под осты твин пикс

      Неудачно задев ногой тумбочку, Боря вваливается в прихожую. Шипит матом в пустоту, пошатывается у стенки, елозя по ней спиной в попытке разуться, и проходит в квартиру. Всё сводится до базовых функций, потому что мысли окончательно стали бессвязным потоком, таким же, как многочисленная речь на фоне музыки.       Хэнк стягивает с себя пропитанную потом одежду на пол ванной комнаты, дёргает смеситель, отдавая приоритет холодной воде, и становится под колючие струи. Прижавшись лбом к кафелю, он закрывает глаза и словно падает в очень реалистичный сон, где вместо грубых скомканных касаний, заботливое «тебе нравится? тебе действительно хорошо со мной?». И напротив откровенным отражение его собственного признания.       Изо рта вырывается сбитое дыхание. Да, очень нравится… Не целовать в губы, не смотреть прямо в глаза, а просто брать, насаживать на свой член и забываться под оболочкой чёрствости. Наслаждение почти острым впивается в мышцы, но Боря выворачивает синюю сторону крана на полную мощь, чтобы пробрало до самых костей и лишило способности вспоминать.       Телефон на последнем издыхании гаснет, когда Боря заваливается на кровать в комнате. Несколько минут он бродит рассеянным взглядом по потолку в темноте, слушая пульс в висках и выжидая, когда попустит головокружение. Заснуть получается через долгие два часа ближе к рассвету, но даже под первыми лучами солнца его бьёт мелкой дрожью от удушливого запаха гнили под рыхлой землёй. Окровавленное запястье Ивана в его руке из-под молнии чехла для трупов давит ледяной тяжестью уже позже. В глазах отца селится разочарование, будто Боря лично причастен к этой смерти.       Кис, очнись…       Боря дёргается всем телом, выпадая из кошмара, и садится на кровати. Согнувшись пополам, обхватывает руками колени и трёт лицо в попытке стереть из кратковременной памяти образы мёртвого Кислова и горьковатое послевкусие похмелья. Он поднимается на шатких ногах и быстрым шагом направляется в ванную – сначала выблевать содержимое желудка в унитаз, а после к умывальнику. Вода приводит в чувство относительно, но внешний вид оставляет желать лучшего. Хорошо, что сегодня у него нет лекций в универе.       Вчерашнее бьёт почти пощёчиной, стоит задержать взгляд в зеркале. Он никогда не пересекал грань дозволенности – всегда с позволения, всегда на обоюдном согласии. С вопросом о комфорте и никогда без защиты. А теперь сломался под тупым давлением, похерив контроль над ситуацией. Бесит. Бесит, что хочется извиниться, оправдать это несвойственное ему насилие.       В ящике тумбочки Хэнк нашаривает заветную баночку с таблетками, но она оказывается пустой. За последние дни он забыл обновить запас, и теперь глушить срыв с катушек банально нечем.       — Блять, – со злости пластиковая пустышка летит в стену, а он спустя два глубоких вдоха уходит обратно в комнату.       Телефон оживает только после подключения к зарядке. На главный экран тут же выползает несколько уведомлений из разных чатов, один из которых новый в списке контактов. Боря их все смахивает разом, не читая, и набирает единственного нужного сейчас человека.       — Добрый день, Борь, – через несколько гудков отвечают с той стороны.       — Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, мне рецепт снова нужен. Таблетки закончились, – Хэнк нервно дёргает ногой, сидя на кровати, и щурит глаза от редких солнечных лучей. Безоблачное небо в Питере – аномальное явление.       — Мы разве не обсуждали, что попробуем придержать курс и посмотреть на динамику? Думаю, чтобы не вызвать привыкание, стоит пока обойтись встречами.       — Да, я помню, но… я не уверен, что этого достаточно. Я как будто на эмоциях и…       — Ты принимал по расписанию?       — Да, – быстро отвечает Боря, а потом не может точно определить, когда выпил последнюю таблетку, – нет. То есть, я не помню. Но это всё не важно, понимаете? Мне они нужны, с ними лучше получается забыть…       — Борь, погоди. Это так не работает. Ты же знаешь, память – это не то, что глушится медикаментозно. Иногда психика имеет свойство блокировать что-то в состоянии твоего личного стремления переключаться на противоположные позитивные триггеры. Мы ведь об этом говорили, да?       — Говорили.       — Отлично. В таком случае, снижаемся до безрецептурного, и жду тебя на сеансе в конце недели, хорошо?       — Да, я понял. Спасибо.       Раздражение больше латать нечем, и Хэнк перемещается на кухню. Там по старинке похмельное пиво с холодильника и никотин возвращают к подобию жизни. Упираясь задницей в столешницу, он добирается до сообщений в чатах. Где-то скинули благодарность за организацию вечера, где-то фотки стройной плиткой в ленте. Боря тянет губами с фильтра и зажимает сигарету между пальцев, отпуская дым в открытое окно. На фотках есть он, его коллеги и ещё есть Иван. Странным образом на всех трёх, где Киса запечатлён, его взгляд прикован исключительно к Хэнку. Ещё и палится, придурок.       Впрочем, сообщения Кислова тоже скромностью не блещут. Боря зависает над ними в долгой паузе, потягивает пиво и уже совсем не думает извиняться. С той стороны по-прежнему нездоровый интерес.       хэнк: жаль, что не сможешь       хэнк: тебе бы не помешало как следует подумать над тем, какую хуйню ты вытворяешь

      ***

      Ваню сон отпускает неохотно. Тянет блаженной усталостью в темнеющие провалы беспамятства. Он ворочается долго, до полудня точно, сминая под собой и одеяло, и простынь, пока навязчивый телефонный звонок не выбрасывает на берег унылой реальности.       — Алло, – хрипит Киса в трубку, стирая с лица следы от подушки и утомлённость от избыточного сна.       — Ты что, ещё спишь? – укоризненные нотки скрипят по барабанным перепонкам противнее металла по стеклу.       Ваня отвечать на провокации не собирается, да отец и не ждёт этого – продолжает в выбранной тональности:       — Ты не забыл про сегодняшний ужин? Оденься поприличнее и не напивайся заранее, пожалуйста. Я этого терпеть в своём доме не намерен. Помни, от кого зависит твоё благосостояние и разгульная жизнь. Это уговор, мы друг друга поняли?       Кисе очень сильно хочется не отвечать. Недосказанность ещё можно в будущем обыграть, но чёткое да или нет – отсутствие пространства для манёвра. Такие вот «компромиссы» – теперь единственно возможная реальность их взаимоотношений.       — Я не слышу, – отец явно неумолим и на этот раз настроен решительно.       — Да, мы друг друга поняли.       Динамик затихает. С самой страдальческой физиономией Кислов сжимается на кровати до состояния эмбриона. Вот бы так раствориться во вселенной и не быть. Слиться с постоянно движущимся потоком в бесконечность без права выбора, без шанса на ошибку.       Подумав об этом, Ваня подхватывает телефон и ещё разочек только зевнув, впивается плывущим взглядом в переписку с Хэнком. Улыбка на губы наползает непроизвольно. Хотя Киса бы соврал, если бы сказал, что холодность ответов его не задела. Ещё как да: проехалась по больному осознанием ненужности. И всё же Боря ему написал.       Ваня мечтательно пялится в потолок и минут пять размышляет на тему, не слишком ли пошло было бы ответить: «на твои колени приземлюсь с удовольствием». Но набирает на экране совсем другое – лиричное, глубокое и с откровенным подтекстом.       киса: о, как убийственно мы любим, как в буйной слепости страстей мы то всего вернее губим, что сердцу нашему милей       киса: я не против подумать о своём поведении, если ты тоже уделишь ему внимание       Телефон летит в сторону, а Ваня с самой блаженной миной отправляет себя на хождение по мукам. И так уж сладостны они в мыслях о прошедшем вечере, что даже не раздражают. С каким-то отрешённым удивлением Киса отмечает, как мало ему нужно для счастья – пара грубых сообщений. Контекст не важен, важно от кого они, каким голосом прозвучали в голове и глубоким взглядом сопровождались в мимолётной фантазии.       Вечером, как и обещал, отец присылает за ним машину. Справедливости ради, добраться можно было бы и на такси – Ваня трепыхался больше из вредности. Семейное гнёздышко Кисловых располагается в шести километрах от Питера в так называемом коттеджном посёлке премиум-класса. В детстве Ване там очень нравилось, а теперь он цинично брезгует посещением родового дома. От уюта и тепла там почти ничего и не осталось.       К визиту Ваня готовится основательно. Честно надевает свой лучший выходной костюм и самые красивые запонки. Разве что рубашку меняет на водолазку: нечего посторонним разглядывать «знаки внимания», оставленные на его шее Борей. Киса даже цветы покупает по пути для поддержания торжественности момента под хмурым настроением водителя. Букетик вручает по приезду прямо с порога: четыре траурных розы отцу и одну нежную, ослепительно-белую его новой спутнице. Очаровательно при этом улыбаясь, поясняет:       — Это, если что, не намёк, а концептуальное решение с глубокой идеей, отец, – от делано мягких интонаций в голосе сына Кислов-старший почти кривится, – почтение твоим годам и… опыту, конечно, а также комплемент юному очарованию. Алина, очень приятно познакомиться, Иван.       Девушка лишь немногим старше самого Вани, а на вид и восемнадцати не дашь. Красивая конвенционально. Неброская, но милая, даже с виду ласковая и покладистая. Кису задевает, как неуловимо она похожа на маму в молодости. Неспроста отец к ней так привязался. Настроение портится мгновенно.       За ужином бессмысленные разговоры и вялые попытки Алины вывести Ваню на что-то более развёрнутое, чем короткие «да» и «нет». Даже строгий вид отца ситуацию не исправляет. Киса свою часть сделки выполняет безукоризненно: приехал чистый, вымытый, не бухой, ведёт себя вполне прилично и даже рот поменьше открывает. Если папа рассчитывал на большее участие, стоило пересмотреть ценник.       — Вань, хочешь посмотреть, как мы библиотеку переоборудовали?       Мягкий голос Алины впивается в сознание ощущением надвигающейся катастрофы. Ваня не хочет, но идёт на негнущихся ногах. За дверьми некогда таинственного места, полного неизведанных историй, теперь типичный домашний лаундж: мягкие кресла и треногие торшеры, узорчатый ковролин, небольшой бар у дальней стенки. Бездушная пошлость из тупых интернет-блогов. Тут от библиотеки только встроенные в стены стеллажи с резной окантовкой остались, и те пустые.       — Можно теперь заполнить полки твоими любимыми книгами. Антон рассказывал, что ты очень любишь читать.       Когда-то в детстве Ваня действительно любил читать. Эта страсть в своё время его спасла – укрыла придуманными вселенными от жестокой реальности.       — Да, какая-то часть уж точно поместится. Ты так и хранишь книги в студии или уже нашёл подходящий склад? Мы могли бы уже завтра что-то перевезти, сборники Тютчева и Фета, например. Помню у нас даже были раритетные издания Куприна, – от добродушия в голосе отца подташнивает.       Ваня любил читать, потому что читать любила мама. Это была её библиотека, её сборники, её по крупицам собранные миры – все без исключения про любовь с редкими проблесками хороших финалов.       — Боюсь, для классики тут места нет. Но, так и быть, пожертвую в ваш фонд прогрессивной интеллигенции Набокова. Лолита – нетривиальное чтиво, вам, Алина, очень понравится, – в Ване больше и акцента сдержанности нет, только карикатурное лицемерие.       — Иван! – повышает голос отец.       — Что? У нас был уговор – ты забираешь комнату, я забираю книги. Они мои, понятно? И я не собираюсь отдавать их на растерзание тупым тёлкам, которые между йогой и имитацией оргазма, пока их престарелые папики пихают в них свои престарелые хуи, решили преисполниться культурой и организовать междусобойчик в виде литературного клуба под винище в атмосфере ебаного постмодерна с Пинтереста! – Киса тоже не мельчит на громкость.       — Что ты такое несёшь! – тяжело вздыхает Кислов-старший, пока стоящая рядом с ним Алина съёживается в желании стать невидимой.       — Никто на твои книги и не претендует. Не хочешь – не нужно, я найду чем полки заполнить. Просто Алина думала, что тебе приятно будет!       Ваня звереет. Оборачивается к отцу, заостряется весь до заточенных лезвием скул. Выплёвывает зло:       — Мне будет приятно, если ты меня в покое оставишь и мне больше не придётся знакомиться с твоей очередной..!       Последнее недосказанное слово режет рассекающая воздух чужая ладонь. Резкая пощёчина обжигает кожу, а на губе проступает кровь. Алина коротко вскрикивает. Рука у Антона дрожит, он её прячет за спину, уже сожалея о содеянном. Он и сам бы предпочёл, чтобы всё было так: держать Ваню подальше, просто знать, что он жив и здоров, но не видеть этих злых глаз, не слышать в голосе постоянный упрёк. Собственный сын для Кислова-старшего – ходячее олицетворение вины. Она отпускает, стоит Ване скрыться в шумном Питере. И накрывает несдержанной природной стихией, когда тот вновь появляется на пороге.

      ***

      Домой Киса возвращается доведённым до пика агонии: от обиды, злости, распирающего чувства ненависти и желчи. Погружается в ночную тишину переполненной книгами студии. Они везде – высятся нестройными башнями и не дают дышать.       А может, сжечь их все и пеплом по ветру? Развеять над обожаемым мамой Байкалом. Нет, нет, нельзя, что тогда у него останется? За что цепляться? Чем утешаться в минуты невыносимой боли утраты?       Ваня падает на диван, рассыпая по полу запонки – так тянет поскорее избавиться от ткани, впивающейся в фантомные ожоги. На столике мигает ноут в спящем режиме. Пробуждение бьёт ярким экраном в глаза. Киса щурится, пока перебирает многочисленные папки, скопированные с телефона Бори. Добирается до плейлистов и щёлкает первый попавшийся файл:

      твоё тело – искусство-о

      и мою любовь к тебе не завернуть в слова,

      но я не умею молчать

      так же, как и не пытаюсь сохранить себя

      Лейтмотив трека размаривает, даёт передышку усталому мозгу, массирует нейронные связи глубоко заложенным смыслом и басами. Ване нравится, Ваня тонет в обжигающем дыхании вдоль шеи из воспоминаний и ведёт там пальцами. Чувствует поцелуи под ключицами – там особенно больно. Спускается к ним лаской. Позади его обнимают руки. Он знает чьи, он хочет их больше всего на свете. Сердце замедляет разбушевавшийся ритм. Откатывается на дно желудка оскалившая зубастую пасть паническая атака – что-то они зачастили в последнее время.       Киса уже во второй за сегодня раз удивляется, смотря куда-то перед собой. У него так раньше не было. Все его голубоглазые блондины – самые яркие образы, скорее становившиеся причиной остановки у края, а потом и прыжка в бездну. И ни один из них ещё никогда не тянул его обратно в условный покой и расслабление. Мурашки по коже бегут непроизвольно, и Киса почти мгновенно засыпает.

      ***

      Будни сливаются в однообразную рутину. Субботний сеанс у Алексея Дмитриевича протекает довольно вяло и Борю хватает лишь на осторожные рассуждения о природе внезапно возникшего влечения на фоне выгоды. Впрочем, про Влада вскользь он тоже упоминает – его до сих пор гложет, что в Архипова срикошетило под горячую руку. Но друг уже на следующий день его хлопал по плечу и смотрел так, будто видел насквозь. В груди тогда стало тесно, и Хэнк молчаливо проглотил чужое прощение скромным кивком.       В тренажерный зал он возвращается после перерыва на терапию. Теперь необходимо сливать лишнюю энергию и переживания в мышцы и движение. Беговая дорожка превращается в плацдарм для рефлексии, замыкающейся мыслями об убийстве Артёма. С тех пор отец ему звонил пару раз и сообщил, что они уже прочесали один из дачных кооперативов и опросили всех знакомых с жертвой. Но результаты сталкивались в одной точке – парень уехал отдыхать за город, никому не сказав с кем, и не вернулся.       Переписка с Иваном застыла на последнем сообщении от его же имени. Состояние стабилизировалось до среднего уровня паршивости.       Для Кислова неделя тянется не менее странно хотя бы потому, что его переполняет вдохновение. И даже хуёвый коммерческий проект заслуживает толику внимания: картину удаётся закончить на волне эйфории. Та пузырится по венам чем-то сказочно-окрыляющим. Тупой и ничем необоснованной верой в то, что у них с Хэнком всё обязательно получится. И получится по-другому, не как обычно. С затаённой надеждой Ваня иногда листает их короткий диалог, так и не получив больше ни одного ответа. Плевать. Каким же потрясающим оказывается чувство самовнушения. Тихое молчание их связи – словно плацебо для его отравленного раком организма.       Даже мысли об Артёме почти не терзают – остаются где-то на краю сознания воспалением. Выпав из инфополя, Киса не натыкается на новые подробности по найденному трупу и это незнание щадит. Мысли о Хенкине перетянули на себя все ресурсы.       К пятнице терпения не остаётся и вовсе. Он ему нужен, необходим, обязателен.       После раннего пробуждения, и сначала заехав в любимую кофейню, Ваня уже отирается в арке небольшого жилого двора. Скрип калитки позади и хрипловатый смех с восточным акцентом – привычный антураж Питера. Киса не реагирует, высматривая нужные ему окна. Зато реагируют на него:       — Слышь, пидорок, ты чё тут трёшься? – нагнетает обстановку компания интуристов.       — Чё так вырядился, не поймёшь, девка или пацан? Хули лыбишься, голубок?       Кислов действительно улыбается, но скорее собственным мыслям. В очередной раз поражается, как северная столица неуловимо сочетает утончённость с таким вот быдлом. Одет Ваня вполне прилично и совсем не по-пидорски: узкими джинсами никого не удивить, как и прилегающей к телу водолазкой с накинутым поверх бежевым пальто. Начищенные ботинки тоже вроде бы не признак любителей ебаться в жопу. Разве что его кудри и серёжки провоцируют таких вот одноклеточных.       — Мужики, отъебитесь, а? По-братски, – голос у Кисы с хрипотцой и уж точно не оставляет сомнений о принадлежности к мужскому полу. Но сказанное так провокационно ему без внимания оставить попросту не могут.       С сожалением Ваня разглядывает растекающийся по грязному асфальту кофе. От почти неминуемой потасовки спасает оклик. На Борю Киса смотрит с нескрываемым обожанием: он к ним спешит в ореоле падающего внутрь двора осеннего солнца, такого же редкого, как и улыбка на лице самого Хэнка. За разыгрываемым спектаклем Ваня следит блестящими глазами, скромно сунув руки в карманы.

      ***

      В пятницу днём Хэнк снова в отгуле. Стоит на кухне, разговаривая со своей студенткой, у которой возникли срочные вопросы по стажёрству, и рассматривает внутренний двор за окном. Какая-то компания из трёх мужиков восточной национальности решила докопаться до парня, что застыл у стены арки. Один, что покрепче на вид, наезжает, жестикулирует и одним махом выбивает из чужих рук стаканчики с кофе. Напиток разливается по тротуару грязной лужей, а в лице «жертвы» узнаются знакомые черты.       — Тань, извини, я тебе чуть позже перезвоню. У меня форс-мажор небольшой.       Он сбрасывает звонок и теряется между очередным раздражением, что Кислов его сталкерит теперь у дома, и между желанием прописать троим ублюдкам, решившим, что им можно качать права таким нечестным способом. Порывшись в карманах, он убеждается, что всё на месте, и поспешно выходит из квартиры.       — Господа, у вас какие-то проблемы? – Боря подходит ближе и по очереди осматривает обросших бородой уродов. – Если нет, могу устроить.       — А ты кто такой, а? – тут же вскидывается плечистый.       — Старший следователь уголовного розыска, Борис Константинович Хенкин, – с этими словами он вынимает из кармана соответствующий документ.       Убеждение срабатывает моментально.       — Да ладно тебе, начальник. Давай нормально, да? Мы мимо проходили просто. Извините, – на Ивана всё равно успевают скосить брезгливый взгляд, прежде чем уйти.       — Что ты здесь делаешь? – цедит Хэнк, пока прячет поддельную корочку обратно в пальто.       На свидания он после их последней встречи не рассчитывал. Ему казалось, что редкой переписки будет достаточно. Кислову для того, чтобы узнать его поближе, уже хватило взломанного телефона, так чего ради напрягаться? На секс договориться вроде тоже не проблема.       — Соскучился, – выдаёт Ваня безропотно, – хотел вот угостить своим любимым кофе. Не получилось.       В слова вкладывает всю доступную ему искренность, отпустив погулять загоны про удобную маску похуизма. Киса действительно очень соскучился. Он действительно рад видеть Борю, даже если это и не взаимно.       — Если бы я не знал тебя, не удивился бы нормальному кофе в обед. Но я тебя вроде не приглашал. По крайней мере, не под окна своей квартиры.       Хенкин смотрит на Ивана выжидающе, сжимает челюсть и всё же кивает в сторону улицы. Раз уж тот пришёл, то вряд ли свалит так быстро. Не в дом же его к себе вести.       Машина, которую уже вернули из ремонта, ожидает у обочины и мигает отключением сигнализации, когда они подходят ближе. Поездка до кофейни длится не дольше десяти минут и проходит для Вани как в тумане. Из ощущений только приятное воспоминание об их первом поцелуе.       — Я оплачу. Заказывай, – бросает Боря, устраиваясь за столиком у панорамного вида с веранды. В будний день среди рабочих часов посетителей практически нет. Они с Кисой тут почти тет-а-тет. Выглядит почти нормально… Как будто их связывает всё что угодно, кроме влечения.       Солнце пригревает через стекло и Ваня ластится к этим лучам как самый настоящий кот – улыбается. Такой он смотрится совсем иначе: визуально теплее, расслабленно и немного сонно. Словно нет в нём опасной нотки больной привязанности. Может, тоже на таблетках торчит? Хэнк в это поверит сильнее, чем в осознанное желание любить, как в сопливом кино.       — У тебя фетиш определённый? – спрашивает, как только им приносят заказ. – Привлекает добиваться кого-то, когда не взаимно? Знаешь, есть такая форма мазохизма ещё.       Хэнк вот свою степень теперь знает наизусть. Под пальцами до сих пор вибрацией расходится – лишь бы погружаться снова и снова без возможности вдохнуть.       — Это не допрос, если что. Я просто пытаюсь тебя понять, – продолжает он, изучая внимательные светло-карие глаза напротив, – ты же сам сказал, что хочешь узнать меня поближе. Так вот, считай, что это обоюдно.       Аромат кофе проникает внутрь и вместе с первым глотком прибавляет этому дню немного позитивных баллов. Анализировать поведение Кисы сложно, и знания в психологии здесь трескаются под слоями нескольких выводов сразу. Но поспешных Боря делать не хочет.       — Вообще-то ты первый, кого действительно приходится добиваться, – выдыхает Ваня на изгибающийся пар из высокой кружки, – если это действительно такая особая форма мазохизма… мне не очень нравится. Но сердцу разве прикажешь?       В противовес строгой классике Кислов выбрал карамельный капучино. Сладость дурманит, подстёгивая на откровенности. В конце концов, Хэнк подарил ему такую волшебную неделю, пусть и сам об этом не догадывается. Ваня ответит ему самым ценным – своей честностью. Лица его касается одухотворённо-мечтательная улыбка. Грудь не сковывают тиски, не тянет вытребовать ответной любви. Для этого слишком рано. На самом деле, Ваню пугает этот разговор: за ним скрывается однозначность. Зато приятно тешит самолюбие уже тот факт, что Хэнк тоже хочет узнать его поближе – маленькая, но победа.       В тёмном овале чашки Боря ловит своё отражение, смыкает ладонь вокруг тёплой поверхности, пока ответ Ивана нарастает внутри непрошенным сравнением. Как ни странно – с самим собой. Он ведь тоже первым проявил чувства открыто и позволил окунуть себя в слепое счастье. Но сбившееся однажды с ритма сердце теперь выжимает из себя что-то минорное и безвкусное. За это существование Хэнк держится с холодной рациональностью не без помощи дополнительных стимуляторов. И всё же…       Ему хочется спросить, как много попыток Иван отдал на то, чтобы кому-то понравиться, но прозвучит это, скорее всего, грубо. Или возможно ревниво. Или ему так сильно хочется верить в то, что отстранённость – по-прежнему решение их общей проблемы.       — К слову о допросах, что за корочкой ты там светил у дома? Специфичный метод решать сложные межкультурные вопросы, – долю шутки в интонации Киса сохраняет лишь затем, чтобы Хенкин не понял, каким морозом его окатило, когда тот представился сотрудником уголовного розыска. Из приятной неги тёплого полудня в мелькающие на горизонте снежные бураны. Даже сейчас пальцы дрожат, он ими только покрепче обхватывает чашку.       Хэнк недолго молчит и снова трогает губами горячий напиток, стараясь абстрагироваться от хаотичных неспокойных колебаний в мыслях. В конце концов, он здесь пытается расковырять в чужом настойчивом интересе какую-то суть, а потому цепляется за последующий вопрос и возвращается взглядом к своему визави.       — Зато действенный, – ведёт плечом Боря, облокачиваясь о спинку стула. Удостоверение, конечно, фальшивое и за демонстрацию такого существует отдельная статья. Но пользуется привилегиями власти он редко – Женёк лично умолял в случае чего ментам не сдавать и скинуть всё на покупку в переходе. Журналистские грязные приёмчики Хэнк пообещал использовать во благо общества и вплоть до сегодняшнего дня корочкой светил лишь пару раз в особых случаях.       — Ситуация в целом была спорная, так что я решил смухлевать, – он даже улыбается в ответ, подмечая, как Кислов прячет внимание в собственном напитке. Ещё один секрет стал доступен человеку, которого Боря так отчаянно от себя огораживает, хотя в рамках других откровений всё равно кажется слишком мелочным.       — Что тебе во мне нравится? То, ради чего ты всё это делаешь, – Хэнк замолкает, припоминая последнюю встречу, и снова смотрит прямо на Ивана, – терпишь.       Он хотел бы иначе. Не так резко, не так напрямую, будто у них жалкий час на оплате. Но чем дольше Боря здесь сидит в нормальной атмосфере тихой близости, тем больше коробит. Лучше в клубе, где темно и пьяно на рефлексах до полной отключки. Лучше, когда есть шанс избежать прямого попадания в душу. Но тонкая нить так или иначе ведёт к чувствам.       — Чего ты хочешь от встреч со мной?       Боря отворачивается к окну, ловит нечёткие силуэты их странного свидания и удивляется, насколько стойко Иван держится в своём убеждении быть здесь с ним после вечеринки. Не брезгует, не разливается гневом и обвинениями, не выглядит обиженным. От этого становится некомфортно вдвойне, потому что язык ненависти Хэнк бы понял сейчас гораздо лучше.       Киса действительно странный почти во всех проявлениях своего нетипичного характера и логики. Его портрет Хэнк мысленно вырисовывает, как студенты узоры на тетрадных полях. Небрежные, вынутые из подсознания линии сходятся в карикатуру или неразборчивый текст. Слово «любовь» резко перечёркивается красным – не сдал. А потом ставится знак вопроса.       У Вани череда прямолинейных вопросов вызывает острое желание снова смотреть только в глубокие голубые с отчаянно-противоречивым восторгом – какой же тугодум ему попался, право слово.       — К чему укоры и упрёки? Уж я твой узник, друг жестокий, твой взор меня очаровал, – хрипловато цитирует он Рылеева привычно в те моменты, когда собственной глубины на чуткость не хватает.       — Можешь мне не верить, конечно, но я понятия не имею – это же как искра, вспышка, мгновение. Увидел – и понял, что пропал, – Киса даже как-то смущается, вытаскивая из себя потроха избыточной нежности. Затем торопливо отпивает сладкий напиток.       Хэнку смотреть в карие глаза с каждым словом – равно испытывать стыд перед самим собой.       Иван вскрывает перед Борей что-то похожее на рану. Интонация меняется, голос вибрирует чуть ниже, чем знакомо, зрачки даже под солнечными лучами разливаются желанием, а губы трогает неловкая улыбка. Его настроение раскачивается на плавных и дерзких волнах. Такому проявлению обычно приписывают диагноз. Но несмотря на весь скепсис относительно Кисы, Хэнк верит в его уязвимую искренность.       Он тянет руку вниз, вынимает телефон из кармана пальто и на долю минуты пробегает глазами по стихотворным строчкам – болезненно красивым в своём сочетании.       — У тебя хороший вкус. Думаю, лучшего определения не найти, – выдавливает Боря, кладя телефон перед собой на стол. Он и не подозревал, насколько сильно этот разговор проникнет во всё, что он так трепетно ненавидит.       — Наверное, это нелепо, но я тебе верю, – голос почти подпитывается чужеродным теплом изнутри, – по крайней мере, никто не застрахован, когда речь идёт о всплеске гормонов и прочих химических процессах в организме. Правда, это не значит, что час, проведённый вместе, стоит больше, чем осознанное восприятие человека в длительном времени.       Хэнк старается обернуть это в сухой факт, отсекая лирическое отступление. Так проще признавать банальную потребность телесного контакта. А ещё проще скрывать излишние чувства, которые из него намеренно вытаскивают.       — Я многого в тебе и о тебе не знаю. Но пока то, что знаю, мне нравится безусловно, – упрямо продолжает Ваня, смотрит пристально, тонет и сдаётся, – у тебя потрясающие глаза. Мне кажется, я ради них на что угодно готов пойти. Не говоря уже о таких мелочах, как узнать твой адрес или навязать своё присутствие в твоей жизни.       Кислов безбожно залипает, неотрывно созерцая свою манию. Даже не моргает.       — Ты, наверное, удивишься, но мне, как и другим представителям человеческой породы, совсем не нравится унижаться и гнобить собственное эго, выпрашивая ласку и чувства, – звучало бы почти грустно, если бы не так фанатично, – и всё же, я здесь.       Вздохнув, Киса демонстративно проходится по Боре оценивающим взглядом.       — Если тебе нужна конкретика. То ты хорош собой, отлично сложен, охуенно целуешься и трахаешься, к слову, тоже. Мне ведь понравилось даже тогда. От мыслей о том, каким ты можешь быть взаимным, у меня буквально член встаёт. А ещё ты на редкость совестлив. Тебе же стыдно за то, что ты сделал в уборной бара? Я прав? Прав, это слишком заметно. Добрый, внимательный, смелый, уступчивый – ну просто рыцарь в сияющих доспехах. Мне бы блевануть от пафоса и клише нашего с тобой очевидного тропа от твоей ненависти к моей любви. А я сижу и как сука последняя теку на то, какой ты классный, тёплый и словно с книжных страниц сошёл.       Монолог зубрится кардиограммой ничем не сдерживаемых Ваниных эмоций. Ни грамма фальши, всё как на духу выдал, впитывая такие же быстро сменяющиеся эмоции на лице Хенкина.       Ваня выражается уже далеко не литературно, а Боря по привычке подмечает, как это всё звучит. Неужели его внимание действительно стоит того, чтобы ломать свою гордость? Унижать мнимой надеждой Кису ему совсем не хочется.       — Ты меня идеализируешь, – Хэнка напрягает чужое признание, почти присвоение. Иван считывает его и принимает грубость в холодном оттенке уборной почти что буднично под слоем очевидной обиды.       — Я хотел тебя трахнуть и за это мне не стыдно. – От этих слов почти подташнивает, вызывая вспышку злости на самого себя, – Мне стыдно за то, как я это сделал.       Терять контроль в моменте было до страшного приятно, но Боря не за этим пьёт таблетки, чтобы разрушать терапию всплесками психики, лишь потому, что член продиктовал как действовать со смазливым парнишкой, который его заебал ментально.       — Я не жалею о том, что произошло между нами, если быть честным до конца. Извинения за бестактность тебе погоды тоже не сделают, это чистая формальность, а мы тут вроде не из вежливости сидим, – Хэнк подносит чашку к губам и допивает остаток кофе с горчинкой на дне, испытывая на языке удовлетворительное терпкое послевкусие.       — Ты правда плохо меня знаешь. Будет шанс убедиться в этом ещё раз.       Ваня слышит «шанс» и остальное резко теряет актуальность. Где-то на подкорке только остаётся пометка: в своих измышлениях Киса оказался прав. Манипулировать нравственным Борисом Хенкиным должно быть до смешного просто. Так в чём же подвох?       — Кем бы я был, если бы просил о большем? Но знаешь… исключая банальный секс, я хочу от встреч с тобой… всё? Всё, что ты можешь мне дать. Хочу узнать, что там под ворохом отрицания и нежелания подпускать такого плохого меня к себе поближе.       Губ Вани касается лукавая улыбка. Но стоит ему снова неосторожно посмотреть вперёд, как светлый образ выламывает напускную наигранность:       — Пиздец, какой же ты красивый, – судорожно, почти безумно признаёт Киса.       Боря поднимает ладони вверх в знак сдачи чужому давлению. Ни один метод не работает против человека, который отчаянно чего-то хочет. Люди на многое идут ради денег и любви – это статистика. И как правило, ненависть – такое же равнозначное чувство, чтобы заставить подчиняться.       — У тебя явно кинк на голубые глаза и светлые волосы.       Спонтанно, почти в шутку, говорит Хэнк, потому что комплименты Ивана звучат слишком. Боре уже говорили о том, что он привлекательный. Как друзья, так и чёртов Вадим. Но в контексте это было не так явно подчёркнуто.       — Не обольщайся, моя жизнь может показаться тебе немного скучноватой. Но раз уж мы говорим за соглашение, я хочу лучше понимать, что творится в твоей кудрявой голове.       По крайней мере, Хэнк готов на короткую дистанцию. Возможно, Киса разочаруется во всех этих встречах и поймёт, что они слишком разные для одного цельного мира на двоих. Останется интересным собеседником в памяти, может быть… неплохим, нетипичным другом. Боря цепляется за эту мысль, лишь бы скрыть давящий в груди протест. Друзей обычно не хотят выебать.       — Не вопрос, я перед тобой – открытая книга, – проглотив и похоронив вместе с тремором пальцев осознание, как Хенкин точно попал в цель, Киса карикатурно разводит руки в стороны. Ограждает театральностью ту часть твоего «я», что воет и скулит, пухнет с голоду и требует заслуженную кровавую дань. Подумав секунду, он добавляет:       — Раз уж мы достигли понимания, откровенность за откровенность. Что тебе во мне так не нравится? И почему ты вопреки этому всё равно тут сидишь? Хотя стой, пока не отвечай.       Допив капучино, Ваня поднимается и что-то высматривает в телефоне. Даже не останови он его, Хэнк всё равно не смог бы ответить сходу. Он впервые задумывается над этим чуть глубже, чем поверхностное «меня раздражает твоё поведение и поступки». Но мысль тут же ускользает, стоит её перебить новым предложением.       — Составишь мне компанию? Тут недалеко мой хороший знакомый реализовал один интригующий проект – «Трогательная выставка» называется. Но, обещаю, никаких грустных видео с котиками. Тебе понравится и это ненадолго.       Ваня смотрит так выжидающе и просительно, что, кажется, у Хэнка просто выбора не остаётся.       — Убедил, – он поднимается следом, накидывает пальто и оставляет оплату за двоих подошедшей официантке.       День в самом зачатке, но несмотря на университетские дела, сегодня есть пара лишних часов на проветриться.       Шум улицы вместе с лёгким ветром перекрывает спокойный ритм кофейни. Они идут рядом и возможно со стороны выглядят хорошими знакомыми. Правда вопрос, оставшийся в силе, напоминает об обратном. Их связывают совсем другие отношения, которым Хэнк не может пока дать чёткого определения.       — Вот, теперь рассказывай, что там помимо моей эгоистичной жестокости тебя так смущает?       Киса знает все свои несовершенства. Выпячивает их напоказ, чтобы всему хорошему, что в нём осталось, никто не сумел сделать больно. Хэнку хочется показать вообще всё, отдать доверчиво и пусть мается.       — Твоя чрезмерность, – Боря припоминает, как Влад месяцами ранее что-то такое упоминал, давая оценку его личной трагедии. В алкоголе эти прямые слова тонули с особым изощрением, промывая душу.       — Это осложняет жизнь в некоторой степени.       Хэнку не хочется цитировать друга и озвучивать, что жадными чувствами, странными всплесками агрессии, жертвенностью во имя эфемерной любви обычно грешат книжные или киношные персонажи. Киса перед ним весь живой и яркий с острыми чертами своей неуёмной личности. Сгладить бы их, притормозить бешеную пульсацию и попробовать дотронуться иначе.       — Чрезмерность, значит, – задумчиво тянет Киса, неспешно кивая.       Эта обеденная прогулка совсем не сходится с привычными паттернами жизни Вани Кислова. Но он готов гулять так ежедневно, обсуждая не только свои плохие качества, но и сотни, тысячи других тем. Да что угодно: от глупых сериалов до не менее глупых мировых событий. Ваня мог бы изучить Хенкина вдоль и поперёк лишь благодаря сохранённому образу его телефона – там ведь буквально всё в переписках, фото и музыке, в предложке социальных сетей. Храни господь таргетную рекламу. Но нет, ему хочется вот так из уст в уста, ловя призрачные намёки на улыбку. И знать при этом, что Ваня её заслужил, она ему подарена добровольно.       Под бетонными стенами одного из исторических зданий Хэнк осматривает узкий спуск в подвальное помещение.       — Место специфическое, но ничего подобного ты раньше точно не испытывал, – уверяет Киса, пока они идут по лестнице.       — Нам два билета, две пары латексных перчаток и одну маску, – чеканит уже администратору на входе, причём вполне доброжелательно.       Когда они отходят в сторону, Киса поясняет:       — Маска нужна исключительно для полноты ощущений. Ничего сверх держания за руки я с тобой не сделаю, обещаю, – и в этом он не врёт сейчас даже самому себе, предвкушение замирает на Кисиных щеках небольшими ямочками, – ну как, готов мне довериться?       Доверие – вещь хрупкая, но Иван его уже успел сломать и наспех собрать во что-то хлипкое. Интерес Хэнка подогревается с выданным реквизитом.       — Я попробую, – тихо отвечает он, пока натягивает чёрный латекс на руки и следом накрывает глаза такой же черной маской, у которой нет прорезей. Глаза застилает плотная темнота и только чужая ладонь в его собственной даёт ориентир, куда двигаться в пространстве.       Они входят в большое помещение – Боря это слышит по отзвукам их шагов на стенах. А потом всё замирает в тишине на короткое мгновение. Он чувствует себя неловко, неуютно, будто действительно ослеп и вынужденно отдал контроль над собой сомнительному проводнику. Они останавливаются в центре перед постаментом. Ваня с интересом следит на подрагивающими губами Хэнка, и вот уже хочется нарушить собственное обещание. Просит шёпотом, вставая позади:       — Попробуй сбавить напряжение. Сосредоточься только на ощущениях. Вытяни руку и прикоснись.       Боря мешкает и это понятно, Ваня и сам впервые здесь оказавшись сначала не мог избавиться от скованности. Всё же зрение – невероятно важный орган чувств, пусть и не единственный. Хэнка голос Кисы заземляет, гладким тембром тянется через частицы, и он следует указанию, осторожно протягивая руку вперёд.       На постаменте миниатюрная относительно оригинала, но большая на фоне комнаты копия Кашалота. Кит выполнен с невероятной щепетильностью к деталям вплоть до точной передачи тактильных ощущений. Кислов помнит это чувство: тонкий латекс почти не притупляет ощущения бархатистости и гладкости, холода и влаги. Но смысл не только в этом. Стоит руке коснуться поверхности кита, и начинается настоящая магия технологий: мелкая вибрация по коже перерастает в лёгкий гул, продолжающийся в ушах. Голову заполняют неповторимые звуки утопичной подводной тишины. Нарастающая гортанная вокализация на низких оборотах достигает пика. Звонкие щелчки, отвечающие за эхолокацию, не раздражают. Под водой они приглушаются и кажутся естественными. Комнату медленно заполняет зеленоватый свет, запах морской воды и сырости. Из небольших отверстий задувает холодный воздух.       И именно это буйство восприятия так первозданно теперь ощущает Хэнк.       Пальцы его окутывает прохлада, а потом заполняет собой и лёгкие. Всё тело вдруг становится легче, а перед глазами вместо черноты проступает картинка. Над головой бликуют волнистые разводы, преломляясь в лучах слабого света. Он будто тонет под слоями воды, но ощущается это приятно. Как маленькое тёплое воспоминание из детства, когда приходилось нырять на мелкой глубине, чтобы выудить со дна ракушку.       Касание к чему-то огромному и необъятному делает Борю слишком незначительным в рамках вселенной. Его рассыпанные мечты и чувства – ничто по сравнению с природой и её циклом. Может быть, Киса тоже это пропустил через себя и теперь существует в рамках другого измерения, где «чрезмерно» всё ещё недостаточно.       Морской воздух мелкой зыбью ложится на оголённые участки кожи, Боря ведёт рукой по матовому боку «живого» существа и слушает биение пульса в собственных венах. Иван снимает с него маску, и Хэнк открывает глаза. Зависает под тенью китового живота, рассматривая его вблизи. Объём проделанной работы над шедевром потрясает, но больше то, что Киса действительно обладает хорошим вкусом в искусстве. И дурной характер тут роли не играет.       Ваня, затаив дыхание, наблюдает за тем, как осторожно, почти трепетно Хэнк касается покатого бока морского исполина. И ему до ужаса хочется ощутить и познать – какого это, если Боря коснётся вот так же его. Не грубо в ответ на очередную глупость или провокацию. Не вынужденно, ведомый настойчивостью и ставкой на физическое. А желанно и жадно, как самый настоящий исследователь, нашедший в руинах хрупкую тень тысячелетней истории. И Ваня млеет, растворяется в этом желании, теряя способность дышать. К горлу подступает ком, перекрывает вязкой массой гортань, кислит на корне языка.       «…твоя чрезмерность…» – эхом проносится в голове, пока Киса задумчиво водит языком под губой. Удушье его не смущает, даже подстёгивает нейроны работать лучше. Разве он всегда таким был? Может быть. И что вообще такое эта чрезмерность? Кто провёл черту и имеет право отмерять его, Ванину, степень воплощения во вселенной? Он с ней резонирует каждой клеточкой, бесхитростно и порой наивно ожидая так малого – ответной честности.       — Сама постановка – что-то недостижимое. Конечно, центральный элемент композиции – это кит Кашалот, но и обстановка решает. Точность детализации обескураживает, маленькая копия своего живого аналога. А ещё он сделан из вторсырья. Ну знаешь, вся эта тема с сохранением экологии. Круто, да?       И всё-таки чёртов Исаев гений. Всё в этой комнате – буквально физическое отражение искусства внутри самой природы. В груди у Кисы селится чувство неповторимого, детского восторга. Когда Стас впервые позвал его посмотреть на свой проект, Ваня не тешил себя надеждами. Подумаешь – очередной шлак и танцы с бубном вокруг темы загрязнения окружающей среды. Но ощутив всё это, прочувствовав каждой клеточкой тела, услышав и даже понюхав, понял – насколько совершенным оказалось творческое чётье друга.       — Великолепно, – соглашается Боря на одном выдохе, – я не знал, что у нас есть такая выставка. Спасибо, что показал. Человек, который это сотворил, видимо не с этой планеты.       В Питере много прикольного интерактива. Хэнк отчасти знаком с необычным виденьем авторов тех или иных вещей, но очень нечасто у него перехватывает дыхание от ощущения этого публичного проявления изнутри. Особенно, когда тема пересекается с социальным подтекстом.       — Умеешь же ты удивлять, – признается он, переводит взгляд на Кису и мягко улыбается.       Мир редко оправдывает Ванины ожидания. Но Боря другой. Он честен в том, что ему понравилось. Киса видит это в глазах, теперь обращённых к нему, почти фосфоресцирующих особым светом, как если бы Хэнк действительно только что всплыл из-под тонны воды и вышел в атмосферу. Чувствует в голосе – приглушённом и с поразительно откровенными интонациями. Ваня тянет носом воздух, и тот без проблем теперь ломает плотину навязчивых мыслей в глотке.       — Да, Стас тот ещё марсианин. Есть в нём тяга к масштабности и всему неизученному, а ещё к странным шляпам. Его коллекция головных уборов – тоже своего рода шедевр, – с толикой ревности на чужое восхищение вынужденно признаёт Кислов, а потом разом как-то тушуется.       Ему неожиданно даже для себя вдруг хочется впустить Хэнка в свой маленький закрытый мир, до момента, пока тот снова не погрязнет под защитным слоем похоти, пошлости и эгоизма, приправленных тяжестью совершенных преступлений.       — Ты мне нравишься на уровне всех моих органов чувств – то, как я тебя вижу, как ощущаю кожей, твой запах, как слышу и какой ты на вкус, – будто под травкой размазано и сипло продолжает Ваня своё признание, – можно мне тоже тебе немного понравиться?       Под эхом этих слов в полумраке в груди у Бори словно что-то сдавливает. Просьба обволакивает теплом и несвойственной нежностью. Иван всё ещё теряется в своих иллюзиях, будто представляя его кем-то другим, кем Хэнк никогда не будет. Но шаг навстречу диктует свои условия.       Боря протягивает к нему ладонь и смотрит в глаза, когда дотрагивается до щеки. Через латекс кожа кажется ещё горячее, или потому что в целом температура повысилась и красноватые пятна тому доказательство. Он находит их симпатичными. В Кисе вообще нет того, что Хэнк бы назвал не красивым. Он бы сказал, что Киса попадает в его топ предпочтений по внешности в приложении для знакомств, но смешивать его с давно забытыми личностями совсем не хочется.       Он обходит Ивана и становится позади почти вплотную, но намеренно не превышая границ личного пространства. Ладонью накрывает глаза, оставляя только собственный голос звучать около уха.       — Знаешь, я ведь ни разу не говорил, что ты мне не нравишься, – он помнит первое впечатление от их знакомства и помнит все остальные, что были после. Хэнк избегал его по многим причинам, которые Киса усугублял намеренно или нет. Но в частности проблема касалась самого Бори – отказ снова испытывать зависимость от человека напрочь лишил его эмпатии к такому чувству, как любовь.       Ваня замирает, боясь спугнуть эфемерную близость, подаренную ему моментом. Кровь по венам разливается бурным потоком. Хэнк, словно прочитав его мысли, касается с осторожностью. И под этим касанием Киса даже теряется. Каждый вдох щекочет трахею, пока в голове искрами осыпается забытое чувство той, другой привязанности.       — То, как тебя чувствую я, наверное, трудно выразить, – Боря замолкает на секунды в попытке сформулировать из раздробленных фактов в голове что-то чёткое, – мне нравится твоя непредсказуемость, хотя порой она проявляется с плохой стороны. Нравится, как нестандартно ты умеешь мыслить. У тебя талант в руках, в стиле одежды и подборке одеколона, от которого не хочется бежать к окну. А ещё у тебя действительно соблазнительный голос.       Он помнит его именно таким – глуховатым тембром под шум музыки и струи из-под крана.       — Признаю, я сделал тебе больно. Но не хочу, чтобы кто-то другой сделал эту боль в разы сильнее, – продолжает он, вглядываясь в механического Кашалота, что плавно изгибается в своей искусственной стихии, пока они стоят под зеленоватым светом воды.       Киса не заслуживает того, чтобы его обманули призрачной надеждой на счастье. И Хэнк ему не даёт никаких гарантий. Просто позволяет быть рядом, насколько это возможно. Он говорит проникновенно, его голос растекается по восприятию Вани верой во что-то настоящее. Это было бы похоже на дурман эйфории, если бы в моменте не оказалось настолько ясным. Киса ему нравится несмотря ни на что.       Хорошо, что Боря стоит позади и не видит, как подрагивают Ванины губы. Хорошо, что он не знает, как в безумстве тонет сейчас его разум.       Ещё ни с кем он не был таким напористым и несдержанным, не открывал неприглядные глубины своего естества.       Ещё никто не смотрел в его бездну, так неосторожно подбираясь к краю, но не пугаясь – сдаваясь болезненной тяге почти жертвенно.       Счастье – колкое и пульсирующее, каким оно совсем не должно быть, пускает корни у основания черепа, заставляя Ваню чуть выгнуться в конвульсивном приступе ни то оргазма, ни то самозабвенного восторга.       Боря ломается под гнётом собственной совести и сожаления. Может, потому расстояние между ними так стремительно сократилось до короткого вдоха и откровения. Ну конечно, как Ваня раньше этого не понял, почему был так глуп. С кем угодно другим только его развязности было бы достаточно. С кем угодно, но не с Хэнком. С тем, кто так цинично отрицает концепцию любви, но подсознательно так рьяно отстаивает её догмы.       Полученное знание пьянит.       — Вряд ли кому-то другому по силам сделать мне больнее. Но твоя забота не оставляет мне и шанса, – честно признаётся Ваня, забирая на память каждую секунду добровольной ласки. С ней у него всегда были проблемы, её всегда было так недостаточно. Киса жадный, он заберёт себе всё без остатка.       Они прощаются на спокойных и приятных тонах впервые. Хэнк даже не тянется за сигаретой, когда стоит у машины, обдумывая их диалог. Возможно, он совершил ошибку, позволив дальнейшие встречи, но по крайней мере, в его жизни появилось хоть что-то не тошнотворно-стабильное, как график.