Класс совершенства

***

— Вот какая она.. Моя новая школа. Ли Хёнсо стояла на гранитных плитах, выложенных перед главным входом, и чувствовала, как где-то глубоко в груди разрастается странное, почти забытое ощущение — не страх, не восторг, а что-то среднее между ними, тягучее и сладкое, как первый глоток горячего шоколада в зимний день. Она смотрела на здание, возвышавшееся перед ней, и не могла отвести взгляд. Сеульская воспитательная старшая школа. Школа, созданная корейским правительством, чтобы воспитывать юных людей, которые будут поддерживать страну в будущем. Не просто давать знания — нет, знания можно получить где угодно. Здесь давали нечто большее. Здесь ковали характер, шлифовали волю, оттачивали ум до такого состояния, когда он начинает резать реальность, как острый клинок — шёлк. Этой школе не было нужды кричать о своих достижениях. Стопроцентное поступление выпускников в лучшие университеты страны говорило само за себя. А с такими детьми — отобранными, проверенными, выстраданными — Корее действительно не стоило беспокоиться о процветающем будущем. Будущее уже стояло на пороге этой академии. И, как ни странно, одним из кирпичиков этого будущего теперь предстояло стать Хёнсо. — А ты, должно быть, Ли Хёнсо? — обратился к ней парень. Она подняла голову выше, разглядывая ворота, ограждавшие территорию. Герб академии — цветущая ветка на фоне раскрытой книги — был выкован из тёмной бронзы и казался живым: казалось, ещё мгновение, и лепестки зашевелятся от ветра. А над гербом, на чуть выцветшей от времени табличке, золотыми буквами было выведено название, от которого у Хёнсо перехватило дыхание: 「화문」— "Хвамун". Лёгкое, почти невесомое слово, а сколько в нём скрыто смысла. Врата, за которыми расцветают лучшие. Врата, через которые проходят только достойные. Врата, что распахиваются перед тобой лишь однажды — и ты должен быть готов войти в них с высоко поднятой головой или не входить вовсе. Об этой академии, на пороге которой и оказалась Хёнсо, мечтает если не каждый, то значительное большинство. Попасть сюда — не просто выигрыш в конкурсе, это — нечто более грандиозное. Выпускникам этой академии гарантированы слава и успешное будущее. Попасть сюда лишь за хорошую учёбу, шанс очень мал. Здесь совершенствуются истинные совершенства. И в число них попала Хёнсо. О том, что из академии со скандалом выгнали второкурсника, кричали изо всех СМИ. Об инциденте, случившемся в стенах академии, прознали и те, кто за новостями и вовсе не следит. Все засуетились. Каждая из школ стали отправлять своих лучших учеников на сдачу экзамена в Хвамун. Нельзя было упускать и секунды времени, конкуренция была огромна — каждый метнулся отдать именно своего ребёнка в академию, чтобы он занял освободившееся место. Ким Чжуён — классная руководительница коллектива, в котором училась ранее Хёнсо — разве что не силой загнала её в академию, чтобы та попытала удачу. Девушка мечтала об этом, правда, но в действительности не желала покидать класс, полный её друзей, так породнившихся ей. Однако, написав тест и эссе, почему принять должны именно её, а также заполнив анкету, по иронии судьбы, академия избрала именно Ли Хёнсо. Теперь она стояла у входа в легендарную академию, о которой грезит вся страна, полная трепета, волнения и предвкушения. Перед ней стоял парень в чёрно-белой аккуратно выглаженной форме, на ней висит золотой значок, по которому можно понять, что он является старостой класса. Слегка взъерошенные волосы, что добавляет образу легкую небрежность, заострённые уголки глаз, как у лисы. Он окинул девушку оценивающим взглядом, а затем хмыкнул. — Меня зовут Ян Чонвон. Я староста класса 2-B, в который тебя определили. Сейчас мне поручено провести тебе небольшую экскурсию по академии. — он растягивал каждое слово, жестикулируя правой рукой, левой он подпирал её локоть. — Поэтому давай поторопимся, пока есть время до урока, — он сделал паузу, и уголок его губ дёрнулся вверх в полуулыбке. — Учителя здесь не жалуют опоздавших. Он оттолкнулся ногой от каменной арки, у которой стоял, и сделал несколько шагов навстречу Хёнсо. Его ботинки — идеально начищенные, без единой пылинки — тихо ступали по граниту, и в этом звуке было что-то ритмичное, почти музыкальное. Хёнсо выдохнула — медленно, чтобы никто не заметил, как дрожит её дыхание. — Ли Хёнсо, — представилась она, хотя он, конечно, уже знал её имя. — Приятно познакомиться, Чонвон-сси. — Взаимно, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Идём. Времени у нас не так много, как хотелось бы, но главное ты увидеть успеешь. И едва договорив фразу, развернулся — резко — и зашагал вперёд, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли она за ним. Такая уверенность могла быть либо проявлением высшей степени самоуверенности, либо свидетельством того, что он привык — к нему всегда идут. Хёнсо почему-то подумала, что верны оба варианта. Она сделала шаг, второй, третий — и мир за воротами академии Хвамун распахнулся перед ней во всей своей пугающей красоте.

***

Чонвон шёл быстро, но не слишком — так, чтобы Хёнсо могла идти рядом, не сбиваясь с ритма. Его профиль вполоборота к ней был безупречен: линия подбородка, изгиб скулы, тень ресниц на щеке. Если бы Хёнсо снимала кино, она бы взяла этого парня на роль аристократа из прошлого века — то, как он держал спину, как нёс свою форму, как смотрел вперёд, словно видел не коридор академии, а нечто гораздо более далёкое и важное, — всё в нём кричало о породе. — Ты, наверное, волнуешься, — сказал он, не глядя на неё. Это был не вопрос. Констатация факта. — Есть немного, — призналась Хёнсо. — Это пройдёт. Первый день в Хвамун пугает всех. Даже тех, кто перевёлся из лучших школ Сеула. А ты, — он бросил на неё быстрый взгляд, — ты из обычной школы, верно? — Верно. Он снова хмыкнул — тем же звуком, что и при первой встрече, когда осматривал её с ног до головы. — Значит, тебе будет тяжелее. Но не потому, что ты глупее или хуже подготовлена. Просто тебе придётся привыкать к тому, к чему другие привыкали годами. К атмосфере. К скорости. К тому, что здесь всё — от расписания до рейтинга классов — работает как часы. И если ты выпадешь из ритма, часы не замедлятся. Они просто сотрут тебя в пыль. Хёнсо промолчала. Что тут можно было ответить? Спасибо за честность? Или спасибо за запугивание? Чонвон словно услышал её мысли. — Я не запугиваю, — сказал он. — Я предупреждаю. Разница есть. Запугивание предполагает, что я хочу тебя напугать. А я хочу, чтобы ты выжила. Потому что если ты провалишься, это повлияет на рейтинг класса. А рейтинг класса В — это моя ответственность. — Понятно, — Хёнсо кивнула, чувствуя, как внутри просыпается что-то упрямое, почти мальчишеское. — Значит, я не должна подвести класс. — Ты не должна подвести меня, — поправил Чонвон, и в его голосе впервые прозвучало что-то твёрдое, почти холодное. — Класс — это абстракция. Я — тот, кто отвечает за каждого из вас перед учителями и перед администрацией. Поэтому, когда ты совершаешь ошибку, это не класс подводит. Это я. А я не люблю подводить. Они вышли из коридора в просторный холл, и Чонвон на секунду замедлил шаг, давая Хёнсо возможность осмотреться. Солнечный свет падал сверху через стеклянный купол, рассыпаясь по полу тысячами бликов, и в этом сиянии академия казалась не школой, а дворцом — холодным, величественным, неприступным. Чонвон остановился у колонны, прислонившись к ней плечом, и скрестил руки на груди. Его взгляд стал серьёзнее — исчезла та лёгкая насмешливость, которая была в нём у ворот. Теперь он говорил как человек, который знает: каждое его слово будет иметь значение. — Думаю, ты уже знаешь, что наша школа лучше всех остальных во всех аспектах, — начал он, и его голос разнёсся по холлу мягким, но отчётливым эхом. — Нашим ученикам гарантировано поступление в университет и трудоустройство. Такого высокого положения, которым мы гордимся, школа достигла благодаря нашим выпускникам и тем, кто ещё учится. Того же мы ожидаем и от тебя. Хёнсо кивнула, хотя внутри всё сжалось от тяжести этих слов. Того же мы ожидаем и от тебя. Не «надеемся», не «просим». Ожидаем. — Всё в этой школе зависит от нашей успеваемости, — продолжил Чонвон. — Здесь не переходят в другие классы, так что до самого выпуска ты будешь учиться с нами. После уроков я выдам тебе книгу правил нашей школы, но основные вещи я скажу сейчас. Он оттолкнулся от колонны и начал медленно шагать вдоль стены, жестикулируя правой рукой — лёгкие, округлые движения, которые, однако, не выглядели небрежными. Каждый жест был выверен, каждая пауза — просчитана. — В нашей школе есть свои правила. Первое: ты будешь жить в общежитии, пока учишься тут, как и все мы. Наши возможности покинуть кампус и территорию практически полностью ограничены. Но не переживай, — он заметил, как напряглись плечи Хёнсо, и добавил чуть мягче: — школа предоставляет много удобств. Всё, что тебе может понадобиться, ты можешь найти здесь. В том числе и развлечения. Хёнсо выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Практически полностью ограничены. Звучало как приговор, но она решила не паниковать раньше времени. — Для покупки вещей ты будешь использовать очки, хранящиеся в компьютерной системе школы, — Чонвон повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение — будто следующая часть его речи была самой важной. — В этой школе за очки ты можешь купить что угодно. — Что угодно? — переспросила Хёнсо, не сдержав любопытства. — Абсолютно, — Чонвон кивнул, и уголок его губ дёрнулся вверх. — От еды в автоматах до дополнительных занятий с лучшими учителями. От места в библиотеке до... — он сделал паузу, — ...приватности, если она тебе понадобится. Он не уточнил, что имел в виду, и Хёнсо не стала спрашивать. Что-то подсказывало ей, что ответ ей не понравится. — Очки начисляются в первое число каждого месяца, — продолжил Чонвон. — Одно очко равно двадцати корейским вонам. Хёнсо быстро прикинула в уме. Если одно очко — это двадцать вон, то... — За этот месяц тебе уже было начислено пятьдесят тысяч очков, — сказал Чонвон. — Что составляет один миллион вон. Хёнсо почувствовала, как брови сами собой поползли вверх. Миллион вон. За месяц. Просто за то, что она учится в этой школе. — Которыми ты сможешь начать пользоваться после того, как заберёшь телефон, — добавил он. — Телефон? — Специальное устройство, которым пользуются все в нашей школе, — объяснил Чонвон. — Для связи, оплаты и отслеживания статистики успеваемости. Ты получишь его сегодня в общежитии. Он замолчал и посмотрел на неё — внимательно, изучающе. Так смотрят на часы, когда проверяют, не спешат ли они. — Тебя удивил размер выделенной суммы? — спросил он, хотя в его тоне не было вопроса. — Эта школа оценивает учеников по их заслугам. Ты представляешь ценность для школы уже просто потому, что поступила сюда. Хёнсо почувствовала, как где-то в груди расправляется маленькое, тёплое чувство — гордость, смешанная с облегчением. Я чего-то стою. Уже сейчас. Просто тем, что я здесь. Но Чонвон, заметив её реакцию, слегка покачал головой — словно хотел сказать: «Не радуйся раньше времени». — Однако посоветую тебе не разбрасываться очками, как бумагой, — его голос стал тише, но от этого только твёрже. — Ведь никто не знает, что случится в следующем месяце наверняка, и сможем ли мы сохранить наш статус класса В, чтобы получать прежнюю сумму. — А сколько получаете вы? — спросила Хёнсо. — За этот месяц нам, как классу В, каждому из нашего класса, было начислено сто тридцать тысяч очков, — ответил Чонвон. Хёнсо почувствовала, как у неё пересохло в горле. Сто тридцать тысяч очков. Два миллиона шестьсот тысяч вон. В два с половиной раза больше, чем ей. — Весь класс получает равное количество, вне зависимости от того, кто работал больше, а кто меньше, — продолжал Чонвон. — Так как свою ценность перед школой ты ещё не доказала, ты получила ровно столько, сколько получает любой новый студент в первый месяц. — Понятно, — выдавила Хёнсо. — Старайся на благо нашего класса, и, вероятно, в следующем месяце ты получишь ту же сумму, что и мы, — Чонвон сделал паузу, и его глаза сузились — чуть-чуть, на долю секунды, но Хёнсо заметила. — Если, конечно, не завалишь экзамен и тебя не отчислят. Здесь с этим строго. Он сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде на завтра. Но Хёнсо услышала в этих словах сталь. — Помни, — Чонвон подошёл ближе, теперь между ними было не больше шага, — что в этой школе ценят учеников по их заслугам. Он снова замолчал, давая ей время переварить услышанное. Хёнсо стояла, чувствуя, как в голове кружатся цифры — пятьдесят тысяч очков, сто тридцать тысяч, миллион вон, два миллиона шестьсот тысяч, экзамен, отчисление. Слишком много информации за слишком короткое время. — В нашей школе действует S-система, — голос Чонвона вернулся к обычной громкости, и Хёнсо поняла, что самое страшное ещё впереди. — Она в режиме реального времени оценивает учеников в цифровом эквиваленте. — Как это работает? — спросила Хёнсо. — Принцип получения и потери баллов нам неизвестен, — ответил Чонвон, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на досаду. — Есть лишь догадки, какое действие влияет на рейтинг. Здесь всё как в жизни: никто нам не расскажет в подробностях, как именно нас оценивают. Хёнсо нахмурилась. Это звучало... несправедливо. Как игра, правила которой знают только организаторы, а игроки вынуждены действовать вслепую. — За каждый классный балл начисляют по сто личных баллов, — продолжил Чонвон, и в его голосе появилась привычная твёрдость. — Сейчас у нашего класса 2478 баллов. Он назвал эту цифру так, будто она была священной. И, наверное, для него так оно и было. — И если мы наберём больше баллов, чем класс А, то нас повысят до класса А, а класс А понизят до класса В, — Чонвон посмотрел на Хёнсо в упор. — В обратную сторону это тоже работает. Если наш рейтинг упадёт и нас обгонят по баллам класс С или, чего хуже, класс D, то мы займём их место. Хёнсо почувствовала, как по спине пробежал холодок. Класс D. Тот самый, о котором она слышала — самый низший, с минимальными привилегиями, с учениками, которые уже почти смирились со своим положением. — Поэтому запомни то, что должно быть тебе уже известно, — голос Чонвона стал твёрже, как стальной клинок. — Никаких опозданий. Никогда не используй мобильное устройство во время урока. И ни за что не перебивай учителя. Он перечислил эти правила, как солдат перечисляет пункты устава — без запинки, без сомнений. — Наша цель — подняться до класса А, — сказал он, и в его глазах зажглось что-то, чего Хёнсо не видела раньше. Страсть. Настоящая, живая страсть. — И наша ближайшая возможность этого достигнуть — промежуточные экзамены. Хёнсо кивнула, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Класс С, после той ситуации с Чхве Бомгю, чьё место после его исключения ты занимаешь, — Чонвон произнёс это имя с такой ненавистью, что Хёнсо невольно поёжилась, — прилюдно набросился с ножом на ученицу из класса 2-С и нанёс ей восемь ножевых ранений. Хёнсо почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она читала об этом в новостях, но читать и слышать из уст человека, который был там, который видел последствия, который живёт в этом — совершенно разные вещи. — После выходки этого подонка наш рейтинг упал на пятьсот баллов, которые перешли классу С в качестве компенсации, — Чонвон говорил ровно, но Хёнсо видела, как побелели его костяшки на руках, сжатых в кулаки. — И сейчас нам необходимо набрать на экзаменах высший балл. Он повернулся к Хёнсо, и в его глазах не было ничего, кроме холодной, беспощадной решимости. — Если ты провалишься, не обижайся, что в классе ты станешь ходячим позором, — сказал он, и каждое слово падало, как камень. — Изгоем, который впервые за всё время заставил нас упасть до ранга С. Тишина повисла в холле, тяжёлая, почти осязаемая. Хёнсо стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как эти слова врезаются в неё, оставляя невидимые шрамы. — Я надеюсь, — голос Чонвона стал тише, но от этого только страшнее, — что ты меня услышала ясно и доходчиво. — Да, — выдавила Хёнсо. — Я услышала. Чонвон кивнул, удовлетворённый. — Если ты уже осознаёшь, что можешь провалить тест, настоятельно рекомендую посещать каждый вечер библиотеку, — он говорил быстрее теперь, словно перечисление фактов помогало ему успокоиться. — Где мы — я, Чхве Джису и Наои Рэй — ежедневно после уроков проводим занятия и подтягиваем отстающих. — Чхве Джису? Наои Рэй? — переспросила Хёнсо. — Лучшие ученицы класса, — пояснил Чонвон. — Ты их ещё увидишь. Если будешь стараться, они помогут тебе. Если нет, — он пожал плечами, — они не будут тратить на тебя время. Здесь каждый занят своей успеваемостью, и помогают только тем, кто помогает себе сам. Хёнсо кивнула, чувствуя, как внутри разгорается маленькое, упрямое пламя. Я справлюсь. Я должна справиться. — В зависимости от наших успехов мы можем получить вплоть до ста классных баллов всего за один промежуточный экзамен, — Чонвон поднял палец, подчеркивая важность. — И эту возможность нам упускать нельзя. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и Хёнсо увидела в его глазах то, чего не замечала раньше. Не просто требовательность. Не просто ответственность. Что-то более глубокое, почти отчаянное. — Не забывай, — сказал он тихо, почти шёпотом, но его голос всё равно разносился по пустому холлу, как звон колокола, — что любой, кто не наберёт проходной балл на тесте, будет сразу же отчислен. Хёнсо почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев. — Для сдачи по любому тесту необходимо набрать половину от среднего количества баллов всех учеников в классе, — закончил Чонвон и отступил на шаг, возвращая им обоим пространство для дыхания. Он замолчал. Холл затих. Где-то далеко, в другом крыле, прозвенел звонок — приглушённый, почти невесомый. — Ну что, — Чонвон слегка наклонил голову, и в его голосе снова появилась та лёгкая насмешливость, с которой он встретил её у ворот, — испугалась? Хёнсо посмотрела на него. На его идеальную форму, на его лисьи глаза, на его руки, которые только что сжимались в кулаки, а теперь снова расслабленно висели вдоль тела. Она могла бы сказать «да». Могла бы сказать «немного». Могла бы честно признаться, что всё это — очки, баллы, рейтинги, угроза отчисления — кажется ей одновременно и страшным, и нереальным, как сон, из которого она вот-вот проснётся. Но вместо этого она выпрямила спину, расправила плечи и сказала: — Нет. Не испугалась. Чонвон посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. А потом уголок его губ дёрнулся вверх — не насмешливо, как раньше, а почти одобрительно. — Хорошо, — сказал он. — Посмотрим, что из тебя выйдет, Ли Хёнсо. Он развернулся и зашагал дальше, и Хёнсо пошла за ним, чувствуя, как внутри неё что-то меняется. Плавится. Перестраивается. Я справлюсь, — подумала она. — Я должна. Они свернули за угол, и свет из холла померк, сменившись мягким полумраком учебного крыла. Впереди, в конце коридора, виднелась дверь с табличкой «2-B». Чонвон остановился у порога и обернулся. — Добро пожаловать в класс 2-В, Ли Хёнсо, — сказал он. — Постарайся не пожалеть об этом. И толкнул дверь.

***

Дверь класса 2-B открылась с лёгким, почти неслышным щелчком, и Хёнсо шагнула внутрь. Пространство оказалось больше, чем она ожидала. Светлые стены, высокие потолки, два ряда окон, выходящих на юг и восток, — и этот свет, золотистый, утренний, разливался по партам, по спинам учеников, по доске, на которой ещё не стёрли вчерашние формулы. В воздухе пахло деревом, полировкой и чем-то неуловимо чужим — запахом людей, которые уже давно живут своей, особенной жизнью, в которую Хёнсо только предстояло вписаться. Она сделала несколько шагов, чувствуя на себе взгляды. Двадцать три пары глаз — кто-то с любопытством, кто-то с равнодушием, кто-то с лёгкой насмешкой — рассматривали её, оценивали, взвешивали. Хёнсо выпрямила спину, расправила плечи и постаралась выглядеть так, будто она здесь не гостья, а та, кому это место принадлежит по праву. Не успела она дойти до середины класса, как от первой парты отделилась фигура. — Привет-привет! Голос был звонким, как колокольчик, и таким же навязчивым. К Хёнсо уже бежала — именно бежала, не шла — девушка с длинными чёрными волосами, падающими на плечи мягкими, блестящими прядями. Короткая чёлка, чуть приподнятая у корней, открывала высокий лоб и огромные глаза, в которых горел огонь чистейшего, незамутнённого любопытства. Она была маленького роста, почти хрупкая, но двигалась с такой энергией, что казалось — сейчас от неё полетят искры. — Ты новенькая? Ты Ли Хёнсо, да? Я слышала, тебя перевели к нам! Как тебе школа? Не слишком страшно? А какая у тебя была школа раньше? Ты из Сеула или из другого города? Тебе уже показали общежитие? А форму выдали? У тебя есть вопросы? Если что, ты можешь спрашивать у меня, я всё расскажу! Хёнсо не успела открыть рот, как девушка уже засыпала её градом вопросов, при этом улыбаясь так широко и ярко, что казалось — ещё мгновение, и её лицо засветится в темноте. — Я Ли Вонхи, — представилась она, протягивая руку. — Мы будем одноклассницами! Я так рада, что у нас появился кто-то новый, а то тут уже всё так приелось, знаешь... Она говорила быстро, почти проглатывая окончания, и в её голосе слышалась такая искренняя, почти детская радость, что Хёнсо невольно улыбнулась в ответ. — Приятно познакомиться, Вонхи-сси. Я... — Ой, да брось ты эти «сси»! — перебила Вонхи, махнув рукой. — Мы же одноклассники теперь! Можно просто на «ты», можно без формальностей, я не люблю, когда слишком официально, это так скучно, правда? Она схватила Хёнсо за обе руки и сжала их с неожиданной силой. В её глазах плясали чертики. Но потом её взгляд скользнул в сторону — туда, где у двери всё ещё стоял Чонвон, проверяя что-то в своём планшете. И в этот момент выражение лица Вонхи изменилось. Не сильно — она не перестала улыбаться, не отвела глаз, не залилась краской. Но что-то в ней дрогнуло, какая-то едва уловимая вибрация прошла по её телу. Она отпустила руки Хёнсо и сделала шаг к Чонвону. — Чонвон-сси! — позвала она, и её голос стал на полтона выше, а в интонации появилось что-то мурлыкающее, почти кошачье. — Ты уже провёл экскурсию? Всё показал? Может, я могу помочь? Я свободна сейчас, если нужно... Чонвон поднял голову от планшета и посмотрел на неё ровным, ничего не выражающим взглядом. — Всё в порядке, Вонхи, — сказал он спокойно. — Я справлюсь. — Ну конечно, справишься, — Вонхи быстро кивнула, но не отошла. — Ты всегда со всем справляешься, я знаю. Просто думала, что тебе может понадобиться помощь, новенькая — это всегда хлопотно, а у тебя и так дел много, как старосты... Она говорила, а сама поправляла воротник своей формы — крошечное, почти незаметное движение, но Хёнсо заметила. И то, как Вонхи накручивала на палец прядь чёрных волос, и как её глаза блестели чуть ярче, когда она смотрела на Чонвона. Ах вот оно что, — поняла Хёнсо. Это было так очевидно, что даже смешно. Вся эта наигранная вежливость, этот чуть завышенный тон, эти маленькие жесты — всё это был спектакль. Не для Хёнсо. Для него. Вонхи нравился Чонвон. И она старалась — отчаянно, неловко, слишком явно — показать себя с лучшей стороны. Заботливой, внимательной, полезной. И при этом то и дело поглядывала на него — проверяла, смотрит ли он на неё, производит ли она на него впечатление. Чонвон, впрочем, казалось, не замечал ничего. Или делал вид. Хёнсо не могла понять. — Ладно, — сказал он, убирая планшет в сумку. — Вонхи, займи своё место. Скоро урок. — Да, конечно, — она быстро кивнула, улыбнулась ему — слишком широко, слишком ярко — и, развернувшись, бросила Хёнсо через плечо: — Мы ещё поговорим, хорошо? Я тебе всё покажу, всё расскажу, ты не стесняйся! И она упорхнула на своё место, оставив после себя шлейф цветочных духов и лёгкое ощущение недосказанности. Хёнсо перевела взгляд на класс. Она окидывала его медленно, внимательно, стараясь запомнить лица, позы, мельчайшие детали, которые могли бы рассказать ей о том, в какую компанию она попала. У окна, облокотившись на подоконник, стоял высокий парень с доброй, чуть ленивой улыбкой — Джеюн, капитан баскетбольной команды. Рядом с ним, застыв статуей, возвышался Юнхо — мощный, молчаливый, с лицом, на котором не читалось ни одной эмоции. Они о чём-то тихо переговаривались, и Джеюн время от времени посмеивался, а Юнхо лишь коротко кивал. В углу, на подоконнике, тесно прижавшись друг к другу, сидели две девушки — одна с коротким каре, другая с длинными чёрными волосами. Винтер и Ниннин. Винтер что-то быстро печатала в телефоне, а Ниннин задумчиво смотрела в окно, и в её позе было что-то отстранённое, почти меланхоличное. Посередине класса, на предпоследней парте, сидела девушка, которую Хёнсо заметила сразу. Она была похожа на ожившую куклу — идеальные черты лица, длинные волосы цвета воронова крыла, уложенные идеальными волнами, осанка королевы. Ю Джимин. Модель с обложек. Она сидела прямо, даже расслабленно, но в её взгляде, скользнувшем по Хёнсо, не было ни капли интереса. Только лёгкое, брезгливое любопытство — как у кошки, которая смотрит на мышку и решает, стоит ли играть. В первом ряду, на местах у самой доски, сидели две девушки с одинаково серьёзными лицами. Одна — с пепельными волосами цвета выбеленного солнцем льна — мягкие, почти прозрачные пряди падали на плечи, обрамляя лицо с острыми скулами и внимательными глазами за тонкой оправой очков. Рэй. В её облике было что-то совершенно необычное для Кореи, и это выделяло её даже среди идеальных лиц класса. Вероятно, она японка, даже фамилия такая. Рядом с ней сидела высокая девушка с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Чхве Джису. Лучшие ученицы класса. Они не обернулись, не посмотрели на Хёнсо — они вообще, казалось, не замечали ничего вокруг, кроме своих планшетов и записей. Их мир — это учебники, — подумала Хёнсо. — И они не пускают в него посторонних. Кто-то ещё сидел в дальнем углу, спрятавшись за высокой стопкой книг, — Хёнсо не разглядела лица, только макушку с тёмными, почти чёрными волосами. Этот кто-то не поднял головы, когда она вошла, и не поднял бы, даже если бы начался апокалипсис. Разные. Все такие разные. Но во всех было одно общее — то самое, что отличало учеников Хвамун от всех остальных. Уверенность. Не наглая, не показная, а глубокая, внутренняя, въевшаяся в кожу. Знание того, что ты здесь — не случайно, что ты имеешь право на это место, на этот свет, на эти парты. Хёнсо почувствовала, как где-то под рёбрами заныло. А имею ли я право? Дверь класса с шумом распахнулась, и внутрь стремительно вошла женщина. Высокая, с идеальной осанкой, в строгом тёмно-синем костюме, который сидел на ней, как военная форма. Её лицо было острым, угловатым, с высокими скулами и тонкими губами, сжатыми в линию. Тёмные волосы стянуты в тугой пучок на затылке — ни одной выбившейся пряди. Очки в тонкой металлической оправе придавали ей сходство с хищной птицей, которая высматривает добычу с высоты. Она прошла к учительскому столу, даже не взглянув на Хёнсо, и поставила на него свою сумку — чёрный кожаный портфель, такой же строгий, как и она сама. — Садитесь, — сказала она, и голос её был как скрежет металла — резкий, холодный, не терпящий возражений. Класс зашевелился. Джеюн отлепился от подоконника, Юнхо молча двинулся на своё место, Винтер и Ниннин спрыгнули с подоконника, даже отшельник за стопкой книг чуть приподнял голову, хотя садиться ему, кажется, некуда было — он и так сидел. Хёнсо осталась стоять посреди класса, не зная, куда деть себя. Учительница подняла голову и наконец заметила её. Её взгляд — холодный, цепкий, оценивающий — прошёлся по Хёнсо с головы до ног. Она не сказала ни слова, просто смотрела, и этого молчания было достаточно, чтобы Хёнсо почувствовала себя букашкой под микроскопом. — Вы, должно быть, Ли Хёнсо, — произнесла учительница наконец. — Новая ученица, занявшая место Чхве Бомгю. Хёнсо кивнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Меня зовут Кан Союн, я классный руководитель 2-B, — представилась женщина. — Надеюсь, вы осознаёте, какую ответственность несёте, занимая это место. Человек, который сидел здесь до вас, опозорил не только себя, но и весь класс. Я жду, что вы будете умнее. — Да, учитель, — тихо сказала Хёнсо. Кан Союн окинула её взглядом ещё раз и кивнула — один раз, отрывисто, как рубанула. — Выходите к доске. Представьтесь. Хёнсо сделала шаг вперёд, потом ещё один. Ноги не слушались — казалось, они налились свинцом. Она подошла к доске, повернулась лицом к классу и увидела двадцать четыре пары глаз, устремлённых на неё. Даже отшельник за книгами поднял голову — Хёнсо заметила край его лица, бледного, почти прозрачного. — Здравствуйте, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня зовут Ли Хёнсо. Я перевелась сюда из обычной школы... — она запнулась, чувствуя, как эти слова — «из обычной школы» — звучат почти как извинение. Но продолжила: — Я буду стараться не подвести класс. Приятно познакомиться. Класс молчал. Никто не хлопал, никто не улыбался, никто не сказал ни слова. Только Вонхи на первой парте быстро закивала и прошептала одними губами: «Молодец!» Кан Союн выдержала паузу — долгую, тяжёлую — и кивнула. — Садитесь. Второй ряд, третья парта. Там раньше сидел Бомгю. Надеюсь, вы не повторите его судьбу. Хёнсо быстро пошла к указанному месту, чувствуя, как взгляды провожают её до самой парты. Она села, положила руки на стол — ладонями вниз, чтобы никто не увидел, как они дрожат. И только тогда перевела взгляд на соседку справа. Это была девушка, которую Хёнсо сразу узнала. Та самая, из пресс-центра. Чон Соён. Главный редактор школьной газеты. Журналистка, о которой говорил Чонвон — та, кто узнаёт всё раньше всех. У неё были длинные тёмные волосы, небрежно распущенные по плечам — некоторые пряди выбились из общей массы и падали на лицо, когда она наклонялась над блокнотом. Её глаза — острые, цепкие, внимательные — бегали по строчкам с лихорадочной скоростью, пальцы сжимали чёрную гелевую ручку с таким напряжением, будто она боялась, что кто-то вырвет её в любую секунду. В её облике не было ничего от кабинетного затворника — она была похожа на охотника, который выслеживает добычу и не позволит ничему встать между ней и целью. Она сидела, склонившись над блокнотом, и что-то быстро писала — с сильным нажимом, почти продавливая бумагу. Её лицо было сосредоточенным, даже хмурым, брови сведены к переносице, губы плотно сжаты. На столе, рядом с блокнотом, лежал раскрытый планшет с заголовком, который Хёнсо заметила краем глаза: «Школьная газета «Хвамун Таймс». Свежий номер. Эксклюзив». Соён то и дело поднимала глаза на учительницу, проверяя, где та находится, не смотрит ли, не закончила ли объяснять, не пора ли убрать блокнот. Потом снова склонялась и продолжала писать — быстро, нервно, будто каждая секунда была на счету. Она не обращала внимания на Хёнсо — вообще не замечала её, поглощённая своей лихорадочной работой. Хёнсо хотела сказать что-нибудь — «привет» или «можно посмотреть?» или хотя бы улыбнуться, — но вспомнила слова Чонвона: «Никогда не используй мобильное устройство во время урока, не перебивай учителя». И хотя речь шла не о мобильном устройстве, Хёнсо поняла: сейчас не время. Не место. Нельзя отвлекать человека, который так сосредоточен, даже если он пишет что-то, не связанное с уроком. Она отвела взгляд и уставилась на доску, где Кан Союн уже выводила первое уравнение. Урок начался. Голос учительницы заполнил класс — ровный, без интонаций, как у диктора, читающего новости. Она объясняла тему — что-то о логарифмах и их свойствах, — но Хёнсо с трудом понимала, о чём идёт речь. Не потому, что было сложно. А потому, что в голове всё ещё кружились цифры: пятьдесят тысяч очков, сто тридцать тысяч, два миллиона шестьсот тысяч, рейтинг, экзамен, отчисление. Если я провалюсь, — думала она, — стану изгоем. Ходячим позором. Тем, кто заставил класс упасть до ранга С. Она посмотрела на Чонвона. Он сидел в первом ряду, на отдельном месте, чуть сбоку от остальных — как пастух, который следит за стадом. Его лицо было спокойным, бесстрастным. Он что-то писал в планшете — наверное, конспект, но без особого напряжения, будто всё, о чём говорила учительница, он уже знал и даже мог бы объяснить лучше. Хёнсо отвела взгляд. Соён справа от неё всё ещё писала в блокноте, хотя учительница уже десять минут вела урок. Она писала быстро, иногда зачёркивая, иногда подчёркивая, иногда замирая на секунду, чтобы потом продолжить с новой силой. Что она может писать так отчаянно? Хёнсо поймала себя на мысли, что это её не касается. Что у каждого в этой школе есть свои секреты, свои страхи, свои блокноты, которые они заполняют с такой одержимостью. Она здесь новенькая. Она не имеет права совать нос в чужие дела. Она снова уставилась на доску и постаралась сосредоточиться на уроке. Логарифмы. Свойства логарифмов. Формула перехода к новому основанию. Она писала конспект — медленно, аккуратно, стараясь не пропустить ни одной детали. Рядом с ней Соён писала что-то своё, и их руки иногда почти касались на парте, но Хёнсо не поднимала головы. Она не хотела мешать. Она не хотела, чтобы ей мешали. Воздух в классе был плотным, почти вязким, и Хёнсо чувствовала, как пот стекает по спине, хотя было не жарко. Это было напряжение. То самое, о котором говорил Чонвон. Та скорость, к которой надо привыкнуть. Тот ритм, который не прощает ошибок. Она вцепилась в ручку и продолжила писать.

***

Первый урок тянулся бесконечно. Хёнсо писала конспект, стараясь не пропускать ни слова, но голова была тяжёлой, мысли путались. Она то и дело ловила себя на том, что смотрит в одну точку, не видя ни доски, ни формул, ни учительницы. Кан Союн говорила монотонно, но в её голосе не было сонливости — скорее, звенящая пустота, в которую падали слова и тут же рассыпались, не оставляя следа. Хёнсо ловила их, записывала, но они не задерживались в памяти. Логарифмы. Основание. Степень. Функция. Она перечитывала написанное и с ужасом понимала, что не помнит, что это значит. Всё, чему её учили раньше, казалось детским лепетом по сравнению с тем, что требовали здесь. На соседней парте Соён продолжала писать. Она уже заполнила три страницы своего блокнота и перешла на четвёртую. Иногда она замирала, поднимала голову и смотрела на учительницу — не слушая, а оценивая, взвешивая, сравнивая что-то в своём уме. Потом снова склонялась и писала дальше. Хёнсо заметила, что Соён почти не пользуется планшетом. В то время как все остальные ученики — и Рэй, и Джису, и даже Чонвон — делали заметки на экранах, Соён упрямо продолжала писать от руки, и в этом жесте было что-то бунтарское, почти вызывающее. Интересно, что она пишет? — подумала Хёнсо. — Конспект? Или что-то другое? Она отвела взгляд. Не моё дело. Перемена прозвенела неожиданно — резко, пронзительно, заставив Хёнсо вздрогнуть. Кан Союн закончила фразу на полуслове, закрыла планшет и вышла из класса, не попрощавшись, не пожелав хорошего дня. Дверь за ней закрылась с глухим стуком. Класс ожил. Джеюн и Юнхо направились к выходу, о чём-то переговариваясь. Винтер и Ниннин встали из-за парт и, переглянувшись, направились прямо к Хёнсо. Джимин поднялась и, ни на кого не глядя, вышла в коридор — медленно, грациозно, будто шла по подиуму. Хёнсо сидела на месте, не зная, куда деть себя. Её соседка справа не двигалась. Соён продолжала писать, даже когда прозвенел звонок, и, кажется, не замечала ни суеты вокруг, ни того, что урок закончился. Но как только тень Винтер и Ниннин упала на её стол, Соён подняла голову, быстро захлопнула блокнот, сунула его в сумку и, даже не взглянув на Хёнсо, бесшумно выскользнула из класса. — Ну привет, — раздался голос сверху. Хёнсо подняла голову. Перед ней стояли две девушки. Та, что говорила — с коротким каре, цепким, колючим взглядом и лёгкой полуулыбкой, которая не касалась глаз. В её позе было что-то надменное, почти ленивое — она скрестила руки на груди и чуть наклонила голову, рассматривая Хёнсо так, будто та была экспонатом, достойным лишь беглого внимания. Винтер. Вторая стояла чуть позади, положив руку на плечо подруги. Высокая, с длинными чёрными волосами, рассыпанными по плечам, и задумчивым, чуть отстранённым выражением лица. Ниннин. Она не улыбалась и не хмурилась — просто смотрела, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, изучающее. — Ты, наверное, та самая новенькая, — протянула Винтер, спросила она так невозмутимо, будто и вправду не знала ответ заранее. Её голос низкий, с лёгкой хрипотцой — звучал так, будто она делала Хёнсо одолжение, просто заговорив с ней. — Ли Хёнсо, да? — Да, — кивнула Хёнсо, чувствуя, как под этим взглядом хочется съёжиться, но она заставила себя сидеть прямо. — А вы... — Я Ким Минджон, — перебила Винтер, и её губы изогнулись в усмешке. — Но для тебя — Винтер. Так меня все знают. Она кивнула на подругу. — А это Нин и Чжуо. Но ты будешь звать её Ниннин. Мы привыкли к сценическим именам. Настоящие — для семьи и документов. А ты пока не семья. Ниннин молча кивнула, подтверждая слова подруги. Её глаза — тёмные, глубокие — скользнули по лицу Хёнсо, задержались на секунду на её галстуке, который Чонвон поправлял утром, на воротнике формы, на пальцах, всё ещё сжимающих ручку. И в этом взгляде не было надменности Винтер — только холодное, спокойное любопытство. — Приятно познакомиться, — сказала Хёнсо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы обе... я слышала, вы выступаете на концертах. Винтер играет на гитаре, Ниннин поёт. — О, ты уже наслушалась? — бровь Винтер поползла вверх. — Чонвон, наверное, рассказал? Он любит хвастаться нашими достижениями. Как будто мы — его личный актив. В её голосе не было недовольства — скорее, лёгкая насмешка над старостой, которую она могла себе позволить только потому, что знала свою ценность. — Он говорил, что вы — культурная гордость класса, — ответила Хёнсо. Винтер хмыкнула, и в этом звуке послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Ну, хотя бы в этом он не врёт, — сказала она. — Ладно, новенькая. Если понадобится что-то по нашей части — музыка, выступления, культурные мероприятия — обращайся. Мы, конечно, не обещаем, что возьмём тебя под крыло, но хотя бы подскажем, куда идти и кого избегать. Ниннин вдруг шагнула ближе, обойдя Винтер, и оказалась прямо перед Хёнсо. Теперь она стояла так близко, что Хёнсо могла разглядеть крошечную родинку у неё под левым глазом. — Первый день — самый трудный, — тихо сказала Ниннин. Её голос был мягким, почти шёпотом, но в нём чувствовалась странная сила. — Не потому что сложно. А потому что страшно. Страх — плохой советчик. Не слушай его. Хёнсо хотела что-то ответить, но Ниннин уже выпрямилась и, взяв Винтер за руку, потянула её к выходу. — Увидимся, — бросила Винтер через плечо, даже не обернувшись. Они вышли в коридор, и их шаги — лёгкие, почти неслышные — растворились в шуме перемены. Хёнсо смотрела им вслед, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не слушай страх. Что это значит? — Ого, — раздался рядом голос Вонхи. Хёнсо вздрогнула и обернулась. Вонхи стояла у соседней парты, прижимая руки к груди, и смотрела на дверь, за которой скрылись Винтер и Ниннин, с каким-то благоговением. — Они к тебе подошли, — прошептала Вонхи, будто случилось нечто невероятное. — Винтер и Ниннин. Сами. К тебе. Обычно они ни с кем не заговаривают первыми, только если человек им действительно интересен. — Интересен? — переспросила Хёнсо. — Скорее, проверяли. — Это одно и то же, — Вонхи пожала плечами и плюхнулась на место Соён — той не было, она так и не вернулась с начала перемены. — Винтер может быть резкой, но она не злая. Просто... она знает себе цену. И Ниннин тоже, хотя она молчаливая. Но если Ниннин что-то сказала — лучше запомнить. — Она сказала: «Не слушай страх», — тихо произнесла Хёнсо. Вонхи на секунду замерла, а потом её лицо расплылось в широкой улыбке. — О, это очень по-ниннински, — сказала она. — Звучит как пророчество, да? Но на самом деле она просто имеет в виду, что ты справишься. Наверное. Хёнсо посмотрела на дверь, за которой уже никого не было. Справлюсь ли? Она не знала. Но почему-то после разговора с Винтер и Ниннин ей стало чуть легче. Как будто они, даже не предлагая помощи, дали ей что-то — разрешение быть здесь. Не жалкой новенькой, а... кем-то, кто заслуживает внимания. — Слушай, — Вонхи наклонилась ближе, понижая голос, — а что они сказали про обращения? Про настоящие имена? — Винтер сказала, что её зовут Ким Минджон, но называть я должна Винтер. И Ниннин — Нин и Чжуо, но для всех она просто Ниннин. Вонхи кивнула, будто услышала что-то очень важное. — Да, они принципиальные в этом вопросе, — сказала она. — Винтер терпеть не может, когда её называют Минджон. Говорит, что это имя для другой жизни. Для той, которая была до музыки. А Ниннин... Ниннин просто молчит, когда слышит своё настоящее имя. Но ей тоже не нравится. Лучше не рисковать. — Запомню, — сказала Хёнсо. Звонок на второй урок прозвенел, и Вонхи, пискнув «Увидимся на перемене!», убежала на своё место. Хёнсо выдохнула и посмотрела на пустую парту справа. Соён так и не вернулась. Её сумка исчезла, блокнот исчез, даже ручка, которая ещё минуту назад лежала на столе, пропала. Куда она так быстро ушла? В класс вошёл новый учитель — молодой мужчина с улыбкой, которая, казалось, была приклеена на его лицо с помощью суперклея. Он представился для новенькой, раздал материалы и начал урок английского. Хёнсо взяла ручку и приготовилась писать. Но краем глаза всё равно посматривала на пустую парту справа, где ещё несколько минут назад сидела девушка, которая что-то лихорадочно писала в своём блокноте и исчезла, как только к Хёнсо подошли Винтер и Ниннин. Совпадение? Потом разберётся. Сейчас — урок.

***

Конец уроков Хёнсо почувствовала не по звонку — она его просто не услышала. Она поняла это по тому, как класс взорвался шумом: заскрипели стулья, зашуршали сумки, зазвучали голоса. Учитель английского, не договорив фразу, закрыл ноутбук и вышел, даже не попрощавшись. Хёнсо выдохнула. Глубоко, как ныряльщик перед погружением. Голова гудела, глаза слипались, пальцы болели от того, как сильно она сжимала ручку. Она посмотрела на конспект — три страницы убористого почерка, из которых она помнила от силы половину. В обычной школе этого хватило бы на пятёрку. Здесь, она чувствовала, это был только минимум. Она начала медленно собирать вещи, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Ручка — в пенал. Пенал — в рюкзак. Конспект — в папку. Планшет — туда же. Каждое движение давалось с трудом, будто она провела день не за партой, а на стройке. Рядом суетились одноклассники. Джеюн и Юнхо, перебрасываясь шутками, направились к выходу — наверное, на тренировку. Рэй и Джису, собрав вещи с той же сосредоточенной серьёзностью, с какой делали всё, ушли почти бесшумно. Винтер и Ниннин задержались у подоконника, о чём-то тихо переговариваясь, потом тоже скрылись в коридоре. Вонхи подбежала к Хёнсо, вся сияя. — Ты сегодня в библиотеку? — спросила она, уже зная ответ. — Да, — кивнула Хёнсо, застёгивая рюкзак. — Мне нужно много наверстать. — Я буду там после ужина! — Вонхи хлопнула в ладоши. — Может, увидимся! Она убежала, оставив после себя шлейф цветочных духов и звонкий смех. Хёнсо невольно улыбнулась. Вонхи была... странной. Навязчивой, слишком громкой, слишком яркой. Но в ней чувствовалось что-то настоящее. Не как в других — не как в Джимин, которая смотрела сквозь людей, или в Соён, которая смотрела в свой блокнот так, словно мир за его пределами не существовал. Хёнсо поднялась, перекинула рюкзак через плечо и направилась к выходу. Коридоры уже пустели. Кто-то торопился в спортзал, кто-то — в библиотеку, кто-то — в общежитие. Эхо шагов разносилось по кафельному полу, смешиваясь с обрывками разговоров и приглушённым смехом. Она свернула за угол, к лестнице, и тут же почувствовала удар — сильный, резкий, в правое плечо. Рюкзак соскользнул, Хёнсо пошатнулась, едва удержав равновесие. Мимо неё, даже не замедлив шага, прошла девушка. Высокая, гибкая, с длинными тёмными волосами, падающими на плечи мягкими волнами, и аккуратной чёлкой, прикрывающей лоб. Идеальная осанка, идеальная форма, идеальное лицо — кукольное, с большими глазами и пухлыми губами, сложенными в брезгливую гримасу. Хёнсо мельком видела её сегодня в классе — та сидела в третьем ряду, ближе к окну, и всю перемену что-то оживлённо обсуждала с двумя подругами. Хёнсо не знала её имени, но запомнила лицо — слишком красивое, чтобы забыть. И ещё запомнила, как эта девушка смотрела на неё, когда Хёнсо представлялась у доски: с лёгкой брезгливостью, как на надоедливую муху. — С дороги, — бросила Ироха, даже не повернув головы. Хёнсо почувствовала, как внутри закипает что-то горячее, незнакомое. Обида? Злость? Она не знала. Но слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Дорога широкая. Можно было и не толкаться. Ироха замерла. Медленно, очень медленно, будто наслаждаясь каждым мгновением, она повернулась. Её глаза — тёмные, блестящие — сузились, губы растянулись в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. — Что ты сказала? — голос Ирохи был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Я сказала, — Хёнсо выпрямила спину, чувствуя, как дрожат колени, но заставляя себя стоять ровно, — что можно было просто попросить. Или обойти. Я не мешала. — Не мешала? — Ироха сделала шаг вперёд. — Ты стоишь посреди коридора, выродок, и называешь это «не мешала»? — Я шла к выходу. Как и ты. И толкать меня не было никакой необходимости. Голос Хёнсо звучал ровно — гораздо ровнее, чем она себя чувствовала. Внутри всё дрожало, но она не хотела показывать этому кукольному лицу ни капли страха. — Необходимость? — Ироха рассмеялась — коротко, зло, без капли веселья. — Слушай сюда, новенькая. Ты никто. Ты здесь пять минут, а уже строишь из себя невесть что. Я здесь два года. И когда я говорю «с дороги», это значит, что ты убираешься с дороги. Быстро. И без вопросов. — Или что? — спросила Хёнсо, и в её голосе прозвучало что-то, чего она сама от себя не ожидала. Вызов. Ироха посмотрела на неё с таким выражением, будто перед ней вдруг заговорил таракан. — Или ты быстро поймёшь, что такое Хвамун на самом деле, — прошипела она. — И это тебе не твоя вонючая обычная школа, где можно было строить из себя принцессу. Здесь принцесса — я. А ты — мусор, который принесло ветром. И если ты хоть раз ещё откроешь рот... — Ироха! Сзади послышался стук каблуков. К Ирохе подбежали две девушки — одна с короткими рыжими волосами, другая с длинными, выкрашенными в пепельный блонд. Шин Юна и Ким Гаыль. Хёнсо видела их мельком — они всегда были рядом с Ирохой, на уроках сидели позади неё, на переменах крутились вокруг, поддакивая, смеясь, ловя каждое слово. — Что здесь происходит? — спросила Юна, бросая на Хёнсо презрительный взгляд. — Эта, — Ироха кивнула в сторону Хёнсо, — посмела толкнуть меня. — Что? — Хёнсо не поверила своим ушам. — Я тебя не толкала. Это ты меня толкнула. — О, слышите? — Гаыль хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — Она ещё и врёт. — У нас в школе за такое наказывают, — добавила Юна, скрещивая руки на груди. — Новенькая, а уже нарушает правила. Ироха, ты бы пожаловалась старосте. — Пожалуюсь, — Ироха усмехнулась. — Обязательно. Но сначала... Она сделала шаг к Хёнсо, и та инстинктивно отступила на шаг назад, упершись спиной в стену. Ироха нависла над ней — высокая, сильная, пахнущая дорогими духами. — Ты пожалеешь, что вообще сюда перевелась, — тихо сказала она. — Я сделаю так, что каждый твой день здесь будет адом. Каждую перемену. Каждый урок. Каждую минуту. Ты будешь молить, чтобы тебя отчислили, но я не позволю. Потому что хочу смотреть, как ты ломаешься. Медленно. По кусочкам. Она улыбнулась — широко, красиво, как с обложки журнала, — и в этой улыбке было столько злобы, что у Хёнсо застыла кровь. — Что вы устроили? Голос раздался из-за спин девушек — спокойный, ровный, но в нём чувствовалась сталь, которая не предвещала ничего хорошего. Чонвон. Он подошёл, держа в руке тонкую книгу в твёрдом переплёте — правила школы, наверное. Его лицо было бесстрастным, но глаза — тёмные, острые — скользнули по лицам девушек, задержались на сжатых кулаках Юны, на хихикающей Гаыль, на лице Ирохи, всё ещё искажённом злобной улыбкой. — Ничего, — Ироха отступила от Хёнсо, и её голос мгновенно стал сладким, почти мурлыкающим. — Мы просто знакомились с новенькой. Правда, Хёнсо-сси? Она посмотрела на Хёнсо, и в её взгляде было предупреждение. Скажешь что-то не то — пожалеешь. Хёнсо молчала. Не потому, что боялась. А потому, что поняла: сейчас любое её слово будет использовано против неё. Ироха — королева. Юна и Гаыль — её придворные. А Чонвон... Чонвон, наверное, уже всё понял. По лицам. По позам. По тому, как Хёнсо прижималась к стене, а Ироха нависала над ней. — Знакомились, — повторил Чонвон, и в его голосе не было вопроса. Только холодная констатация. — Ироха, тебе не кажется, что ты слишком громко знакомишься? — Я просто эмоциональная, — Ироха пожала плечами, и в этом жесте было столько наигранной невинности, что Хёнсо захотелось закричать. — Ты же знаешь, Чонвон-сси. Черлидеры — мы такие. Страстные. — Угу, — Чонвон не выглядел убеждённым. — Юна, Гаыль, идите в общежитие. Уже поздно. Ироха, тебе тоже пора. — А как же новенькая? — Ироха стрельнула глазами в Хёнсо. — Ей никто не поможет дойти? Она такая... хрупкая. Вдруг упадёт? — Я провожу, — сказал Чонвон, и в его голосе прозвучало что-то, что не оставляло места для споров. — Идите. Ироха посмотрела на него, потом на Хёнсо, потом снова на Чонвона. Её губы изогнулись в усмешке. — Ладно, — сказала она. — Увидимся завтра, Хёнсо-сси. Жди с нетерпением. Она развернулась — резко, по-военному чётко — и зашагала по коридору, громко стуча каблуками. Юна и Гаыль, бросив на Хёнсо последние презрительные взгляды, потянулись за ней. Коридор опустел. Тишина стала почти осязаемой — густой, тяжёлой, как предгрозовой воздух. Хёнсо стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как дрожат пальцы. Не от страха. От злости. — Ты как? — спросил Чонвон, подходя ближе. — Нормально, — голос Хёнсо прозвучал глухо. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — сказал Чонвон, и в его голосе не было сочувствия. Только констатация факта. — Но это пройдёт. Ироха — не проблема. Проблема — это то, как ты на неё реагируешь. — А я, по-твоему, как отреагировала? — Хёнсо подняла на него глаза. — Я даже не ответила. — Ты посмотрела на неё так, будто хотела ударить, — Чонвон сказал это спокойно, будто речь шла о погоде. — Ироха это заметила. Поэтому она так взбесилась. Она привыкла, что её боятся. А ты не испугалась. Это ей не понравилось. — И что мне теперь делать? — спросила Хёнсо. — Бояться её? Извиниться? — Нет, — Чонвон покачал головой. — Просто держись подальше. Ироха — это Ироха. Она злая, но не глупая. Она не тронет тебя, если ты не будешь лезть на рожон. А если будешь... ну, ты видела. Она умеет делать больно. Не физически, а... по-другому. Хёнсо промолчала. Что тут можно было ответить? Чонвон протянул ей книгу — тёмно-синий переплёт, тиснёные золотые буквы: «Правила внутреннего распорядка Сеульской воспитательной старшей школы Хвамун». — Держи, — сказал он. — Прочитай сегодня. Особенно раздел про дисциплину и про штрафные очки. Там много полезного. Хёнсо взяла книгу, чувствуя, как гладкая обложка холодит пальцы. — Я провожу тебя до общежития, — Чонвон кивнул в сторону выхода. — Идём. Они вышли на улицу. Вечер был прохладным, но не холодным — сентябрьский воздух пах хвоей и мокрой землёй. Небо над академией было тёмно-синим, почти чёрным, и первые звёзды уже зажигались на нём, маленькие, далёкие, равнодушные. Они шли молча. Чонвон — чуть впереди, Хёнсо — чуть позади, держа правила перед собой, как щит. Стук их шагов разносился по пустым дорожкам парка, и эхо возвращалось от стеклянных стен академии, преломлялось, искажалось, превращаясь в тихий, зловещий шёпот. — Твоя комната — на третьем этаже, — сказал Чонвон, когда они подошли к зданию общежития. — 312. Телефон будет лежать на тумбочке. Настройки — стандартные. Если что-то не работает, обращайся к администратору на первом этаже. — Спасибо, — Хёнсо остановилась у входа. Чонвон посмотрел на неё — долго, внимательно, так, будто решал что-то важное. — Ты сильная, — сказал он наконец. — Я это заметил ещё утром. Но силы недостаточно. Нужна ещё осторожность. Ироха — не единственная, кто захочет тебя сломать. Здесь много таких. И каждый захочет сделать это по-своему. — Спасибо за предупреждение, — Хёнсо почувствовала, как в голосе проскальзывает горечь. — Это не предупреждение, — Чонвон покачал головой. — Это совет. Предупреждения — для тех, кто не понимает очевидного. А ты, кажется, понимаешь. Он развернулся и зашагал прочь, не попрощавшись, не пожелав удачи. Хёнсо смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри смешиваются благодарность и раздражение. Слишком много загадок на один день, — подумала она, толкнула дверь общежития и вошла внутрь. *** Комната 312 оказалась в конце длинного коридора, освещённого мягким, приглушённым светом. Хёнсо приложила ключ-карту к считывателю, дверь щёлкнула, и она шагнула внутрь. Просторно. Гораздо просторнее, чем она ожидала. Стены — светло-бежевые, почти кремовые; пол — тёмный ламинат, блестящий, как зеркало; высокие потолки с точечными светильниками, которые загорелись автоматически, едва она переступила порог. Кровать стояла у дальней стены — широкая, с идеально белым постельным бельём и множеством подушек, разложенных с почти болезненной аккуратностью. Рядом — тумбочка из светлого дерева, на которой лежал телефон. Тонкий, чёрный, с мерцающим индикатором, оповещающим, что устройство готово к работе. Справа от входа Хёнсо заметила дверь. Она открыла её и замерла: личная уборная. Кафель белый с тёмно-серыми прожилками, раковина из искусственного камня, душевая кабинка с прозрачными стёклами и хромированными поручнями. На полочке — пушистые полотенца, сложенные стопкой, и даже халат, тёмно-синий, с вышитым гербом академии. Она вернулась в комнату и огляделась. В углу — большой платяной шкаф, почти во всю стену, с зеркальными дверцами, в которых отражалась сама Хёнсо — уставшая, бледная, с растрёпанными волосами и кругами под глазами. На тумбочке, рядом с телефоном, стоял фен — новый, дорогой, из тех, что стоят в хороших отелях. Хёнсо провела пальцами по его гладкой поверхности и почувствовала, как внутри отпускает что-то, о чём она даже не знала, что зажимала. Здесь не просто можно жить, — подумала она. Это не комната в общежитии. Это номер в пятизвёздочном отеле. Она села на кровать, пружины мягко прогнулись под её весом. Телефон мигнул снова — белый свет, ровный, приглашающий. Хёнсо взяла его. Экран загорелся, запросил отпечаток пальца. Она приложила большой палец, и интерфейс ожил. Меню было простым: контакты (только школьная администрация и список одноклассников), карта очков, расписание, карта кампуса, библиотека материалов. Ни социальных сетей, ни игр, ни мессенджеров, кроме внутреннего школьного чата. Хёнсо открыла раздел «Очки» и увидела цифру: 50 000. Один миллион вон. За месяц. Она снова закрыла глаза и откинулась на подушки, чувствуя, как усталость разливается по телу, тяжелая, тягучая, как патока. Один день, — подумала она. — Всего один день. А кажется, что прошла вечность. Она полежала так несколько минут — не двигаясь, почти не дыша, просто слушая тишину. Где-то за стеной кто-то ходил, слышались приглушённые голоса, смех. Жизнь в общежитии кипела, но здесь, в комнате 312, было тихо и спокойно, как в склепе. Потом она открыла глаза и села. Есть хотелось. За весь день она почти ничего не ела — утром не успела, в школе не решилась взять что-то в автомате, потому что не знала, как это работает. Теперь же живот урчал так громко, что, наверное, было слышно даже за стеной. Хёнсо встала, поправила форму, взяла телефон и вышла из комнаты.

***

Кампус ночью выглядел иначе. Стеклянные стены академии, днём отражавшие небо и облака, теперь превратились в чёрные зеркала, в которых мутно отражались луна и редкие фонари, расставленные вдоль дорожек. Воздух стал прохладнее, почти студёным, и пах теперь не хвоей, а сыростью и чем-то ещё, неуловимым — озоновой свежестью, как перед грозой. Хёнсо шла по дорожке, ведущей к школьному кафе — она видела его на карте кампуса, недалеко от общежития, почти в центре парка. Вокруг было пусто и тихо, только где-то далеко ухал филин да ветер шелестел листвой, сбрасывая с деревьев первые жёлтые листья. Она почти дошла до кафе, как вдруг услышала голоса. Не голоса — голос. Женский. И он был злым. Не просто недовольным — злым, с той особенной, клокочущей злобой, которая не оставляет сомнений: человек на грани. — Ты меня не услышала, сука? Хёнсо замерла, вжавшись в тень ближайшего дерева. Голос доносился из-за поворота дорожки, с небольшой площадки, где стояла скамейка и росли низкие кусты можжевельника. — Я говорю, гони мне бабки, пока я не сделала так, чтобы тебе было стыдно банально из комнаты выйти. Или мне стоит прямо сейчас... Хёнсо узнала этот голос. Слишком хорошо узнала. Ироха. Черлидерша стояла спиной к ней, одной рукой прижимая телефон к уху, другой нервно жестикулируя. Её форма была расстёгнута на верхнюю пуговицу, волосы растрепаны — видимо, она выбежала из общежития, даже не приведя себя в порядок. — ...или мне стоит прямо сейчас всё рассказать? — продолжила Ироха, и в её голосе послышались угрожающие нотки. — Ты думаешь, я шучу?  Хёнсо стояла не дыша, понимая, что надо уйти, что это не её разговор, что она не должна этого слышать, — но ноги не слушались, приросли к земле, как влитые. — ...Это моё последнее тебе предупреждение, я жду до конца сегодняшнего дня эти чёртовы очки на своём личном счету, — Ироха говорила быстрее, злее, почти выплёвывая слова. — И если этой суммы не окажется, пеняй на себя. Я не шучу. Я никогда не шучу. Она замолчала, слушая собеседника. Потом коротко бросила: — Вот и хорошо. И нажала отбой. Повисла тишина. Хёнсо замерла, надеясь, что Ироха уйдёт, не заметив её. Но черлидерша не уходила. Она стояла, сжимая телефон в руке, и, кажется, смотрела прямо на дерево, за которым пряталась Хёнсо. — Выходи, — сказала Ироха, и в её голосе не было вопроса. Хёнсо сделала шаг вперёд, выходя из тени. Луна светила ярко — полный диск, холодный, равнодушный, высвечивал каждую деталь: искажённое лицо Ирохи, её расширенные зрачки, побелевшие костяшки пальцев, сжимающих телефон. — Ты следишь за мной, сучий выродок? — прошипела Ироха, и её голос был таким низким и злым, что Хёнсо невольно сделала шаг назад. — Я шла в кафе, — сказала Хёнсо, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я не следила. Я просто услышала... — Ты ничего не слышала, — перебила Ироха, делая шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Её каблуки громко стучали по асфальту, и каждый удар отдавался в висках Хёнсо. — Я ничего не слышала, — повторила Хёнсо, надеясь, что это остановит Ироху. Но не остановило. Ироха подошла вплотную и схватила Хёнсо за воротник формы. Пальцы — сильные, цепкие — сжались так, что ткань затрещала, и Хёнсо почувствовала, как её приподняли на несколько сантиметров, почти оторвав от земли. — Только попробуй проболтаться о том, что услышала, блядь, — прошипела Ироха, и её лицо было так близко, что Хёнсо видела каждую пору на её идеальной коже, каждую трещинку на губах, каждый блик в её чёрных, бешеных глазах. — Я клянусь, ты надолго здесь не задержишься. И когда тебя отсюда выметут, я сделаю всё, чтобы ты до конца жизни ходила и оглядывалась. Уж поверь, я об этом позабочусь. — На кой черт ты мне сдалась? — выдохнула Хёнсо, чувствуя, как воротник врезается в шею. Это было не то, что стоило говорить. Она поняла это сразу, едва слова слетели с языка. Но остановить себя уже не могла. Ироха посмотрела на неё секунду — короткую, страшную секунду, — а потом её рука взлетела в воздух. Звонкая пощёчина обожгла щёку. Хёнсо не успела даже вскрикнуть — боль пришла позже, через мгновение, растекаясь по лицу горячей, пульсирующей волной. Глаза защипало, но она не заплакала. Не позволила себе. — Я тебя предупредила, выродок, — сказала Ироха, и в её голосе не было ни капли раскаяния. Только холодная, расчётливая злоба. Она оттолкнула Хёнсо с такой силой, что та потеряла равновесие. Ноги не удержали — она упала на колени, а потом на бок, больно проехавшись локтем и бедром по шершавому асфальту. Форма зашуршала, где-то порвалась — Хёнсо услышала треск ткани. Ироха стояла над ней, возвышаясь, как статуя — красивая, неприступная, страшная. — Запомни это чувство, — сказала она. — Запомни, как лежишь в пыли, а я стою над тобой. Потому что это будет повторяться. Каждый раз, когда ты посмотришь на меня не так. Каждый раз, когда я решу, что ты заслужила напоминание о том, кто здесь главная. Она развернулась и зашагала прочь, демонстративно громко стуча каблуками по асфальту. Каждый удар отдавался в голове Хёнсо, как выстрел. Хёнсо лежала на холодной земле, чувствуя, как саднит разбитая щека, как горит ободранный локоть, как пульсирует боль в бедре. Небо над ней было огромным, чёрным, усыпанным равнодушными звёздами, которые смотрели на неё свысока и ничего не говорили. Она закрыла глаза. Я не заплачу, — сказала она себе. — Я не заплачу. Я не заплачу. Она не заплакала. Она лежала так, наверное, минуту. Может, две. Может, целую вечность. А потом медленно села, опираясь на уцелевшую руку, и посмотрела в ту сторону, куда ушла Ироха. Дорожка была пуста. Только ветер шелестел листьями да где-то вдалеке ухал филин, словно смеясь над ней. Хёнсо поднялась на ноги. Колени дрожали, форма была разорвана и испачкана в пыли, щека горела огнём. Она достала телефон, посмотрела на экран. Время — 21:47. Очки — 50 000. Расписание на завтра — заполнено до самого вечера. Она убрала телефон в карман, отряхнула форму, насколько это было возможно, и развернулась обратно к общежитию. Есть расхотелось. Аппетит пропал мгновенно, как только пальцы Ирохи сомкнулись на её воротнике. Как только пощёчина обожгла щёку. Как только земля больно ударила в колени и локти. Желудок скрутило, но не от голода — от омерзения. Она шла медленно, чувствуя, как саднит содранная кожа на ладони, как пульсирует щека, как противно хлюпает где-то внутри обида, которую она отказывалась называть своим именем. Фонари на дорожке горели тускло, жёлтым светом, выхватывая из темноты кусты, скамейки, её собственную тень — длинную, сгорбленную, чужую. Она почти дошла до двери общежития, когда увидела его. Чонвон стоял на крыльце, прислонившись плечом к колонне, и смотрел куда-то в ночное небо. В руке он держал планшет, но не пользовался им — просто держал, как опору. В свете фонаря его лицо казалось вырезанным из мрамора — красивое, холодное, безупречное. Он заметил её не сразу. А когда заметил, его брови чуть дрогнули. — Ты быстро, — сказал он. — Кафе не понравилось? — Я не дошла, — ответила Хёнсо, проходя мимо него к двери. Голос прозвучал глухо, и она ненавидела себя за эту глухоту. — Что случилось? — Чонвон отлепился от колонны и сделал шаг к ней. — Ничего. — Хёнсо. Она остановилась, не оборачиваясь. Спина была напряжена, плечи сведены, и она чувствовала, что если сейчас повернётся и посмотрит ему в глаза, то что-то во ней треснет. — Я сказала — ничего, — повторила она тише. — Твоя щека красная, — спокойно заметил он. — И форма порвана. Ты не ходила в кафе. Ты встретила Ироху. Хёнсо промолчала. Чонвон подошёл ближе — не вплотную, оставляя расстояние, но достаточно близко, чтобы его голос звучал отчётливо, без напряжения. — Она тебя ударила, — сказал он. Это был не вопрос. — Это не твоё дело, — Хёнсо наконец повернулась. В её глазах горело что-то — злость, обида, упрямство. — Ты проводил меня. Спасибо. Дальше я сама. — Это моё дело, — Чонвон не повысил голоса, но в его тоне появилась та самая сталь, которую Хёнсо уже слышала сегодня. — Ты — мой одноклассник. Моя ответственность. И если Ироха переходит границы... — Что ты сделаешь? — перебила Хёнсо. — Пожуришь её? Скажешь, чтобы она так не делала? Она плюнет на твои слова и завтра придёт снова. И послезавтра. И через неделю. Потому что она — черлидер, у неё есть свита, а я — никто. Я — мусор, который принесло сюда ветром. Она повторила слова Ирохи, и они обожгли губы, как кислота. Чонвон молчал. Смотрел на неё — долго, внимательно, так, будто видел впервые. — Ты не никто, — сказал он наконец. — И не мусор. Ты — ученица Хвамун. Ты сдала экзамены, которые не сдают «никто». Ты заняла место в классе В, куда не попадают «никто». Ироха злится не потому, что ты слабая. А потому, что чувствует — ты можешь стать сильной. Сильнее её. Хёнсо усмехнулась — горько, с надрывом. — Сильной? Она только что швырнула меня на землю, как тряпичную куклу. — И что ты сделала? — спросил Чонвон. — Ничего. — Вот именно, — он кивнул. — Ты не заплакала. Не побежала жаловаться. Не ударила в ответ, хотя могла бы. Ты поднялась и пошла дальше. Это и есть сила, Хёнсо. Не умение бить. Умение вставать. Она посмотрела на него. В свете фонаря его глаза казались чёрными, бездонными, и в них не было ни жалости, ни насмешки. Только правда. Холодная, спокойная, какая-то нечеловеческая правда. — Завтра будет новый день, — сказал Чонвон. — Прочитай правила. Отдохни. И запомни: ты здесь не случайно. Ироха — это Ироха. Но в Хвамун учится не только она. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Хёнсо стояла на крыльце, сжимая в руке телефон, и чувствовала, как внутри медленно оседает пыль. Боль не ушла. Обида не прошла. Но появилось что-то ещё — маленькое, твёрдое, как камешек, застрявший в ботинке. Ты не никто. Она толкнула дверь и вошла в общежитие.

***

Комната встретила её тишиной. Хёнсо сбросила обувь у порога, повесила рюкзак на спинку стула и подошла к зеркалу. На неё смотрела чужая девушка. Бледная, с красным пятном на щеке, с разорванным воротником формы и грязными коленями. Волосы растрепались, глаза покраснели — но она не плакала. Не позволила себе. Она медленно расстегнула пуговицы, сняла пиджак, потом рубашку. Локоть был содран до крови — не сильно, но болезненно. Бедро горело синяком, который уже начал расплываться лиловым пятном. Она зашла в душевую, включила воду. Тёплая, почти горячая, она потекла по спине, по плечам, по лицу, смывая пыль, пот, остатки сегодняшнего дня. Хёнсо стояла под струями, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает мышцы, как боль уходит в воду, кружится в водовороте и исчезает в сливном отверстии. Она вышла из душа, закуталась в халат — мягкий, махровый, пахнущий чем-то цветочным, — и села на кровать. Телефон лежал на тумбочке, чёрный, гладкий, равнодушный. Хёнсо взяла его, провела пальцем по экрану. Она открыла расписание на завтра. Вторник. Первый урок — математика. Потом английский, физика, корейский, история. Обычный день. Ничего не изменилось. Она отложила телефон, взяла книгу правил, которую дал Чонвон, и открыла на первой странице. «Правила внутреннего распорядка Сеульской воспитательной старшей школы Хвамун». Она читала механически, водя пальцем по строчкам, но слова не задерживались в голове. Глаза слипались, веки тяжелели, голова клонилась к подушке. Она отложила книгу, выключила свет и легла. В темноте потолок казался бесконечным — белым, пустым, как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано. Завтра, — подумала Хёнсо. — Завтра будет новый день. И я буду сильнее. Она закрыла глаза. И провалилась в сон — без сновидений, без звуков, без Ирохи, без пощёчин, без боли. Только пустота. Только тишина. Только обещание, которое она дала себе сегодня ночью, лёжа на холодном асфальте под равнодушными звёздами. Я не сломаюсь. Я не сломаюсь. Я не сломаюсь.

***

Наступило утро. Хёнсо проснулась от беспокойного сна — того липкого, тягучего кошмара, в котором она убегала от кого-то по бесконечному коридору, а стены покрывались трещинами и осыпались, как старая штукатурка. Она не помнила лица преследователя, не помнила, почему бежала, но чувство страха осталось — где-то под рёбрами, холодное, живучее. Она открыла глаза. Потолок был белым, чужим, и Хёнсо потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она. Хвамун. Общежитие. Её комната. Первый настоящий день. Она села на кровати, свесив ноги, и провела рукой по волосам — они рассыпались по плечам мягкими, непослушными прядями, падая на лицо, на спину, на подушку. Она откинула прядь с лица и посмотрела в окно. Сквозь жалюзи пробивался серый, ещё не умытый рассвет — ранний, зябкий. Сентябрьское утро не спешило радовать теплом, и где-то за стенами общежития ветер гонял первые жёлтые листья. Голод напомнил о себе сразу — резко, почти болезненно. Желудок скрутило, и Хёнсо вспомнила, что вчера так и не поела. Ни нормального ужина, ни даже перекуса после той встречи с Ирохой в парке. Ироха. Она отогнала мысль, встала и направилась в ванную. Вода была тёплой, мягкой, и Хёнсо умылась медленно, с каким-то ленивым удовольствием, чувствуя, как сон отступает, уступая место тупой, ничего не значащей бодрости. Она расчесала волосы — долго, терпеливо, распутывая ночные колтуны, — и оставила их свободно падать на спину, как делала всегда. Вчерашняя форма была испорчена — разорванный воротник, грязные колени, содранная ткань на локте. Хёнсо поморщилась при виде неё, бросила в корзину для белья и открыла шкаф. Четыре комплекта новой формы висели на плечиках — одинаковые, идеально выглаженные, пахнущие свежим текстилем и чем-то ещё, неуловимым, похожим на лаванду. Чёрные пиджаки, белые рубашки, тёмно-бордовые галстуки, юбки строгого кроя. Хёнсо достала один комплект, оделась медленно, застёгивая каждую пуговицу с каким-то механическим спокойствием. В зеркале отражалась чужая девушка — та же, что вчера, но без синяка на лице, без испачканной формы, без растерянности в глазах. Волосы падали на плечи мягкой волной, обрамляя лицо, и Хёнсо подумала, что в этой форме, с этими волосами, она выглядит почти как настоящая ученица Хвамун. — Сегодня будет новый день, — сказала она своему отражению. — И я буду сильнее. Она взяла телефон, ключ-карту и вышла в коридор. Тишина. Пустота. Коридор был таким длинным, что уходил куда-то в бесконечность, и Хёнсо не могла понять — то ли ещё никто не проснулся, то ли все уже давно ушли. Свет горел ровный, приглушённый, и только её шаги отдавались эхом от стен, напоминая, что она здесь одна. На первом этаже общежития, в небольшой нише, стоял автомат с едой — большой, блестящий, с сенсорным экраном и множеством ячеек. Хёнсо подошла, провела пальцем по стеклу, и экран засветился, предлагая выбор: сэндвичи, салаты, рис с овощами, горячие супы в герметичных контейнерах. Она выбрала сэндвич с курицей и овощами — на вид свежий, аппетитный. Телефон пиликнул, запрашивая подтверждение. Хёнсо приложила его к считывателю, и на экране высветилось: Списано: 85 очков. Баланс: 49 915. Потом она выбрала холодный чай — зелёный. Ещё 60 очков. Ячейка щёлкнула, и вслед за сэндвичем выпал пакетированный напиток, покрытый мелкими капельками конденсата. Телефон снова пиликнул: Списано: 60 очков. Баланс: 49 855. Хёнсо достала еду, сунула сэндвич в карман пиджака, чай взяла в руку и вышла на улицу.

***

Утро было прохладным. Ветер шелестел листвой, сбрасывая с деревьев первые жёлтые монетки, и они кружились в воздухе, падая на дорожки, на скамейки, на плечи редких прохожих. Хёнсо никого не встретила по дороге к парку — только где-то вдалеке мелькнула чья-то тень, но она исчезла раньше, чем Хёнсо успела разглядеть лицо. Она села на скамейку — ту самую, недалеко от входа в школу, с которой открывался вид на главную аллею и стеклянные стены академии. Солнце только начинало подниматься, и его косые лучи скользили по чёрным стёклам, зажигая в них тысячи маленьких огней. Волосы Хёнсо шевелились на ветру, некоторые пряди падали на лицо, и она то и дело убирала их за уши, но они тут же выскальзывали обратно. Она открыла сэндвич. Хлеб был мягким, курица — сочной, овощи — хрустящими. Хёнсо ела медленно, чувствуя, как голод отступает, уступая место спокойной, ровной сытости. Она смотрела на школу, на дорожку, ведущую к главному входу, и думала о предстоящем дне. Математика. Английский. Физика. Корейский. История. Ироха. Снова Ироха. Хёнсо поморщилась, откусила ещё кусок и заставила себя думать о другом. О Чонвоне, который вчера провожал её до общежития. О Вонхи, которая была слишком громкой и навязчивой, но при этом почему-то не раздражала. О Винтер и Ниннин, которые подошли первыми и смотрели на неё так, будто знали что-то, чего не знала она. О Соён, которая сидела справа и всё время что-то писала в своём блокноте, а потом исчезла, как только к Хёнсо подошли музыкантши. Она допила чай — холодный, сладкий, с лёгкой горчинкой жасмина, — выбросила пустую бутылку и упаковку от сэндвича в урну и пошла к школе. И замерла. *** Главный вход был перекрыт. Не просто закрыт — перекрыт. Жёлтая лента с чёрными буквами «POLICE LINE DO NOT CROSS» натянута между колоннами, и за ней, как муравьи в развороченном муравейнике, сновали люди в форме. Полицейские машины — три, нет, четыре — были брошены у входа, как попало, с включёнными мигалками, которые молчали, но, казалось, всё ещё пульсировали красным и синим. Рядом с ними — скорая помощь, белая, с синей полосой, и два человека в зелёных костюмах, которые курили у открытых задних дверей, глядя в сторону школы с каким-то профессиональным равнодушием. У Хёнсо перехватило дыхание. Что произошло? Сердце забилось быстрее — сначала от шока, потом от паники. Она стояла, вцепившись в лямку рюкзака, и не могла пошевелиться. В голове проносились обрывки мыслей, страшных, бессвязных: пожар, нападение, теракт, кто-то пострадал, кто-то умер, кто-то... Она увидела неподалёку учеников. Двоих — парня и девушку, которые стояли в обнимку у ограждения и смотрели на полицейских с таким же ужасом, какой, наверное, был написан на лице Хёнсо. Форма на них была такой же, как у неё, но с другими нашивками — класс А. Хёнсо не знала их, но в эту секунду это не имело значения. Она подошла ближе, чувствуя, как дрожат колени. Волосы упали на лицо, и она отбросила их привычным жестом. — Здравствуйте, — голос прозвучал хрипло, и Хёнсо прочистила горло. — Не подскажете, что происходит? Девушка вздрогнула. Повернулась к Хёнсо с подозрением — быстрым, колючим взглядом, который скользнул по её лицу, по распущенным волосам, по форме, по бейджу, которого у Хёнсо ещё не было. Она крепче сжала ткань пиджака парня, прижалась к нему, и только тогда, когда он обнял её за талию, медленно выдохнула. — Я... я правда не знаю... — голос девушки дрожал, срывался. — Но, вроде как... Она запнулась, не в силах продолжать. Тогда договорил парень — голосом твёрже, хотя в его глазах тоже плескался страх. — Говорят, что в школе нашли тело, — сказал он. — Мы не знаем подробностей. Сами только пришли. Мы из класса 2-А, — он кивнул на свои нашивки. — Наш классный руководитель вышел и предупредил, чтобы все ученики заходили через запасной вход. Здесь сейчас... — он кивнул в сторону перекрытого входа, — не пропустят. Первый этаж полностью перекрыли. Только одну лестницу оставили, как раз около запасного выхода. Он замолчал, сглотнул, и его голос сорвался на крик — не громкий, скорее, надрывный, полный отчаяния: — Мы теперь... по идее должны всем об этом рассказать... Но вот делать нам больше нечего! Девушка сжала его ладонь, и он замолчал, тяжело дыша. — Пожалуйста, идите своей дорогой, — тихо сказала девушка, глядя на Хёнсо с усталой мольбой. — Если вы шли в школу, то мы уже рассказали, как туда попасть. Она отвернулась, прижалась к парню, и они отошли в сторону, отгородившись от Хёнсо невидимой стеной. Хёнсо кивнула — сама себе, потому что на неё уже не смотрели, — и перевела взгляд на главный вход. И тут она увидела её. Чон Соён. Журналистка выходила из школы в сопровождении двух учителей — мужчины и женщины, оба в строгих костюмах, с лицами, на которых застыло выражение казённой озабоченности. Соён шла между ними, но не как арестованная — как охотник, который загнал добычу и теперь наслаждается моментом. В одной руке она держала маленький диктофон — чёрный, блестящий, который она настойчиво протягивала к лицам учителей. В другой — камера, висевшая на ремешке, которую она то и дело подносила к глазам, щёлкая, щёлкая, щёлкая, запечатлевая каждую деталь: полицейские машины, жёлтую ленту, носилки, которые никто не выносил, но которые маячили где-то в глубине холла. На плече висел блокнот — тот самый, в котором она писала на уроках, — а в блокноте, наверное, уже были исписаны новые страницы. Соён что-то говорила — быстро, настойчиво, почти агрессивно. Её губы двигались, учителя качали головами, отстраняясь от диктофона, но она не отставала, шла за ними, наседала, требовала комментарий. «В Хвамун нашли тело» — заголовок вспыхнул в голове Хёнсо сам собой, и от этого у неё перехватило дыхание. Она хотела подойти ближе. Подслушать. Узнать детали — те самые, которые Соён уже успела выяснить, которые, наверное, уже записала в свой блокнот, которые, наверное, уже превратила в заметку для школьной газеты. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И остановилась. Нет, — сказала она себе. — Не сейчас. Не здесь. Ты ничего не узнаешь, если тебя оттеснят, как этих двоих из класса А. Иди в школу. Займи своё место. Узнаешь позже. Она заставила себя развернуться и пойти к запасному входу.

***

Запасной вход находился в западном крыле — узкая дверь из матового стекла, рядом с которой стоял охранник и проверял бейджи. У Хёнсо бейджа не было, но она показала телефон с электронным пропуском, и охранник молча кивнул, пропуская её внутрь. В школе пахло по-другому. Не деревом и полировкой — страхом. Тяжёлым, сладковатым, почти осязаемым запахом, который забивался в лёгкие и мешал дышать. Первый этаж был пуст — все двери закрыты, на некоторых висели листы бумаги с надписью «Доступ запрещён». Где-то вдалеке слышались голоса — глухие, взволнованные. Хёнсо поднялась по лестнице, прошла коридорами и оказалась у двери класса 2-B. Внутри было пусто. Она вошла, села на своё место — второй ряд, третья парта — и положила руки на стол. Пальцы нервно отбивали ритм по деревянной поверхности: тук-тук-тук, тук-тук-тук. Она не могла усидеть на месте, не могла успокоиться, не могла перестать думать о том, что видела у входа. Волосы падали на лицо, и она то и дело откидывала их, но они снова и снова возвращались. Тело. Нашли тело. Чьё? Она ждала. Первой пришла Вонхи — заплаканная, растерянная, без обычной своей сверкающей улыбки. — Ты... ты слышала? — спросила она, садясь на своё место. — Что-то слышала, — осторожно ответила Хёнсо. — Но не знаю подробностей. — Говорят, кто-то умер, — Вонхи всхлипнула. — Я не знаю кто. Но... Она не договорила, закрыла лицо руками и замолчала. Потом потянулись остальные. Рэй и Джису — молчаливые, бледные, с глазами, которые смотрели в одну точку. Джеюн и Юнхо — Джеюн какой-то сломленный, без обычной своей ленивой улыбки, Юнхо — каменный, но ещё более напряжённый, чем всегда. Винтер и Ниннин — Винтер держалась за руку Ниннин, и на её лице застыло выражение, которое Хёнсо не могла прочитать — не страх, не горе, а что-то среднее, более сложное. Джимин вошла последней из тех, кого Хёнсо уже знала. Модель выглядела так же идеально, как и вчера, но в её глазах тоже была тревога — тщательно скрываемая, но от этого не менее острая. Не хватало одной. Ироха. Место Ирохи — в третьем ряду, у окна — пустовало. Хёнсо смотрела на пустую парту, и где-то внутри, в самом тёмном уголке, шевелилось что-то, похожее на... неужели? Беспокойство? Она переживает за Ироху? Ту, которая вчера ударила её, унизила, швырнула на землю? Она отвернулась. Прозвенел звонок. Кан Союн вошла в класс с опозданием — на пять минут, что для неё было неслыханно. Она не была похожа на себя. Обычно собранная, острая, как лезвие, сейчас она выглядела помятой, уставшей, почти старой. Очки сидели криво, пучок растрепался — выбившиеся пряди падали на лицо, и она не поправляла их. Она подошла к учительскому столу, положила на него планшет, но не села. Встала, опираясь руками о столешницу, и долго собиралась с мыслями. Класс замер. Даже Вонхи перестала всхлипывать. — Думаю, уже все знают, что произошло, — голос Кан Союн был глухим, как из-под воды. — А кто не знает... я вас просвещу. Она подняла голову. Её глаза — красные, уставшие — обвели класс, остановились на пустом месте Ирохи, и Хёнсо увидела, как дрогнули её губы. — Сегодня рано утром уборщица позвонила в полицию, — продолжила она. — Пока она убирала туалеты на первом этаже, в одном из них... она обнаружила тело. Класс выдохнул — один долгий, тяжёлый выдох, как перед казнью. — Не просто тело, — Кан Союн сделала паузу, подбирая слова. — Изуродованное до неузнаваемости. Тишина стала такой плотной, что Хёнсо слышала, как тикают часы на стене. — Тело... — учительница сглотнула, — Хокадзоно Ирохи. Вашей одноклассницы. Класс взорвался. Гаыль и Юна — те самые, свита Ирохи — вскрикнули одновременно, пронзительно, как сирены. Гаыль закрыла лицо руками, Юна отвернулась к стене, и её плечи затряслись. Рыженькая и пепельная блондинка, которые вчера хихикали над Хёнсо, сейчас рыдали в голос. — В каком смысле? — голос Джеюна прозвучал глухо, с надрывом. — Как...? — Изуродованное? — Винтер вскочила с места, её голос граничил с истерикой. — Её убили? — Верно, — Кан Союн посмотрела на неё — устало, тяжело. — Убили. Ниннин взяла Винтер за руку и потянула вниз, заставляя сесть. Та села, но продолжала дрожать, и Ниннин обняла её за плечи, что-то шепча на ухо. Вонхи вскрикнула — тихо, почти беззвучно, и Хёнсо увидела, как по её щекам текут слёзы. — Какой ужас... — прошептала Вонхи. — Как такое возможно... Ироха! Хёнсо сидела, не двигаясь. Она смотрела на пустое место в третьем ряду и не могла поверить. Вчера Ироха стояла над ней, сжимала воротник её формы, называла выродком, угрожала, била. А сегодня её нет. Она перевела взгляд на Соён. Журналистка сидела справа, вцепившись в планшет. Её пальцы летали по экрану с нечеловеческой скоростью — она делала записи, заметки, наброски. Её лицо было бледным, но не испуганным — сосредоточенным, почти спокойным. Она выглядела так, будто уже знала. Будто уже всё записала. Будто ждала этого момента. Хёнсо вспомнила, как сегодня утром видела Соён у главного входа — с диктофоном, камерой, блокнотом. Она уже была там. Она уже знала. Она уже работала над статьёй. Она писала её, пока мы сидели здесь и ничего не понимали, — подумала Хёнсо. И внутри неё, где-то глубоко, под слоем шока и страха, зажглась маленькая искра. Не жалость. Не сочувствие. Любопытство. Острое, почти болезненное, как зубная боль. Кто убил Ироху? Почему?

***

Кан Союн, объявив о страшной смерти, не дала классу ни секунды на то, чтобы переварить новость. Её голос — сухой, механический, как у диктора, зачитывающего сводку погоды, — отрезал: — Несмотря на произошедшее, занятия сегодня состоятся по расписанию. Академия Хвамун не отменяет уроки. Учитесь справляться с обстоятельствами. В классе поднялся ропот. Кто-то возмущённо выдохнул, кто-то всхлипнул громче, Винтер хотела что-то сказать, но Кан Союн подняла руку — один жест, властный, не терпящий возражений, — и тишина вернулась. Тяжёлая, давящая, почти осязаемая. — Откройте учебники на странице сорок семь, — сказала учительница. — Тема сегодняшнего урока — дифференциальные уравнения второго порядка. Хёнсо не верила своим ушам. Ироха мертва. Её тело лежит где-то внизу, в туалете первого этажа, изуродованное, холодное, никому не нужное. А они будут сидеть здесь и решать уравнения? Считать производные? Строить графики? Она посмотрела на Соён. Журналистка уже уткнулась в планшет, делая заметки — на этот раз, кажется, не по теме урока. Её пальцы летали по экрану с такой скоростью, будто каждая секунда была на счету. Она не подняла головы, когда Кан Союн начала объяснять материал. Не слушала. Или слушала краем уха, но мысли её были далеко — там, внизу, где полицейские в синих куртках ходили по плиткам, на которых ещё не высохла кровь. Урок тянулся бесконечно. Каждая минута казалась часом. Хёнсо смотрела на доску, видела формулы, но не понимала их. Голова была занята другим — лицом Ирохи, искажённым злобой вчера вечером, её длинными волосами, развевающимися на ветру, её голосом, полным ненависти и презрения. «Ты пожалеешь, что вообще сюда перевелась». Ироха была права. Хёнсо уже жалела. Но не о том, о чём говорила черлидерша. Она жалела, что не спросила её тогда, в парке: с кем она говорила по телефону? Кого шантажировала? Кто так разозлил её, что она готова была кричать на всю улицу, не боясь, что кто-то услышит? Ироха была убита. И Хёнсо, сама того не желая, оказалась последней, кто слышал её голос живым. Последней, кого она ударила. Последней, кого назвала выродком. Это ничего не значит, — сказала она себе. — Это просто совпадение. Я здесь ни при чём. Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания, зажглась маленькая, острая искра. Любопытство. Жажда узнать. Понять. Разгадать. Когда прозвенел звонок, Хёнсо выдохнула так, будто её отпустили после долгой пытки. Класс зашевелился, но не так, как вчера. Не было смеха, не было шуток, не было привычного шума. Все двигались медленно, будто в воде. Голоса были приглушёнными, лица — бледными, глаза — пустыми. Гаыль и Юна сидели на своих местах, не поднимаясь, и смотрели в одну точку. Винтер и Ниннин не пошли к подоконнику — остались за партами, и Винтер держала Ниннин за руку так крепко, что побелели костяшки. Вонхи не подбежала к Хёнсо. Она сидела, положив голову на сложенные руки, и её плечи время от времени вздрагивали. Хёнсо повернулась к Соён. Журналистка уже собиралась уходить — быстро, как вчера, складывая планшет в сумку, застёгивая молнию, накидывая ремень на плечо. — Эй, — окликнула её Хёнсо. Голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я могу тебя отвлечь? Соён замерла. Медленно, очень медленно, она подняла голову. Её глаза — острые, цепкие, как у хищной птицы — вонзились в лицо Хёнсо. В них не было любопытства. Не было удивления. Только холодный, профессиональный расчёт. — Зачем? — спросила Соён, и в её голосе не было враждебности — только ледяная прямота. Хёнсо сглотнула. Ком в горле мешал говорить, но она заставила себя: — Думаю, тебе известны детали убийства больше, чем всем остальным ученикам академии. Соён не отвечала. Смотрела — долго, внимательно, так, будто видела Хёнсо впервые. Потом уголок её губ дёрнулся вверх. Не улыбка — усмешка. Холодная, оценивающая. — Ты хочешь увидеть место преступления? — спросила она. — Оно будет красноречивее любого моего описания. Она хмыкнула — коротко, беззвучно — и уже отвернулась, собираясь уйти, как Хёнсо, неожиданно для самой себя, выпалила: — Хочу. Соён резко обернулась. Её глаза расширились — впервые за всё время разговора в них мелькнуло что-то живое, настоящее. Удивление. Даже, кажется, уважение. — Ну, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — азарт, смешанный с одобрением, — тогда идём. Она схватила Хёнсо за руку — крепко, железной хваткой, не терпящей возражений. Пальцы впились в запястье, и Хёнсо почувствовала, что не сможет вырваться, даже если захочет. — Что ты... — начала она, но Соён уже тащила её к выходу из класса. Они пронеслись мимо Вонхи, которая подняла голову и с недоумением посмотрела им вслед. Мимо Джеюн, который что-то говорил Юнхо, но замолк на полуслове, увидев их. Мимо Винтер и Ниннин, которые синхронно повернули головы, провожая их взглядами. Дверь класса захлопнулась за ними, оставив позади шёпот и недоумение. Соён тащила Хёнсо по коридору быстрыми, решительными шагами. Длинные тёмные волосы Хёнсо развевались за спиной, падали на лицо, и она то и дело откидывала их, но они снова и снова возвращались. — Куда мы? — спросила Хёнсо, едва поспевая за журналисткой. — Вниз, — коротко ответила та, не оборачиваясь. — К месту. Они свернули к лестнице, и Хёнсо увидела, что Соён ведёт её не к главной — той, которой пользовались ученики, — а к узкой, служебной, спрятанной за неприметной дверью в конце коридора. — Но ведь... — Хёнсо запнулась, когда они начали спускаться. — Все двери на лестничных площадках перекрыты. Я видела, когда заходила в школу. — Все, — согласилась Соён, даже не обернувшись. — Но не эта. Они спустились на один пролёт, потом на второй. На площадке между вторым и первым этажом Соён остановилась, резко развернулась и посмотрела Хёнсо прямо в глаза. — А теперь слушай меня, — сказала она, и в её голосе не было ни капли прежней насмешливости. Только холодная, деловая собранность. — Ты хотела увидеть место преступления — увидишь. Но на моих условиях. Она расстегнула сумку, достала небольшую камеру — чёрную, профессиональную, с большим объективом — и сунула её в руки Хёнсо. Та едва не выронила устройство — оно оказалось тяжелее, чем ожидалось. — Ты идёшь в туалет, — сказала Соён, включая на камере запись. Экран засветился, и Хёнсо увидела в нём своё отражение — бледное, растерянное, с растрёпанными волосами и перепуганными глазами. — И снимаешь место преступления на видео. Со всех ракурсов. Не брезгуешь. Без «не могу» и без жалких выкриков. — Но... — попыталась возразить Хёнсо. — Никаких «но», — отрезала Соён. Её голос был твёрдым, как сталь. — Пока ты снимаешь, я отвлекаю полицейских. Они знают меня в лицо, и если увидят с камерой — вышвырнут в ту же секунду. А тебя не знают. Ты обычная ученица, которая случайно забрела не туда. — А если меня поймают? — Хёнсо почувствовала, как сердце ухнуло вниз. — Не поймают, — Соён усмехнулась. — Потому что ты будешь быстрой. И потому что я буду очень громкой. Она развернулась и толкнула дверь на первый этаж. — Поняла? — бросила она через плечо. Хёнсо сжала камеру в руках. Пальцы дрожали, но она кивнула — сама себе, потому что Соён уже не смотрела. — Поняла, — сказала она тихо. — Тогда пошли. Соён выскользнула на первый этаж, и Хёнсо — на ватных ногах, с бешено колотящимся сердцем — шагнула за ней. Коридор первого этажа был пуст. Горел только аварийный свет — тусклый, жёлтый, отбрасывающий длинные тени на стены. Везде, куда падал взгляд, висели жёлтые ленты с чёрными буквами «POLICE LINE DO NOT CROSS». Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло пылью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, отчего у Хёнсо закружилась голова. Соён не остановилась. Она быстрым шагом направилась к главному холлу, откуда доносились голоса — полицейские, учителя, кто-то ещё. Хёнсо замешкалась, не зная, идти за ней или оставаться на месте. — Стой здесь, — бросила Соён, не оборачиваясь. — Жди моего сигнала. И она скрылась за поворотом. Хёнсо осталась одна в полумраке. Камера в руках была тяжёлой, почти живой. Она смотрела на неё, на красную кнопку записи, на мерцающий индикатор, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Ты можешь отказаться, — сказал внутренний голос. — Ты можешь развернуться и уйти. Никто не узнает. Никто не осудит. Она сделала шаг назад. И замерла. Но ты не узнаешь, — возразил другой голос, тихий, настойчивый. — Ты не увидишь. Ты не поймёшь. И будешь жалеть об этом всю жизнь. — Шериф Хон! — голос Соён разнёсся по коридору, звонкий, настойчивый, почти истеричный. — Пожалуйста, дайте комментарий! Что происходит в академии? Кто погиб? Будут ли официальные заявления? — Чон Соён! — раздался грубый мужской голос. — Как же ты меня достала! Убирайся отсюда немедленно, здесь запрещено находиться! — Я никуда не уйду, пока не получу материал для статьи! — Соён не сдавалась. Её голос становился громче, требовательнее. — Это моё право как журналиста! Школьная газета имеет право на информацию! — Нет у тебя никакого права! — прогремел шериф. — Это место преступления, поняла? Место преступления! Вали отсюда, пока я тебя не вышвырнул! — Вы не имеете права применять силу к несовершеннолетней! — крикнула Соён, и Хёнсо услышала, как её голос отдаляется — шериф, кажется, тащил её к выходу. — Я буду жаловаться! Я напишу статью о том, как полиция препятствует работе прессы! — Пиши что хочешь! — рявкнул шериф. — Но не здесь! Их голоса стихли — Соён продолжала что-то кричать, но слов было уже не разобрать. Потом хлопнула дверь, и стало тихо. Слишком тихо. Сейчас или никогда, — подумала Хёнсо. Она выскочила из-за угла и быстрым шагом направилась к туалету. Дверь была приоткрыта — полицейские, уводя Соён, забыли её закрыть, — и Хёнсо проскользнула внутрь, стараясь не шуметь. Запах ударил в нос — резкий, металлический, сладковатый. Запах крови. Хёнсо замерла у входа, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она подняла камеру, навела объектив вперёд, но глаза не слушались — не хотели смотреть туда, куда нужно. Снимай, — приказала она себе. — Снимай, чёрт возьми. Она подняла голову. И увидела. В луже собственной крови, уже густой, тёмной, почти чёрной, лежала Ироха. Её длинные волосы разметались по кафельному полу, пропитались кровью, прилипли к щекам, к шее, к разбитой раковине, на которой она, видимо, ударилась лицом. Раковина была разбита. Фарфор треснул, острые осколки торчали в разные стороны, и на них — Хёнсо не могла отвести взгляд — тоже была кровь. Ещё влажная, блестящая, будто рана была нанесена только что, хотя судя по телу, по цвету крови, по неестественной бледности кожи, прошло уже не меньше десяти часов. Лицо Ирохи... Хёнсо прижала свободную руку ко рту, чтобы не закричать. Лица почти не было. Разбитая губа — верхняя ещё держалась, но нижняя была разорвана, висела кровавым лоскутом, обнажая дёсны и сломанные зубы. Челюсть неестественно отвисла — Хёнсо видела, как она болтается, как будто кость, соединяющая её с черепом, сломана. Нос был сломан — смещён в сторону, распух, и из обеих ноздрей засочилась тонкими струйками кровь, которая уже запеклась, превратившись в тёмные корки. Глаза были открыты. Закатаны наверх — белки пожелтели, высохли, потрескались. Хёнсо смотрела в эти мёртвые глаза и не могла поверить: вчера они смотрели на неё с ненавистью, полыхали злобой, обещали боль. Сегодня они были пусты. Ничего. Ни боли, ни злобы, ни обещаний. Ничего. Одежда Ирохи — белая рубашка, тёмно-синяя юбка, чёрный пиджак — была пропитана кровью. На груди, на животе, на рукавах — тёмные, липкие пятна, которые растеклись и засохли, сделав ткань жёсткой, как картон. Руки... Хёнсо перевела взгляд на руки и почувствовала, как к горлу снова подкатывает рвота. Ногти были сломаны. На некоторых пальцах они отсутствовали полностью — вместо ногтевых пластин зияли кровавые впадины, мясо, какая-то розовая, страшная плоть, которую Хёнсо не хотела рассматривать. На трёх пальцах — указательном, среднем и безымянном на левой руке — ногти были сломаны «в мясо». На полу, в луже крови, валялись выдранные клоки волос — тёмные, длинные, с белёсыми кончиками, которые, наверное, были когда-то аккуратно подстрижены. Рядом с ними — несколько зубов. Передних. С корнями, с кровью, с чем-то ещё, что Хёнсо не хотела опознавать. Камера дрожала в её руках. Снимай, — повторила она себе, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но она не плакала. Не могла. Не имела права. — Снимай, идиотка. Ты хотела увидеть — смотри. Ты хотела узнать — узнавай. Она навела объектив, сделала несколько шагов вправо, потом влево, снимая с разных ракурсов. Пол, тело, лицо, раковина, руки, ногти, зубы, волосы. Она снимала всё, механически, отстранённо, будто смотрела не на убитую одноклассницу, а на страшную картину в музее — нечто жуткое, но не настоящее. Потом она опустила камеру. Тошнота накатила с новой силой. Она зажала рот рукой, сдерживая рвотный позыв, и, пятясь, вышла из туалета. В коридоре было пусто. Хёнсо прислонилась к стене, закрыла глаза и глубоко задышала — носом, ртом, носом, ртом. В голове гудело, перед глазами плыли красные пятна. Ты сделала это, — сказал внутренний голос. — Ты сделала. Теперь уходи. Она открыла глаза. И тут же подняла голову вверх. Камера видеонаблюдения. Маленькая, чёрная, в углу коридора, направленная прямо на туалет. Хёнсо похолодела. Её сняли. Её лицо, её фигура, то, как она заходила в туалет и выходила из него, — всё это записалось на плёнку, которую сейчас, наверное, просматривают полицейские. Она вгляделась в объектив. И замерла. Объектив был разбит.