gimme fuel

      Бесконечная беготня от себя ни к чему хорошему не приводит. Так Какаши, ведомого скоропостижной кончиной отца, она привела сперва на военную службу, а после отставки — в кабинет психотерапевта. Уютный, с мягким диваном, огромным книжным шкафом и колыбелью Ньютона на столе у врача. На неё Хатаке смотрит чаще, чем на приятную женщину напротив себя — та неизменно сидит, сложив пальцы в замок, и внимательно слушает, изредка делая короткие записи в ноутбуке. Спрашивает о детстве, о подростковом возрасте, о взрослой — относительно — жизни и общем самочувствии. Какаши жмёт плечами, отговариваясь, мол, всё как у всех: не хочется устраиваться на работу, не хочется вставать с постели по утрам; не хочется встречаться с друзьями, не хочется есть, не хочется спать, не хочется жить. Отец поступил проще — выбрал постоянное решение временных проблем, как выразился сам Хатаке на первом сеансе.       Это злило. Это расстраивало. Какаши не мог этого простить: вся жизнь под откос из-за того, что кто-то оказался слабее и предпочёл помощи специалистов петлю, а ему теперь всё это расхлёбывать. Рассказывать, что на таблетках список потребностей расширился до никчёмных «не уснуть» и «не проблеваться», и в красках описывать каждый извращённый кошмар, всякий раз мелькавший перед закрытыми глазами. Вскакивать по ночам, с трудом вставать по утрам, мучаться от головокружения и сонливости, вникать в каждое сказанное слово и трижды анализировать его, прежде чем ответить.       Лучше не становится. Какаши пробует жить самую скучную жизнь из всех возможных: устраивается на работу школьным учителем, выгуливает соседских собак, смотрит телевизор, пропадает в тетрадях с чьей-то домашкой и каждую ночь рассчитывает не дожить до следующей.       Время идёт, существование тянется от одного повторного приёма до другого, терапия меняется; меняются пару раз и врачи — Хатаке так затонул в собственной паранойе, что компетентность каждого первого специалиста ставилась под большое сомнение. Он возвращается. Осунувшимся, бледным, с мешками под глазами и безэмоциональным лицом.       — Госпожа Цунаде, у нас проблема.       Она вновь меняет таблетки и советует Какаши заняться чем-нибудь, где его сможет захлестнуть волна адреналина: бокс, игра на ударных, экстремальные виды спорта. Со скепсисом перебрав десятки возможных хобби, он останавливается на уроках экстремального вождения. Навык пускай не самый востребованный, но хотя бы относительно полезный.       Скепсиса становится только больше, когда после беглого прохождения теории Хатаке оказывается на площадке, и какой-то придурок на мотоцикле лихо проносится в нескольких сантиметрах от него. Вероятно, это должно было впечатлить — Какаши, пихнув руки в карманы, только отшагивает назад, демонстрируя полное безразличие, но этот сумасшедший подъезжает к нему вплотную, тормозя в самый последний момент.       — Какаши Хатаке? — парень стягивает шлем, оказываясь в одной балаклаве и защитной экипировке. — Ты не из пугливых. Подожди меня пару минут.       Сумасшедший оказывается его инструктором. У Какаши закрадываются вопросы, кто из них двоих более психически нездоровый, но он решает дать этой странной авантюре шанс. В худшем случае рано или поздно он просто размотается на автостраде, а это неплохо решит все насущные проблемы.       — Бу, — он появляется из-за спины и тянется за рукопожатием. — Обито Учиха. Какими судьбами здесь? Ярый фанат «Токийского дрифта»?       У Какаши нет ни малейшего желания говорить правду — его паршивая жизнь довела его до необходимости пытаться добыть хоть какие-то эмоции таким сомнительным путём. Это никуда не годится. Лучше прикинуться придурком, который пересмотрел фильмов про уличные гонки, излишне впечатлился и решил податься в каскадёры.       — Да, люблю «Форсаж». И острые ощущения.       — Пообещай, что не заберёшь меня в могилу, если вдруг всё выйдет из-под контроля, — отшучивается Обито и, заулыбавшись, кивает в сторону припаркованного автомобиля. Какаши закатывает глаза на упорное обращение на «ты». — Второй комплект педалей у этой малышки может меня не спасти.       — Я, может, и потенциальный суицидник, но не идиот. Ты так и будешь в маске?       — А ты?       Хатаке, явно не ожидая, что ему вернут его же вопрос, смущённо поджимает губы. В более стабильном состоянии Какаши бы решил, что этот парень забавный, но с доброй долей придурковатости. Сейчас же ему попросту нет дела ни до Обито, ни до занятий, ни даже до того факта, что его едва не снесли на мотоцикле.       Единственное, до чего, как ни странно, дело есть — это скрывающееся под подшлемником лицо. Хатаке всматривается в длинные тёмные ресницы, в глубокую морщину под правым глазом. Впервые его любопытство распространяется на что-то, помимо дешёвых романов и желания поскорее узнать концовку, миновав десяток описаний секса и сотню сцен скандалов. Он пытается угадать хотя бы возраст своего инструктора, опираясь на увиденное: почти что чёрные глаза, злосчастную морщину, оголённые загорелые кисти. Какаши смотрит на закатанные рукава рубашки, в которой приехал, и ловит себя на мысли, что Учиха кутается в одежды ещё похлеще него. Он что-то объясняет, пристально смотря на Хатаке, но каждое слово оказывается поглощено гулом в голове, будто в черепной коробке мчатся поезда.       — Чего уставился? — Обито щёлкает пальцами у него перед глазами. — Понял, что я только что сказал, или повторить?       Какаши хмурится: вот же невнимательный идиот. Приходится совершить над собой усилие, чтобы пробежаться глазами по салону и осознать, что всё сказанное было благополучно пропущено мимо ушей.       — Повтори, пожалуйста.       — Что-то не так? — Обито опускает козырёк пассажирского сиденья, укрывая глаза от солнца. — Ты смотри, если сегодня неважно себя чувствуешь, можем перенести, ничего страшного. Всяко лучше, чем если влетим куда-нибудь.       — Всё нормально, — утверждает Хатаке с примесью раздражения. — Что ты говорил?       Учиха усмехается ему в ответ. Какаши забавный — с умилительно суровым лицом, на которым иногда проблёскивает то безразличие, то недовольство, с пепельными волосами, вызывающими неприличное желание поинтересоваться натуральностью их цвета, и со своими скелетами в шкафах, до которых Обито почему-то очень хочется дорваться.       — Первые пару занятий может быть скучновато, — Учиха опускает на переносицу солнцезащитные очки, окончательно закрывая последнюю видимую часть лица, — но уж не обессудь, начинать придётся с основ. Мне сказали, ты способный мальчик. Хорошо показал себя на занятиях.       — Спасибо. Может, уже скажешь, с чего мы начнём?       Пристегнув ремень, Обито подпирает щёку ладонью и упирается рукой в подлокотник, глядя Хатаке прямо в глаза.       — Хорошо, — он сдаётся настолько быстро, что даже Какаши удивляется такой сговорчивости. — Заводи, покатаемся немного, расскажешь, как дошёл до жизни такой…       — Так, слушай, — перебивает Хатаке, — я не обязан с тобой ничем делиться. Давай ты будешь выполнять свои обязанности, а я — свои. Договорились?       Смешок заглушается звуком заводящегося двигателя.       — Всегда такой серьёзный, господин Хатаке?