Класс совершенства

***

Камера видеонаблюдения была сломана. Объектив треснул, внутри что-то болтается, красный индикатор не горит. Стекло покрыто паутиной тонких трещин — не свежих, судя по слою пыли, осевшему на пластиковом корпусе. Камера мертва уже не один день. Может, неделю. Может, больше. Кто-то позаботился о том, чтобы здесь ничего не записывалось. Хёнсо чувствует, как холодок пробегает по спине. Убийство Ирохи было не спонтанной вспышкой гнева. Его планировали. Заранее. Продумали каждую деталь — от слепой зоны до сломанной камеры, которая не зафиксирует ни входящих, ни выходящих. Кто-то знал, что она будет здесь. Кто-то ждал её. Она кусает губу — до боли, до металлического привкуса крови на языке. Мысли путаются, накладываются одна на другую, и среди этого хаоса всплывает одна, острая, как осколок стекла. Тот звонок. Вчера в парке. Ироха, разгневанная, кричала в трубку: «Ты меня не услышала, сука? Я говорю, гони мне бабки». Ироха кого-то шантажировала. Кого-то, у кого были деньги. Кого-то, кто боялся, что тайна выйдет наружу. Кого-то, кто в итоге мог решить не платить, а убить. Хёнсо сглатывает. Горло пересохло, язык прилипает к нёбу. Она медленно поднимает камеру в руках — ту самую, которую дала ей Соён, — и наводит объектив вверх. На разбитую камеру наблюдения. Плёнка записывает каждую трещину, каждый скол, каждый слой пыли. Щелчок. Ещё один. Хёнсо снимает с разных ракурсов, не спеша, стараясь не упустить ни одной детали. Это улика, — думает она. — Это доказательство того, что убийство было спланировано. Она опускает камеру. И замирает. Голоса. Недалеко. Недовольные, грубые. — Я же говорил, надо было перекрыть и этот вход тоже! — мужской голос, раздражённый, с хрипотцой. — Да откуда я знал, что тут кто-то будет шастать? — второй, моложе, оправдывающийся. — Все двери на первом этаже заперты, эта ведёт на служебную лестницу... — Ведёт, ага. И кто-то только что ею воспользовался. Проверь туалет, быстро! Хёнсо не ждёт больше ни секунды. Сердце пропускает удар, потом бьётся где-то в горле, потом ухает вниз, в живот. Она подскакивает с места, сжимая камеру в руках, и бежит — не разбирая дороги, не оглядываясь, не дыша. Кеды скользят по кафельному полу, но она не падает, чудом удерживая равновесие. Волосы развеваются за спиной, хлещут по лицу, но она не чувствует — только ноги, только бег, только одна мысль: успеть, успеть, успеть. Она сворачивает за угол и ныряет в дверь служебной лестницы за секунду до того, как из-за поворота показываются две синие полицейские куртки. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на всю лестничную клетку. Хёнсо прижимается спиной к холодной стене, зажимает рот свободной рукой и пытается дышать — тихо, через нос, медленно, чтобы не выдать себя. Голоса приближаются. — Никого, — говорит первый, тот, что постарше. — Может, показалось? — Не могло мне показаться, — упрямится второй. — Я отчётливо слышал шаги. — Ладно, пойдём наверх. Всё равно эту зону уже оцепили, она никуда не денется. Шаги удаляются. Голоса стихают. Хёнсо ждёт. Считает до ста. Потом до двухсот. Потом до трёхсот. Тишина. Она опускает руку и выдыхает — долго, шумно, чувствуя, как дрожь проходит по телу, от пальцев до макушки. Камера всё ещё в руке, всё ещё записывает — красная точка мигает равнодушно, безжалостно. Хёнсо нажимает «стоп». Ты в порядке, — говорит она себе. — Ты в порядке. Никто тебя не видел. Всё хорошо. Но это неправда. Ничего не хорошо. Ироха мертва. Её тело лежит в луже собственной крови. Её лицо разбито. Её ногти сломаны, некоторые даже в мясо. А Хёнсо только что снимала это на камеру, как какой-то репортёр из ночных новостей, и теперь у неё в руках улики, которых не должно быть у обычной школьницы. Она закрывает глаза на секунду — просто чтобы собраться, чтобы перестать дрожать. Потом открывает. Надо идти. Она поднимается по лестнице — сначала медленно, на ватных ногах, потом быстрее, перешагивая через две ступеньки. Камера надёжно спрятана в рюкзаке, молния застёгнута, и Хёнсо то и дело касается её через ткань, проверяя, не пропала ли, не выпала ли, не приснилось ли ей всё это. На втором этаже она переводит дух у двери в класс. Рюкзак на плече, волосы приглажены, дыхание более-менее ровное. Она толкает дверь и заходит внутрь. И сразу же — звонок. Пронзительный, громкий, заставляющий вздрогнуть. Урок начинается. Хёнсо садится на своё место, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в ушах. Рядом Соён бросает на неё быстрый взгляд — ничего не спрашивает, но всё понимает. По бледному лицу, по дрожащим рукам, по тому, как Хёнсо вцепилась в планшет, будто он может её спасти. В класс входит Кан Союн. Останавливается у стола, обводит всех тяжёлым взглядом. — Достаньте учебники, — говорит она. — Продолжаем тему вчерашнего урока. Хёнсо смотрит на доску, но не видит формул. Видит разбитое лицо Ирохи. Видит разбитую камеру на стене. Видит руки, которые держали телефон, когда Ироха кричала в трубку: «Гони мне бабки». Это связано. Точно связано.

***

Хёнсо и Соён во время урока то и дело переглядываются. Это происходит не потому, что они договорились. Просто взгляды встречаются сами собой — когда учительница отворачивается к доске, когда кто-то из учеников отвечает на вопрос, когда в классе повисает тяжёлая, гнетущая тишина. Соён смотрит на Хёнсо с немым вопросом: всё в порядке? Хёнсо отвечает коротким кивком: да. Но это неправда. Ничего не в порядке. И обе это знают. Урок тянется медленно, как больной по коридору. Кан Союн объясняет тему — производные, интегралы, что-то ещё, — но Хёнсо не слышит. Перед глазами стоит разбитое лицо Ирохи. Разбитая камера на стене. Сломанные ногти. Кровь. Много крови. Она сжимает ручку так сильно, что та почти трещит. Соён не пишет. Вообще. Планшет лежит перед ней, экран погашен, пальцы неподвижны. Она смотрит на доску, но взгляд её пуст, и Хёнсо понимает: журналистка тоже там, в туалете первого этажа, хотя физически её тело здесь. Они переглядываются снова. Соён чуть заметно кивает. Скоро. Наконец звенит звонок. Кан Союн, не попрощавшись, собирает свои вещи и выходит из класса, оставляя после себя тяжёлую, давящую тишину. Никто не двигается, никто не говорит, никто не смеётся. Класс 2-B сегодня не тот, что вчера. Вчера здесь были ученики элитной академии. Сегодня — люди, которые видели смерть. Соён поворачивается к Хёнсо резко, порывисто, как пружина, которую наконец отпустили. — Давай, — требует она, протягивая руку. — Отдавай камеру. Хёнсо расстёгивает рюкзак, достаёт камеру — тяжёлую, ещё хранящую тепло её пальцев — и протягивает журналистке. Та не выхватывает, но берёт быстро, жадно, будто это не устройство, а долгожданный трофей. Соён прижимает камеру к лицу, пролистывает запись, щурится, приближает, отдаляет. На её лице сменяются эмоции: сосредоточенность, нетерпение, удивление. Она замирает. Глаза распахиваются — широко, почти испуганно. Потом сужаются, становятся недоверчивыми, колючими. Она переводит взгляд на Хёнсо — медленно, будто видит её впервые. — А это что? — голос Соён звучит тихо, но в этой тишине каждое слово отдаётся эхом. Она разворачивает камеру экраном к Хёнсо. На паузе — разбитый объектив камеры видеонаблюдения. Трещины, сколы, пыль. Та самая деталь, которую Хёнсо заметила уже выходя из туалета. — Камера напротив туалета была разбита, — говорит Хёнсо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я подумала, что это связано. Соён смотрит на неё секунду. Потом снова на экран. Потом снова на Хёнсо. — Я думаю так и есть, Хёнсо, — медленно произносит она, и в её голосе появляется что-то новое — уважение. — Это же отличный материал для статьи! Она подскакивает с места — резко, будто её подбросило пружиной. Камера зажата в руке, рюкзак болтается на плече. Соён делает шаг к Хёнсо, наклоняется и крепко обнимает её — порывисто, неловко, по-дружески. Хёнсо не успевает ничего ответить. Соён уже бежит к двери, оборачивается на мгновение, её глаза блестят: — Я тебя обожаю, Хёнсо! Дверь с громким хлопком закрывается за ней, оставляя класс в недоумении. Хёнсо моргает. Несколько секунд она просто смотрит на дверь, пытаясь осознать, что только что произошло. Радость? Нет, не она. Облегчение? Тоже нет. Что-то среднее — чувство, будто она только что шагнула с обрыва и пока не поняла, упала или полетела. Чей-то кашель выдёргивает её из оцепенения. Хёнсо оборачивается. Перед ней стоят две девушки. Ли Вонхи — её чёрные волосы сегодня выглядят ещё более растрёпанными, чем обычно, глаза красные, но не плачет. И Наои Рэй — светлые волосы, очки в тонкой оправе, выражение лица серьёзное, почти суровое. Кашель принадлежал Рэй. — Хёнсо, прости! — Вонхи бросается к ней первой, чуть не сбивая с ног. — Я говорила ей, что сейчас не лучший момент, но Рэй всегда такая, она не слушает, она... — Вонхи, — Рэй перебивает её спокойно, но твёрдо. Один взгляд — и Вонхи замолкает, отступая на шаг. Рэй переводит взгляд на Хёнсо. Очки блестят в свете ламп, скрывая выражение глаз. — Этот тест, — она протягивает Хёнсо несколько скреплённых листов бумаги. — Ты должна принести мне его готовым завтра утром. Хёнсо берёт листы. На них — задания. Много заданий. Сложные, с намёком на подвох, с вопросами, ответы на которые она не знает. — Я бы попросила прийти тебя сегодня в библиотеку на занятия, чтобы ты решила его при мне лично, — продолжает Рэй, поправляя очки. — Однако обстоятельства сложились так, что сегодняшнее занятие состояться не сможет. Она делает паузу. Её взгляд становится жёстче. — Настоятельно прошу решать тест самостоятельно. Это нужно для того, чтобы я оценила твои способности и сделала вывод, нужно ли тебе приходить на нашу внеурочную подготовку к экзаменам или нет. Рэй не улыбается. Она вообще не выражает никаких эмоций, кроме деловой сосредоточенности. Хёнсо понимает: это не дружеская помощь. Это проверка. Экзамен. Испытание. — Я поняла, — говорит Хёнсо, сжимая листы в пальцах. — Я сделаю. Рэй кивает — коротко, отрывисто, как на военном совещании. — Удачи, — бросает она и разворачивается, уходя к своей парте. Вонхи задерживается на секунду, смотрит на Хёнсо виновато-виновато. — Она не злая, — шепчет Вонхи. — Просто... она переживает. Из-за Ирохи. Все переживают. И Рэй думает, что если мы будем много учиться, то... ну, станет легче. Типа, можно отвлечься. Она вздыхает, сжимает пальцы в кулаки и, не договорив, убегает за Рэй. Хёнсо остаётся одна за партой. Листы теста лежат перед ней. Рюкзак полурасстёгнут. Камеры нет — она у Соён, которая уже, наверное, монтирует запись, пишет статью, ищет заголовок. «Убийство в Хвамун». «Сломанная камера — следствие или совпадение?» Хёнсо закрывает глаза и кладёт голову на сложенные руки. Она устала. Физически. Морально. Каждая клетка тела требует отдыха. Но в голове продолжает работать какой-то механизм — шестерёнки крутятся, факты складываются, вопросы множатся. Ироха кого-то шантажировала. Её убили на следующий день после того, как она кричала об этом в парке. Камера была сломана заранее. Кто-то ждал её. Кто-то знал, что она придёт. Кто-то приготовил место. Хёнсо открывает глаза. Учитель английского уже стоит за столом, а следом звенит звонок. Начался очередной урок. Соён так и не вернулась с начала перемены. Хёнсо уже даже начала привыкать к этому — её соседка справа появлялась в классе только когда хотела, исчезала, когда ей было нужно, и вообще жила по каким-то своим, неведомым остальным законам. Парта пустовала, и это пустое место казалось Хёнсо почти символическим: рядом с ней никто не сидит, никто не дышит, никто не отвлекает. Только она и её мысли. Только она и то, что она увидела сегодня утром. Уроки проходят один за другим — как камни, которые падают в воду и исчезают, оставляя после себя круги на поверхности. Математика, литература, физика, история. Учителя говорят, ученики отвечают, кто-то пишет, кто-то слушает, кто-то просто сидит с пустыми глазами, уставившись в одну точку. Класс 2-B сегодня похож на корабль, который потерял руль и теперь медленно дрейфует в открытом море, не зная, куда плыть. Хёнсо не запоминает ни одного слова. Ни одной формулы. Ни одной даты. Она механически открывает учебник, механически закрывает, механически кивает, когда учитель смотрит в её сторону, но внутри неё — пустота. Только холод. Только тяжёлое, гнетущее чувство, которое она не может назвать. Страх? Нет. Скорее, оцепенение. Как у зверя, который замер перед прыжком и боится пошевелиться. Наконец звенит звонок — последний на сегодня. Хёнсо выдыхает с болезненным ощущением, будто у неё из груди вынули что-то важное. Руки всё ещё холодные — ледяные, несмотря на то, что в классе тепло. Она слишком сильно перенервничала. Организм не прощает таких встрясок. Пальцы дрожат, когда она собирает вещи, складывает учебники в рюкзак, застёгивает молнию. Стараясь ни с кем не столкнуться, не встретиться взглядами, не ответить на вопросы, которых ей сейчас не выдержать, Хёнсо выскальзывает из класса и направляется к лестнице. Шаги гулко отдаются в пустом коридоре — все ещё на этаже, кто-то собирается в библиотеку, кто-то в спортзал, кто-то просто стоит у окна, глядя в никуда. Она спускается на первый этаж. Частично он уже открыт — полиция закончила работу в основной зоне, осталось только то крыло, где убили Ироху. Туда по-прежнему никого не пускают, и у входа стоит полицейский в синей форме, равнодушно глядя перед собой. Но не это привлекает внимание Хёнсо. У доски новостей толпятся ученики. Много. Человек двадцать, не меньше. Они стоят плотной группой, перешёптываются, показывают пальцами, кто-то ахает, кто-то закрывает рот рукой. На доске висит свежий номер школьной газеты. Та самая статья, которую редактировала Соён. Хёнсо замечает заголовок ещё издалека — крупные чёрные буквы, которые, кажется, кричат сами за себя: «УБИЙСТВО В ХВАМУН: ЧТО СКРЫВАЮТ ОТ УЧЕНИКОВ?» Она подходит ближе, но не вливается в толпу — остаётся чуть в стороне, за колонной, чтобы её не заметили. Обрывки фраз долетают до неё, как осколки стекла: — Неужели её действительно убили?.. Ещё и в туалете, который находится в крыле, где нет камер! — Её лицо... Какой ужас! Кто вообще способен на такое? — А ты слышала, у неё ногти все сломаны... Говорят, она отбивалась... — Типун тебе на язык, откуда ты знаешь? — А ты газету читала? Там всё написано! Соён всё разузнала! Хёнсо хмурится. Крепко сжимает глаза, будто это может заслонить её от происходящего. Но не заслоняет. Голоса всё равно проникают в уши, слова всё равно врезаются в память. Она разворачивается и направляется к выходу. Ноги волочатся по земле медленно, нехотя. Каждый шаг даётся с трудом, будто она идёт не по асфальту, а по вязкому болоту, которое тянет её вниз, обещая утопить. Хёнсо заставляет себя уйти как можно дальше от школы — туда, где нет голосов, где нет статей, где нет убийств. Она идёт через парк. Тот самый парк, где вчера встретила Ироху. Скамейка. Кусты можжевельника. Фонарь, который тускло светил сквозь листву, пока Ироха кричала в телефон. Сейчас здесь тихо. Спокойно. Даже птицы не поют — будто чувствуют, что место стало чужим, отмеченным смертью. Хёнсо останавливается. Смотрит на скамейку. На то место, где стояла Ироха. На то место, где стояла она сама. Глаза начинают слезиться. Она не понимает, откуда берутся эти слёзы. Неужели она жалеет Ироху? Ту, которая ударила её, унизила, назвала выродком, швырнула на землю? Ту, которая поклялась сделать её жизнь адом? Нет. Не жалеет. Она плачет от страха. От непонимания. От того, что всё происходит слишком быстро, слишком жестоко, слишком неправильно. Первая капля стекает по щеке прежде, чем Хёнсо успевает осознать это. За ней — вторая, третья. Она не вытирает их — просто стоит и смотрит на скамейку, позволяя слезам течь свободно. — Почему всё так? — шепчет она. — Почему именно тогда, когда сюда пришла я? — Этот вопрос и мне бы хотелось задать тебе, Хёнсо-сси. Она вздрагивает. Внутри всё обрывается — сердце, дыхание, время. Хёнсо резко смахивает слезу запястьем, как нашкодивший ребёнок, который боится, что мама увидит. Поворачивается. Перед ней стоит Чонвон. Он не улыбается. Не хмурится. Его лицо — непроницаемая маска, под которой невозможно прочитать ни одной эмоции. Руки скрещены на груди. Пиджак расстёгнут, галстук чуть ослаблен — видимо, он тоже устал после долгого дня. Но не это пугает Хёнсо. Пугают его слова. — Как же так вышло, — голос Чонвона звучит ровно, спокойно, будто он спрашивает о погоде, — что Ироху нашли мёртвой на следующее же утро после того, как вы поговорили? Хёнсо не верит своим ушам. Он что... подозревает её? — Что?! — голос срывается, становится резким, почти истеричным. — Ты хочешь сказать, что... — Нет, — перебивает Чонвон, и в этом коротком слове нет ни тени сомнения. — Потому что я не делаю поспешных выводов. Иначе уже бы доложил об этом полиции и учителям. Хёнсо молчит. Слова застревают в горле. — Но ты этого не сделал, — наконец выдавливает она. — Почему? Чонвон смотрит на неё долгим, внимательным взглядом. В его глазах — тёмных, почти чёрных в вечернем свете — мелькает что-то, чего Хёнсо не может прочитать. Усталость? Сожаление? Ирония? — Возможно, мне хочется верить, что девушка вроде тебя не способна на подобное, — говорит он медленно, будто взвешивая каждое слово. — А, может, я просто идиот и сейчас разговариваю с убийцей. Он ухмыляется. Эта ухмылка — кривая, недобрая — обжигает Хёнсо хуже пощёчины. — Я понимаю, как это выглядит, — говорит она, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, но она сдерживает их, заставляя себя говорить. — Я действительно могла бы иметь основания на это, но... — Ого, — Чонвон приподнимает бровь, и в его голосе появляется издевательская нотка. — Так ты сознаёшься? — Нет! — Хёнсо почти кричит. — Дослушай сначала! Я говорю о том, что я не выходила из общежития после того, как мы с тобой разминулись. А вышла я из общежития уже утром, когда школу уже оцепила полиция! Это легко можно доказать — в корпусе общежития висят камеры. Чонвон молчит. Смотрит на неё — пристально, изучающе, будто видит впервые. — Возможно, — говорит он наконец. — Но что насчёт пятнадцатиминутной перезагрузки камер во втором часу ночи? В это время они не снимают. Хёнсо чувствует, как земля уходит из-под ног. — Ты что... — голос дрожит, она заставляет себя не замолкать, — ты действительно считаешь, что я за пятнадцать минут успела бы добежать до школы, убить Ироху таким извращённым способом, а затем вернуться как ни в чём не бывало в общежитие? Ты издеваешься? Чонвон смотрит на неё секунду. Другую. Третью. А потом смеётся. Негромко, но искренне — впервые за всё время, что Хёнсо его знает. Смех его звучит странно — будто человек отвык смеяться и теперь вспоминает, как это делается. — Ха-ха, — выдыхает он, качая головой. — Что же, ты и вправду можешь постоять за себя самостоятельно. Это похвально. Меня радует, что мне не придётся с пеной у рта доказывать следователям, что ты ни при чём, потому что ты и слово связать не сможешь. Хёнсо не знает, радоваться ей или злиться. — Ну спасибо, — выдавливает она, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Хотя погоди... — слова доходят до неё не сразу, а когда доходят — сердце пропускает удар. — В каком это смысле — доказывать следователям? Чонвон перестаёт улыбаться. — Ты, видимо, ещё не в курсе, — говорит он, и в его голосе появляется что-то новое — не сочувствие, нет, скорее, суровая необходимость сказать правду, какой бы жестокой она ни была. — Тебя и Ироху записали камеры видеонаблюдения. Хёнсо чувствует, как холодеет внутри. — Они писали всё, — продолжает Чонвон, и каждое его слово падает, как камень, — начиная от рукоприкладства Ирохи по отношению к тебе, заканчивая угрозами. Сейчас ты главный подозреваемый. Могу только поаплодировать. Он хихикает — коротко, недобро, без капли веселья. Хёнсо не верит своим ушам. — Я?.. — голос ломается, становится чужим, тонким. — Главный подозреваемый? — Чему же ты так удивляешься? — Чонвон пожимает плечами, будто речь идёт о чём-то обыденном. — Ты сама сказала — есть все причины тебя подозревать. У тебя есть мотив, основание. «Новенькая в Хвамун жестоко убила одноклассницу, ведь та угрожала не дать ей прижиться в коллективе». Он цитирует, и Хёнсо понимает — это уже заголовок. Кто-то уже написал это. Кто-то уже поверил в это. — Громкие слова, не так ли? — добавляет Чонвон. Ноги Хёнсо подкашиваются. Она чувствует, как земля уходит из-под ног, как мир сужается до одной-единственной мысли: она главный подозреваемый. Она. Её. Подозревают в убийстве. Слёзы, которые она сдерживала при Чонвоне, полились ручьём. Она не может их остановить — они текут сами, горячие, солёные, беспомощные. — Ну что же ты, — голос Чонвона становится тише, мягче, хотя он всё ещё держит дистанцию. — Не плачь. Твои аргументы звучат здраво. То, что в итоге ты просто вернулась в общежитие — создало тебе алиби. Тебе просто нужно сказать то, что ты только что сказала мне, когда к тебе в комнату наведаются грозные дядечки в костюмах. Но Хёнсо не слышит. Мир сузился до неё одной. До мысли о том, что она стала главной подозреваемой в деле убийства её одноклассницы. Её, кто всего два дня назад даже не знал, что такое Хвамун. Её, кто пришла сюда учиться, а не расследовать преступления. Её, кто... Она хочет сделать шаг — просто шаг, чтобы не упасть, — но тело не слушается. Ей вдруг становится дурно, душно, воздух заканчивается, лёгкие сжимаются, и мир начинает кружиться. Она делает движение — и падает. Но не касается земли. Чья-то рука хватает её за запястье — крепко, даже грубо, до боли. Хёнсо поднимает голову и видит лицо Чонвона — бледное, напряжённое, с глазами, в которых плещется что-то, похожее на страх. — Ты в порядке? — спрашивает он. Потом — тише, словно про себя: — Агх... Чёрт. Он выдыхает, перехватывает её руку поудобнее и тянет вверх, заставляя встать на ноги. — Ладно, — говорит он, не глядя на неё. — Я проведу тебя до общежития. Не говоря больше ни слова, он разворачивается и идёт вперёд — быстро, но не слишком, так, чтобы Хёнсо могла идти рядом. Она послушно следует за ним, всё ещё не веря до конца, что это происходит на самом деле. Идти остаётся недолго. Хёнсо прошла практически весь путь самостоятельно, ещё до того, как встретила Чонвона. Сейчас же она просто ставит одну ногу перед другой, механически, автоматически, позволяя старосте вести её, как слепого. Они заходят в здание общежития. Чонвон вызывает лифт, заталкивает Хёнсо внутрь, нажимает кнопку третьего этажа. Двери закрываются. В лифте тихо — только гул мотора и их дыхание. Хёнсо смотрит в пол, Чонвон — на дверь. Никто не говорит ни слова. Лифт останавливается, двери открываются. Чонвон выходит первым, ведёт её по коридору — длинному, пустому, освещённому тусклыми лампами. У двери комнаты 312 он останавливается, отпускает её руку и делает шаг назад. — Если что-то случится, — голос его звучит ровно, спокойно, будто он не нёс её через полкампуса, будто она не падала в обморок, будто ничего не произошло, — ты можешь обратиться ко мне за помощью, Хёнсо. Он смотрит на неё — долго, внимательно. — Не геройствуй в одиночку. Разворачивается и уходит. Хёнсо смотрит ему вслед, пока его фигура не скрывается за поворотом. Потом переводит взгляд на дверь, прикладывает карточку к считывателю, заходит внутрь. Комната встречает её тишиной. Холодной, давящей, такой же, как внутри неё самой. Она подходит к кровати, падает на неё, не снимая рюкзака, не разуваясь, не раздеваясь. Ложится на спину и смотрит в потолок — белый, пустой, равнодушный. Слёзы снова текут по щекам, и она не вытирает их. Главный подозреваемый. Она закрывает глаза. Что теперь будет?

***

Прошел час. А может, больше. Хёнсо не считала время. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и позволила минутам течь сквозь неё, как воде сквозь пальцы. Мысли ворочались тяжело, неохотно, как больные звери в тесной клетке.  Главный подозреваемый. Она закрыла глаза, но веки не приносили темноты — только красные круги, которые пульсировали в такт сердцу. За окном уже вечерело. Сентябрьское небо темнело медленно, нехотя, будто тоже устало после долгого дня. Сначала оно было бледно-голубым, потом лиловым, потом тёмно-синим, почти чёрным, и только первые звёзды — робкие, далёкие — напоминали, что мир за окном всё ещё существует. Хёнсо села на кровати. Волосы рассыпались по плечам спутанными прядями, и она провела по ним рукой, пытаясь привести в порядок, но руки не слушались — дрожали, путались в волосах, тянули их, заставляя морщиться. Она уже собиралась встать, когда раздался стук. Тихий. Неуверенный. Так стучатся, когда не знают, рады ли тебе за дверью. Хёнсо замерла. Ей показалось — или почудилось со сна? Но стук повторился — чуть громче, настойчивее. Она подошла к зеркалу, наспех причесала волосы, поправила воротник формы, хотя он и так был в порядке. Щёки горели, глаза покраснели — видно, что плакала. Но делать нечего. Она подошла к двери и открыла. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла Чхве Джису. Хёнсо не ожидала её увидеть. Джису — одна из лучших учениц, та, что сидит в первом ряду вместе с Рэй, та, кто помогает отстающим, но держится на расстоянии. Хёнсо почти не говорила с ней — только видела мельком на уроках, слышала её тихий, спокойный голос, когда та объясняла материал Вонхи. Сейчас Джису выглядела иначе. Не строгой отличницей — почти уютной. В одной руке она держала пакет с продуктами — сквозь полупрозрачный пластик виднелись свежие ягоды, клубника и голубика, фрукты — яблоки, мандарины, бананы, — а ещё угадывалась пачка печенья и разноцветные прямоугольники мармелада. В углу пакета позвякивали банки — сладкая газировка, клубничного вкуса, судя по розовым этикеткам. В другой руке Джису держала планшет и папку с бумагами, перевязанную резинкой, чтобы не рассыпались. — Хёнсо, здравствуй, — голос Джису был мягким, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть. — Я зайду? Она улыбнулась — не широко, не ярко, а так, как улыбаются, когда хотят сказать: я не враг, я пришла с миром. Хёнсо моргнула. Недолгое молчание повисло между ними, а потом она кивнула. — Конечно. Проходи. Джису шагнула через порог, и Хёнсо заметила, как та облегчённо выдохнула — будто боялась, что ей откажут. Они зашли внутрь. Комната встретила гостью полумраком — Хёнсо не зажигала свет, только уличные фонари освещали пространство сквозь неплотно задёрнутые шторы. Джису огляделась, но ничего не сказала — ни про беспорядок, которого почти не было, ни про хмурую атмосферу. Она быстро расположилась на ковре на полу, опустившись на колени с грацией человека, привыкшего сидеть на полу. Пакет с продуктами она поставила рядом и стала раскладывать вкусняшки — аккуратно, почти ритуально: ягоды в одну сторону, фрукты в другую, печенье и мармелад между ними, банки с газировкой выстроила в ряд. Хёнсо смотрела на это молча, не зная, что сказать. — Я встретила Чонвона по дороге в корпус, — начала Джису, не поднимая головы, продолжая раскладывать угощения. — Он попросил меня позаниматься с тобой сегодня. Сказал, что Рэй уже передала тебе тест, и хочет, чтобы я помогла тебе его решить. Она подняла глаза и посмотрела на Хёнсо — внимательно, но без давления. — Я зашла в магазин, купила перекусить, — Джису кивнула на разложенные продукты. — А когда закончим, я могу сходить до своей комнаты, принести настолку. Сыграем вместе. Она говорила это беззаботно — так, будто ничего страшного не случилось, будто сегодня был обычный день, будто Ироха жива и просто не пришла в школу из-за простуды. Но Хёнсо видела её глаза. В них — глубокая, запрятанная грусть, которую Джису старалась не показывать. Она действительно переживала. Может, не так открыто, как Гаыль и Юна, которые рыдали в голос. Может, не так истерично, как Винтер. Но переживала — по-своему, тихо, по-джисуски. — Спасибо, — Хёнсо села напротив неё на ковёр, поджав ноги. — Ты не обязана была... — Знаю, — Джису перебила её мягко, но твёрдо. — Но я хочу. Она протянула Хёнсо одну из банок с газировкой — розовую, с клубникой. Холодную, покрытую мелкими капельками конденсата. — Пей, — сказала Джису. — Сладкое помогает. Не знаю от чего, но помогает. Хёнсо взяла банку, открыла и сделала глоток. Сладко. Слишком сладко. Язык защипало от пузырьков, горло обожгло холодом. Но внутри — в груди, где всё сжалось в тугой узел — стало чуть легче. Джису открыла свою банку, сделала глоток, поставила её на ковёр и взяла планшет. — Показывай тест, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — деловые, сосредоточенные. — Посмотрим, что Рэй тебе задала. Хёнсо полезла в рюкзак, достала скреплённые листы и протянула Джису. Та пробежалась по заданиям глазами, хмыкнула. — Рэй не жалеет новеньких, — заметила она. — Но ничего. Мы справимся. Она подвинула папку с бумагами, достала оттуда чистый лист и ручку. — Давай по порядку. Первое задание. Что здесь написано? И они начали заниматься. В комнате стало тихо — только шорох страниц, скрип ручки по бумаге, редкие вопросы Джису и ещё более редкие ответы Хёнсо. Сладкая газировка постепенно нагревалась, ягоды ждали своей очереди, а за окном темнело всё сильнее. Хёнсо не знала, поможет ли эта учёба. Не знала, отвлечёт ли её от мыслей об убийстве, о подозрениях, о том, что она — главный подозреваемый. Но Джису сидела напротив, терпеливая, спокойная, и что-то в её присутствии — в том, как она жевала мармелад, решая уравнение, и как её глаза становились серьёзными, когда Хёнсо ошибалось, — это что-то согревало.

***

Вечер подходил к концу. За окном давно стемнело, и только редкие фонари заливали комнату жёлтым, приглушённым светом, который смешивался с тёплым сиянием настольной лампы. Хёнсо сидела на ковре, поджав ноги, чувствуя, как напряжение, которое сжимало её грудь весь день, наконец начинает отпускать. Вместе с Джису вечер стал намного легче. Странно, но эта девушка — почти незнакомка, с которой Хёнсо не обменялась и десятью фразами за два дня, — умудрилась сделать то, что не удалось никому. Она не задавала лишних вопросов. Не смотрела с жалостью. Не пыталась утешать пустыми словами. Она просто сидела рядом, решала уравнения, жевала мармелад и иногда бросала короткие, но точные замечания: «Здесь ты потеряла знак», «Вот тут забыла про корень», «Не торопись, время есть». Страх отступил. Не ушёл совсем — остался где-то на периферии, в углах комнаты, за спиной, но перестал душить. Вместо него пришло облегчение — тяжёлое, как после долгой болезни, но настоящее. — Вот видишь, — Джису отложила ручку и потянулась, разминая затёкшую шею, — всё не так страшно и сложно, как кажется. Она улыбнулась — мягко, по-доброму, без тени той надменности, которая иногда проскальзывала в классе. В этом свете, без школьной формы (она была в простом свитере и джинсах), Джису выглядела почти уютной. Домашней. Хёнсо кивнула, не в силах сказать ничего — голос перехватило от нахлынувшей благодарности. Джису поднялась на ноги, отряхнула колени. — Раз мы закончили, сейчас принесу обещанную награду. Она подмигнула — коротко, задорно — и выскочила за дверь, оставив после себя лёгкий запах цветов. Шаги затихли в коридоре. Комната погрузилась в тишину. Хёнсо привстала с пола, разминая затёкшие ноги. Тест был готов — все задания решены, ошибки исправлены, даже те, в которых она сомневалась, Джису разобрала по косточкам, объяснила, показала. Хёнсо чувствовала, как голова гудит от информации, но это было приятное гудение — усталость после хорошей работы. Вдруг раздался звук. Короткий, мелодичный — уведомление на телефоне. Но не на её. На чужом. Хёнсо обернулась. Джису забыла свой телефон — он лежал на ковре, экраном вверх, и высветившееся уведомление разбивало полумрак холодным белым светом. Она не хотела смотреть. Не имела права. Чужой телефон — чужая жизнь. Но экран горел так ярко, что буквы невозможно было не прочитать. Чонвон. «Ну и как вы там?» Хёнсо замерла. Чонвон писал Джису. Спрашивал, как они. Интересовался, как проходит занятие. В этом не было ничего странного — он же сам попросил Джису позаниматься с Хёнсо. Нормальное, дружеское участие. Хёнсо сделала шаг к телефону — не чтобы прочитать сообщение, она уже его прочитала. Её привлекло другое. Экран телефона не погас, и на нём, в верхнем углу, светилась цифра. Баланс очков. 624 033. У Хёнсо перехватило дыхание. Она моргнула, подумала, что ошиблась. Прищурилась, вгляделась. Нет. Шестьсот двадцать четыре тысячи тридцать три очка. Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще — быстрее, громче, тревожнее. У самой Хёнсо было меньше пятидесяти тысяч. У Чонвона, как она знала, — сто тридцать, как у всех в классе В. У Джису — шестьсот двадцать четыре тысячи. В пять раз больше, чем у остальных. В двенадцать раз больше, чем у Хёнсо. Откуда у Джису столько очков? Она учится в классе В, как и все. Получает сто тридцать тысяч в месяц, как и все. Откуда взялась эта сумма? Дополнительные заработки? Премии за успеваемость? Но таких премий не бывает — система очков не поощряла индивидуальные достижения, только классные. Переводы от других учеников? Кто-то перевёл ей полмиллиона очков? За что? Откуда? В голове Хёнсо зашевелились вопросы — чёрные, колючие, не вовремя. Она вспомнила Ироху, которая, стоя в парке, кричала в трубку и требовала деньги. Вспомнила очки, которые можно передавать. Вспомнила, что Ироха кого-то шантажировала — требовала огромную сумму, угрожала разрушить репутацию. А у кого может быть столько очков, чтобы шантаж имел смысл? У кого есть что терять? У Джису? Нет, — Хёнсо одёрнула себя. — Нет. Ты не имеешь права. Она была добра к тебе. Она помогла тебе. Не смей. Но цифра горела на экране, и выкинуть её из головы было невозможно. В коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие, возвращающиеся. — Хёнсо, открывай! — голос Джису был весёлым, чуть запыхавшимся. Хёнсо вздрогнула, отпрянула от телефона и бросилась к двери, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она распахнула дверь. На пороге стояла Джису, сияющая, с большой коробкой в руках. На коробке была яркая картинка: разноцветные фишки, кубик, нарисованное поле с клетками. — Я принесла го-стоп! — Джису подняла колоду повыше, как трофей. — Ты же знаешь правила? Хёнсо выдохнула — медленно, стараясь успокоиться. — Ого, — сказала она, разглядывая карты. — Конечно... ну, то есть... я видела, как играют. Но сама никогда. — Ничего, — Джису усмехнулась, проскальзывая в комнату. — Я тебя быстро научу. Это не сложнее, чем решать уравнения. А веселее — в сто раз. Она скинула тапочки у порога и вновь расположилась на полу, жестом приглашая Хёнсо сесть напротив. Джису ловко перетасовала колоду — карты мелькали в её пальцах с такой скоростью, что Хёнсо не успевала следить. Потом она разложила их веером, выбрала несколько и положила на середину ковра рубашкой вверх. — Слушай внимательно, — сказала Джису, и в её голосе появились новые нотки — азартные, почти игривые. — Го-стоп — это карточная игра. Главная здесь не удача, а умение вовремя остановиться. — Звучит как жизненный совет, — заметила Хёнсо. — Так и есть, — Джису подмигнула. — Итак. У нас двое игроков — ты и я. Цель игры — набрать определённое количество очков. Обычно для двух игроков нужно семь очков, чтобы остановиться. — Остановиться? — Да. В этом вся суть. Ты набираешь очки, формируя комбинации из карт. Как только набрал минимум — скажем, семь очков — ты можешь крикнуть «Стоп!» и забрать свой выигрыш. А можешь крикнуть «Вперёд!» и продолжить игру, чтобы набрать больше. — А если не наберёшь? — спросила Хёнсо. — А если не наберёшь, — Джису хитро прищурилась, — то проиграешь всё. Вдвойне. Втройне. Чем дольше тянешь с «Стопом», тем выше ставки. И если противник наберёт очки раньше, чем ты решишься остановиться — ты теряешь всё. — Жестоко, — сказала Хёнсо. — Это Корея, детка, — Джису усмехнулась. — Здесь всё жестоко. Даже карточные игры. Она перевернула несколько карт на столе — на них были нарисованы цветы, ленты, животные. Яркие, почти детские рисунки, но выглядели они почему-то серьёзно. — Колода называется «хвату», — продолжала Джису. — Здесь двенадцать месяцев, по четыре карты на каждый месяц. У каждого месяца свой цветок. Видишь? — она показала карту с пионом. — Это март. А это, — перевернула другую, с красной лентой, — июнь. Пионы, ленты, животные — всё имеет значение. Она объясняла терпеливо, без спешки, показывая на картах, какие комбинации сколько очков приносят: пять ярких карт — пятнадцать очков, пять карт с лентами — десять очков, пять животных — тоже десять, а если собрать карты с необычными рисунками — можно получить особые комбинации, которые называют «годори» и которые удваивают счёт. — И главное правило, — Джису подняла палец, — если у тебя на руках три карты одного месяца, ты можешь показать их всем и сказать «Хындым». Это сразу удваивает твой будущий выигрыш, если ты в итоге победишь. — Хындым? — переспросила Хёнсо. — «Тряска». Потому что ты трясёшь картами перед носом у противника. Унизительно и эффективно, — Джису продемонстрировала, собрав три карты в веер и помахав им перед лицом Хёнсо. — Вот так. Теперь понятно? — Кажется, да, — Хёнсо кивнула, чувствуя, как голова идёт кругом от количества информации, но в этом кружении было что-то приятное. Почти весёлое. — Тогда начнём! — Джису раздала карты. Игра захватила их сразу. Они сидели друг напротив друга, и комната наполнилась шорохом карт, щелчками, короткими восклицаниями. Джису играла быстро, уверенно, с лёгкой улыбкой профессионала. Хёнсо — медленнее, переспрашивая, сомневаясь, иногда ошибаясь, но с каждым ходом чувствуя, как страх отступает, вытесненный азартом. — Смотри, — Джису показывала, как собрать пару. — Видишь эту карту с хризантемой? Это сентябрь. А у тебя на руке есть такая же? Ищешь... — Есть, — Хёнсо выложила карту. — Молодец. Забираешь пару. Теперь у тебя одна лента. Три ленты дают одно очко, пять — пять. Запоминай. Они брали карты из колоды, собирали комбинации, спорили о том, считается ли карта с поэтом «необычной» или просто «животным». Джису дважды поймала Хёнсо на том, что та пыталась «случайно» подсмотреть карты в колоде, и оба раза рассмеялась. — Жульничаешь? — Нет! — Хёнсо покраснела. — Просто... интересно. — В го-стопе за жульничество — дисквалификация, — строго сказала Джису, но глаза её смеялись. Когда Хёнсо набрала первые семь очков, Джису хлопнула в ладоши: — Стоп или вперёд? Хёнсо задумалась. Внутри боролись две Хёнсо — одна хотела остановиться, забрать выигрыш, не рисковать. Другая — кричала: «Давай, рискни! У тебя хорошие карты!» — Вперёд, — сказала она. — Ого! — Джису удивилась, но одобрительно кивнула. — Смелая. Игра продолжилась. На следующем ходу Хёнсо потеряла два очка, потом набрала три, потом снова потеряла. Ставки выросли — каждая новая карта могла изменить всё. Джису играла спокойно, но Хёнсо видела, как та следит за каждым её движением, просчитывает варианты, взвешивает риски. Когда Джису набрала девять очков и крикнула «Стоп!», Хёнсо откинулась на спину и застонала: — Ненавижу эту игру. — Врёшь, — Джису усмехнулась, собирая карты. — Ты в восторге. У тебя глаза горят. Хёнсо прикрыла глаза рукой, но улыбнуться не смогла — улыбка сама расползлась по лицу. — Ещё раз? — спросила Джису. — Ещё. Они перетасовали карты. Сыграли ещё раз. Потом ещё. Комната наполнилась азартом — голоса стали громче, смех чаще, а паузы между ходами — короче. И только один раз — на секунду, на мгновение — азарт исчез. Это случилось, когда Джису, собирая очередную комбинацию, не глядя бросила на стол карту с пионом. Март. Тот самый месяц, который Хёнсо запомнила. — Ироха любила пионы, — тихо сказала Джису, не поднимая глаз. В комнате повисла тишина. Потом Джису подняла голову, улыбнулась — грустно, но тепло — и положила карту обратно в колоду. — Ладно, — сказала она. — Сдаю новую. Они играли до тех пор, пока за окном не стало совсем темно, пока не опустели банки с газировкой, пока на тарелке не осталось ни одной ягоды. Они смеялись, спорили, обвиняли друг друга в жульничестве — по-настоящему, по-детски, забывая о том, что случилось сегодня утром. Но Хёнсо не забыла. Цифра 624 033 горела у неё в памяти, как клеймо. И она знала: когда Джису уйдёт, вопросы вернутся. Снова начнут душить, требовать ответов. Но сейчас, в этом маленьком тёплом круге света, под шорох карт и смех Джису, она позволила себе просто быть. Просто играть. Просто дышать. Не думать ни о чем другом.