и чувствовала себя чужой среди них. Она понимала, что только что продала себя. И это осознание было хуже любой злости. Она смотрела на отца, на мать, на брата, и видела незнакомцев. Людей, которые никогда не были с ней настоящими. После ужина она спокойно попрощалась, поцеловала мать в щёку, пожала руку отцу, кивнула брату и вышла из дома. Она села в машину и уехала. Она ехала по ночному городу, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел, что она плачет, даже если этот кто-то был просто отражением в зеркале заднего вида. Она плакала о себе, о своей жизни, о том, что она позволила себя сломать, и о том, что не знает, как собрать себя заново. Ночью она приехала на набережную Венис-Бич. Она оставила машину на парковке у пирса. Ветер дул с океана и она на секунду зажмурилась, вдыхая этот запах, который всегда успокаивал её. Она вышла из машины, закрыла дверь и пошла к пляжу. Её кроссовки стучали по асфальту, потом по деревянному настилу пирса, потом по песку. Она спустилась на пляж. Песок был холодным, почти ледяным, и она почувствовала это даже сквозь подошвы своих кроссовок. Она прошла несколько метров вдоль линии прибоя, пока не нашла место, которое показалось ей правильным. Она села прямо на песок, недалеко от воды, обхватила колени руками и уставилась на океан. Вода была почти чёрной, сливалась с небом в одну бесконечную темноту, и только тонкая белая полоска прибоя нарушала эту пустоту. Волны набегали на берег с ровным, успокаивающим шумом, и Эмма слушала этот звук, пытаясь найти в нём ответы. Она сидела на холодном песке и смотрела на океан, и в какой-то момент ей показалось, что она останется здесь навсегда. Что она просто сольётся с этим песком, с этой водой, с этой тьмой, и никто не заметит, что её нет. Она уже не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего. Просто пустоту. Она думала о том, как легко согласилась. Как легко кивнула, когда отец сказал, что она должна уйти из фонда. Как легко обещала оправдать его ожидания. Она думала о том, что внутри неё что-то сломалось. Или, наоборот, застыло. Она думала о том, что только что согласилась на жизнь, которую не выбирала. И это решение далось ей слишком легко. Слишком просто и безболезненно. Это был не гнев, не бунт, не сопротивление. Это была капитуляция. Она сжала пальцы на коленях, чувствуя, как холодный песок забивается под ногти. Она смотрела на океан и не видела ничего. Только тьму. Она думала о том, что, возможно, это и есть её судьба, быть пешкой в чужой игре, быть марионеткой, которую дёргают за ниточки, и что она никогда не сможет вырваться из этого круга, потому что не знает, как, и не знает, куда бежать, и не знает, кто может ей помочь. А потом она услышала шаги за спиной. Мягкие, почти беззвучные, но она услышала их в тишине ночи, потому что больше не было ни шума машин, ни голосов людей, только океан и ветер. Шаги приближались. Кто-то шёл медленно, не скрываясь, но и не торопясь. Эмма медленно обернулась. Она увидела фигуру в капюшоне. Тот самый капюшон. Тот самый силуэт, который она видела утром у своего дома и днём у офиса. Фигура остановилась в нескольких шагах от неё. Эмма смотрела на неё без страха, без злости. Только с усталостью. Только с тем холодом внутри, который она чувствовала весь вечер. Человек подошёл ближе. Потом опустился на песок рядом с ней. Села так же, как она, обхватив колени руками, и уставилась на океан. Они сидели молча несколько минут. Слышно было только, как волны набегают на берег и отступают, как шуршит песок под ветром. Эмма чувствовала присутствие незнакомки рядом, но не боялась. Она чувствовала странное спокойствие, которое не могла объяснить. Потом женщина сняла капюшон. Эмма увидела короткие тёмные волосы, острые скулы, тёмные глаза, которые отражали лунный свет. Женщина была одета в дорогую, но простую одежду. Белую рубашку, чёрные джинсы, кожаную куртку. На запястье она заметила маленькую татуировку, какую-то едва заметную линию, похожую на бесконечность. Женщина повернулась к ней и протянула книгу. Книгу в кожаном переплёте, потёртую на уголках, с золотым тиснением на обложке, стёртым почти до невидимости. Эмма замерла. Она узнала эту книгу. Это была её книга. Она взяла книгу. Пальцы дрожали. Она открыла первую страницу. Там, на пожелтевшем от времени листе, стояла надпись, сделанная синей ручкой. «Если ты читаешь это, значит, ты ещё не сдалась. А я всегда буду рядом. Люси». Эмма провела пальцем по буквам. Чернила немного размазались от времени, но почерк был родным, знакомым до боли. Она закрыла книгу, прижала её к груди и посмотрела на незнакомку. — Кто ты? — спросила она. Голос был хриплым, почти безжизненным. — Я Дженна Ортега, — ответила женщина. — Откуда у тебя моя книга? Я потеряла её три года назад в аэропорту. Я искала её везде. Я обращалась в службу находок, я нанимала детектива, я писала объявления. Никто не мог её найти. — Я нашла её в Лондоне. В антикварном магазине на Челси. Она просто лежала на полке среди старых романов. Я сразу поняла, что она не простая. Я открыла первую страницу и увидела твоё имя. И надпись. — Но как она попала в Лондон? — Не знаю. Может быть, кто-то подобрал её в аэропорту и увёз с собой. А потом продал. Такое случается. Я искала тебя, когда поняла, что это твоя книга. И когда я нашла тебя, я узнала, кто ты. Дочь Ричарда Майерса. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как внутри неё что-то медленно оттаивает. Как лёд начинает трескаться. Она не знала, можно ли верить этой незнакомке. Но впервые за вечер кто-то говорил с ней как с человеком, а не как с винтиком в системе. Кто-то смотрел на неё не как на дочь Ричарда Майерса, а как на обычную женщину, которая заслуживает знать правду. Она смотрела на Дженну и видела в её глазах что-то, чего не видела в глазах своей семьи никогда. Она видела сострадание. Она видела понимание. Она видела готовность помочь, даже если за это придётся заплатить высокую цену. — Ты следила за мной, — сказала Эмма. Это был не вопрос, а утверждение. — Я наблюдала, — поправила Дженна. — Я хотела убедиться, что ты та, кто ты есть. Что ты не часть этого. — Чего этого? Дженна повернулась к ней. В её глазах была боль, которую она, казалось, прятала много лет. Она смотрела на Эмму и молчала несколько секунд, собираясь с мыслями. Она перевела взгляд на океан, потом снова на Эмму. — Я знаю о твоей свадьбе, Эмма, — сказала она. — Я знаю о Джеймсе. Я знаю, что это не твой выбор. И я знаю, что твой отец и его отец заключили сделку. Но есть ещё кое-что. То, о чём твой отец тебе не рассказал. То, о чём Джеймс тебе не расскажет. — Что ты имеешь в виду? — Мой бизнес конкурировал с проектами твоего отца на Восточном побережье, — ответила Дженна. Она говорила тихо, но каждое слово было отчётливым, как удар молотка. — В процессе я нашла документы. Счета, переводы, контракты. Твой отец и Джеймс отмывают деньги через благотворительные фонды. Через твой фонд, Эмма. Через фонд, которым ты управляешь. Ты не знала об этом, я уверена. Но когда ты выйдешь за Джеймса, ты станешь частью этой схемы. Ты будешь соучастницей. Даже если не будешь знать. Эмма смотрела на неё и не могла дышать. Слова врезались в неё, как осколки льда. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но голос пропал. Она смотрела на Дженну и чувствовала, как внутри неё что-то рушится. И одновременно что-то рождается. Она сжала книгу в руках, чувствуя, как кожаный переплёт нагревается от её пальцев. Она думала о том, что всё, что она знала о своей жизни, о своей семье, о своём месте в этом мире, было ложью. Что отец не просто контролировал её, он использовал её. Что её работа в фонде была не благотворительностью, а прикрытием. Что её свадьба была не союзом двух сердец, а сделкой двух империй. И что она, сама того не зная, была частью этой грязной игры, в которую играли её отец и будущий муж, и что у неё не было выбора, потому что выбор был сделан за неё задолго до того, как она появилась на свет. — Зачем ты мне это говоришь? — наконец прошептала она. — Мы с тобой даже не знакомы Дженна посмотрела на океан. Ветер бросил её волосы на лицо, и она убрала их рукой. Она молчала несколько секунд, глядя на тёмную воду. Когда она заговорила, голос её был хриплым и почти безжизненным. — Я сама чуть не стала жертвой такой схемы несколько лет назад, — сказала она. — Меня пытались использовать как пешку в чужой игре. Я была молодой, наивной и доверчивой. Мне повезло, что я заметила вовремя. И я не хочу, чтобы кто-то ещё проходил через это, Эмма. Я хочу помочь тебе. Эмма смотрела на неё. Она видела в её глазах искренность, боль, которую она не пыталась скрыть. Она чувствовала, как внутри неё что-то медленно оттаивает. Как лёд, который сковал её сердце, начинает трескаться, и через трещины пробивается свет. Она не знала, можно ли верить этой незнакомке. Но она знала, что та говорит правду. Она чувствовала это. Как чувствуют приближение бури. Как чувствуют, что кто-то рядом. Эмма посмотрела на книгу, потом на океан, потом снова на Дженну. — Я согласна посмотреть доказательства. Но если это окажется ложью, я не знаю, что с тобой сделаю, — сказала она, глядя Дженне прямо в глаза. — Это не ложь, — тихо ответила Дженна. — Завтра в десять утра встречаемся в кофейне в Санта-Монике. Там, на набережной. Я принесу всё, что у меня есть. Они договорились. Дженна встала. Она отряхнула песок с джинсов и уже собиралась уходить, но на секунду задержалась и посмотрела на Эмму. — Эмма, поверь мне, — сказала она. — Ты сильнее, чем думаешь. Я вижу это. Ты просто забыла, как верить в себя. Потом она развернулась и пошла прочь. Эмма смотрела ей вслед, пока фигура не растворилась в темноте. Она слышала, как шаги затихают, как ветер уносит звук, и потом осталась только тишина и океан. Она поднялась с песка. Песок был холодным, и она почувствовала это только сейчас, когда встала. Она отряхнула джинсы, поправила свитер и пошла к машине. Она села в машину и поехала домой. По дороге она смотрела на океан, который простирался справа от неё, чёрный и бесконечный, и чувствовала, как внутри неё впервые за долгое время появляется не пустота. А слабая, едва заметная надежда. Она не знала, что принесёт завтрашний день. Она не знала, сможет ли она изменить свою жизнь. Но она знала, что больше не будет просто сидеть и ждать, пока кто-то другой решит за неё. Она знала, что должна бороться. Даже если это будет трудно. Даже если это будет больно. Даже если она потеряет всё, что у неё есть. Потому что то, что у неё есть, на самом деле никогда не было её. Она приехала домой, зашла в квартиру. Она не включила свет. Прошла в гостиную, села на диван. Книга лежала у неё на коленях. Она открыла её на первой странице и прочитала надпись Люси снова и снова. «Если ты читаешь это, значит, ты ещё не сдалась». Она провела пальцем по буквам, чувствуя, как чернила немного выступают над бумагой. Она закрыла книгу, прижала её к груди и почувствовала, как внутри неё разливается тепло. Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, сможет ли она изменить свою жизнь. Но она знала, что больше не будет сидеть сложа руки. Что-то изменилось в ней сегодня ночью. Что-то, что не вернуть назад. Она встала с дивана, подошла к окну и посмотрела на ночной город. Огни Лос-Анджелеса мерцали вдалеке, и она смотрела на них, чувствуя, как внутри неё впервые за несколько месяцев появляется желание бороться. Она улыбнулась. Слабо, почти незаметно, но это была настоящая улыбка. Она стояла у окна и думала о том, что завтра она проснётся другой. Что завтра она начнёт новую жизнь. Что завтра она сделает первый шаг к свободе. И даже если этот шаг будет маленьким, даже если он будет страшным, она сделает его. Потому что она больше не хочет быть пешкой. Она хочет быть королевой. И она готова бороться за это право.