Иней

Один живу я гостем на чужбине, Вдали от милых сердцу моему, Но каждый раз, когда настанет праздник, Мне с новой силой вспомнятся они. Переговоры чужаков стихли. Все вокруг перестало иметь значение. Цветы сливы обратились прахом, а людские жизни стали белыми лепестками. Так тихо.. Будто и не стоял в покинутом похоронном доме гроб с нетленным телом. Будто и не было тех спокойных и тихих дней. Будто вообще ничего не было. Истерзанная душа, впав в столь долгожданное забвение, не захочет возвращаться. Получив освобождение от мирских оков, она предпочтет раствориться в первозданном хаосе и больше никогда не являть себя миру. Шуанхуа чувствовал себя так, словно его душа, разорвавшись на тысячи кусочков, вновь собралась воедино. Это, однако, не принесло долгожданного облегчения. Перекованная душа забилась в конвульсиях внутри клинка, отчаянно отвергая право на жизнь и желая лишь одного — бесконечного забвения. Кровь на руках можно смыть водой, скрыв ее от чужих глаз. Но никакой убийца не в силах сделать следы отнятой жизни невидимыми для самого себя. Рождение любой перекованной души всегда происходит из моря крови. Ян меняется на инь, темень затмевает свет, а добро меняется местами со злом. Но кто в этом мире способен определить, что можно звать добром, а что — злом? Кто этот храбрец, осмелившийся отделить инь от ян? Шуанхуа никогда не брал на себя ответственность судить о подобных вещах. Каждый раз, когда юный дух думал об этом, у него начинала болеть голова. Если мастер Сяо и был воплощением добродетели, то почему небеса обошлись с ним так жестоко? А если его второй хозяин был жестоким демоном, неужели он уже родился таким? Или в начале своего жизненного пути босяк из Куйчжоу тоже имел светлую душу, незапятнанную чужой кровью и собственной ненавистью? В конечном итоге, и подлый демон, и праведный небожитель встретили свой конец одинаково печально. Шуанхуа оставалось лишь мечтать о том же, позволяя своему сознанию ускользать, как легкому весеннему ветерку позволяет двигаться дальше зеленая листва. Ничего больше не имело смысла, все уже случилось. И лишь легкий аромат цветов сливы успокаивал израненную душу. Когда цвела слива, все еще было хорошо. Он словно видел сцены из далекого прошлого: вот мастер Сяо и господин Сун о чем-то переговариваютя, а вот шисюн отчитывает его за очередную сказанную глупость.. Вот мастер, второй хозяин и А-Цин пришли на рынок, а вот Цзай-эр забирает у него излишек темной Ци.. Это все было так давно.. Столь дорогие сердцу воспоминания утекали сквозь пальцы, как родниковая вода из рук умирающего от жажды человека. Он уже не мог напиться вдоволь, но все еще был способен в последний раз смочить пересохшие губы перед собственной гибелью.. Шуанхуа не чувствовал ни боли, ни страха. Сердце его было спокойно, словно озерная гладь в безветренный день. "Если моя душа отправиться на восемнадцатый круг Диюя, так будет даже правильно.." — как-то даже растерянно подумал юный дух. Он не желал просить у Владыки Подземного мира о собственном помиловании, но.. Если бы тот спросил, чего желает дух меча, чье лезвие было залито кровью множества невинных людей — Шуанхуа бы без промедления ответил, что хотел бы для своего мастера безмятежной и счастливой жизни в достатке в следующем перерождении. Мысли и воспоминания путались между собой, создавая в разуме юноши ужасную неразбериху. Образы мест, лица людей, его мечты и сожаления, его радость, злость и скорбь.. Все это будто бы превратилось в один неоднородный комок. А потом.. Все вдруг стихло.                               [*****] Шуанхуа не знал, когда он успел выйти из сосуда и как оказался в этом месте. Кажется.. Господин Сун забрал с собой его сосуд. Но.. Почему же душа не развеялась? Юноша открыл глаза. Перед взором духа клинка предстало.. Ясное закатное небо. Холодное, без единого облачка.. Небо. Шуанхуа вдруг почувствовал, что у него совершенно нет сил разбираться, почему произошло так, что его душа покинула сосуд. Юный дух мог бы вот так смотреть на небо до скончания времен и совершенно бы не пожалел об этом.. Его мастер мертв, его второй хозяин — тоже, а о судьбе своего шиди он ничего не знает — сосуд Цзянцзая явно бросили где-то там, в лесу, как ненужный мусор. От этих мыслей Шуанхуа поморщился. Сюэ Ян не был хорошим человеком, но дух меча признал в нем своего хозяина. Контракт душ — не та вещь, на которую можно закрыть глаза, и морозный клинок не собирался отрицать, что совершенно не желал второму хозяину такой гадкой смерти. Сюэ Ян, все же, был ему в каком-то смысле дорог. Ни то от собственных мыслей, ни то от извечных проблем с меридианами — но Шуанхуа чувствовал неприятный холод. Юноша не хотел шевелиться, но кому понравится чувствовать себя так, словно его кинули в ледяную реку?! Пошевелив кончиками пальцев, дух меча внезапно понял, что почти их не чувствует. Бывший даосский клинок вдруг усмехнулся. Какая же это ирония — морозный дух замерзнет насмерть. Оставалось лишь отдать должное Небесам — те явно не изжили свою фантазию в вопросах наказания! "Вот только кару наслали не на того." От этой мысли на душе у Шуанхуа стало горько, в груди что-то болезненно сжалось. Он не пытался отрицать свои проступки и грехи, но мастер.. Сяо Синчэнь был, поистине, почти что святым человеком. Даже если брать в рассчет карму — не слишком ли жестоко Небеса обошлись с ним?.. Шуанхуа был подле Сяо Синчэня с его пятнадцати лет. Дух меча рос рядом с мастером, перенимал его ценности и идеалы, учился всему у этого доброго и искреннего, но наивного человека.. Уж кому, как ни ему, было знать, что Сяо Синчэнь за человек? Даочжан был готов помочь любому и пожертвовать чем угодно ради своих близких. Во время жизни в уединении, рядом с Баошань Саньжэнь, его хозяин был преисполнен желания увидеть мир, а спустившись с горы — наивно полагал, что может сделать жизни простых людей хоть капельку лучше. И к чему привела эта слепая вера в добро?.. Господин Сун, Чан Пин, Сюэ Ян.. Все эти люди предали Сяо Синчэня, ответив на его доброту черной неблагодарностью. В этом вопросе Шуанхуа отчасти уважал Сюэ Яна — этот человек хотя бы не скрывал свою гнилую натуру. Но.. Если Чан Пина юноша ненавидел жгучей ненавистью, то в отношении Сун Ланя его терзали крайне противоречивые эмоции. Шуанхуа внезапно ощутил сильную усталость. Какой вообще был толк в том, что он сейчас думал обо всем этом?.. Прошлое никогда не вернется, а мертвецы не смогут ожить. Тело мастера Сяо было предано огню, второй хозяин наверняка так и остался гнить без могилы, как и его шиди, а шисюн.. При мысли о Фусюэ у Шуанхуа непроизвольно дернулись пальцы, а в глазах защипало. Дух клинка Даочжана Сун был очередным человеком, воспоминания о котором были отравлены удушающим чувством сожаления. Но вдруг, посреди размышлений, Шуанхуа понял, что.. Что-то явно было не так. "Разве до этого.. Я выдыхал пар?.." Парнишка замешкался, не зная, что и думать. А следующая мысль и вовсе ощущалась, как ушат ледяной воды: "А я.. Вообще когда-нибудь.. Дышал?.." Но, как известно, когда у дома течет крыша, обязательно начнется затяжной дождь. Почти в то же мгновение, что Шуанхуа осознал всю неправильность ситуации, он услышал голос: — Шуанхуа?.. — едва слышимый, слабый мужской голос.. Но от всего одного слова морозному клинку захотелось найти свой сосуд и взять пример с мастера Сяо, а еще лучше — развеяться прямо на месте! Небеса поистине знают толк в издевательствах, раз решили сделать так, чтобы он умер от руки собственного шисюна! "А еще можно вернуть вариант с превращением в ледышку?.." — беспомощно подумал Шуанхуа, слыша, как к нему идут нетвердой, но быстрой походкой. Пальцы сжались, царапая мерзлую землю. В груди все сдавило какой-то невидимой силой и юноше перестало хватать воздуха. Он зажмурился и пару раз приоткрыл и закрыл рот. Представляя, как жалко он выглядит со стороны, Шуанхуа никак не ожидал, что в какой-то момент его, упав на колени, схватят в охапку и сожмут в объятиях, прижимая к собственной груди одновременно крепко и бережно. Дух меча не решался открыть глаза, замерев в той позе, в которой его схватили. Неприятное давление на ребра лишь усилилось. Каждая мышца юного, худощавого тела напряглась, словно у схваченного охотником хищника. Клыки перепуганного зверя были вырваны, как и когти — он только и мог, что, замерев, ждать своей гибели. Но Шуанхуа никак не ожидал, что услышит над своим ухом судорожный выдох. — А-Хуа, ты.. Ответь мне, ладно?.. Ты же.. Ты же жив.. Скажи мне, что ты жив.. Что это не сон и не безумство.. А-Хуа.. Ты такой холодный.. — Фусюэ говорил болезненно хрипло и тихо, а в голосе звучали плохо скрываемые истеричные нотки, будто старший дух был близок к тому, чтобы разрыдаться. Все снова смешалось в одну странную, разрозненную, бесформенную кучу. Фусюэ разве не собирается его убить? Разве не должен он ненавидеть своего шиди, признавшего хозяином врага их мастеров? Не должен ли шисюн проклинать его и желать своему младшему заслуженных страданий? Но откуда тогда это до неправильного трепетное и ласковое "А-Хуа"? Откуда эта сбивчивая, паникующая манера речи? Да и объятия — откровенно не самый распространенный способ сломать ребра своему врагу. Тепло чужого тела действовало на морозного духа успокаивающе. Бледные и худощавые руки неуверенным и неловким движением обхватили спину Фусюэ, имитируя объятия. Шуанхуа вдруг почувствовал на своих щеках что-то неприятно-влажное. Открыв наконец глаза, юноша обнаружил, что, уткнувшись лбом в плечо своего шисюна, намочил ткань чужих одежд слезами. И только сейчас Шуанхуа понял, что все его тело бесконтрольно дрожит. — .. Шисюн..