под осты твин пикс

      Мотор катера затихает у причала маленького островка в Финском заливе. Кроме них и проводника здесь ни единой души. Мужик, что согласился за символическую сумму по связям перебросить их сюда, остаётся на берегу около своей белоснежной малышки, а Хэнк тянет Ивана за собой вдоль кромки реки. Вода спокойная, лениво омывает крупную гальку, пока они идут в сторону одиноко стоящего маяка.       Ваня нетерпеливо бросается вниманием на окружение. Обилие красок закручивает в разуме водоворот, который он не способен ни объять, ни усмирить. Та самая чрезмерность, о которой говорил Боря в тот день, это ведь она? Неужели Киса воспринимается Хэнком так же? Разве это не чудесно? Разве это волшебное чувство непреодолимости и бессилия перед чем-то настолько значительнее тебя не спасает уставший разум от необходимости искать решение?       Чистый воздух заполняет голову давлением и ощущается болезненно. Как и всё настоящее, в общем-то. Не удобоваримые заменители, разжёванные и почти переваренные, к которым слабая человеческая сущность за годы эволюции привыкла, прикипела. А нагая природа, простая и вместе с тем не дающая поблажек – почти жестокая, но любящая безвозмездно.       Ване нравится думать, что в своей извращённой честности и даже причиняя боль, он где-то на той же грани.       Когда они доходят до постройки, Хэнк дёргает маленькую деревянную дверь маяка, выкрашенного в красно-белые полосы, и та со скрипом поддаётся. Высокая конструкция взвинчивается круговой лестницей ввысь, влажный воздух оседает тяжестью на вдохе.       Боря давно хотел побывать здесь, но никак не мог найти времени, а потом желание и вовсе потухло под слоем безразличия к радостям жизни. Университетские коллеги забирали его с собой на мероприятия и в природные места, а жизнь всё равно пролетала одним днём, сливаясь с буднями. Появление Кисы начало постепенно разрушать это отчуждение, захотелось провести его туда, где искусство воссоздаётся с течением времени.       — Как у тебя со спортом? – спрашивает Боря, начиная восхождение. Вернуться к тренировкам было хорошей идеей.       — Я же художник, мы все тщедушные доходяги, не знал, что ли, – риторически спрашивает Киса, и всё же добавляет, не удержавшись, – хотя от постоянных кардио-нагрузок определённого характера я бы не отказался.       Своей формой Ваня доволен, но к последним ступеням готов признать, что одних только горизонтальных упражнений явно будет недостаточно, чтобы преодолевать такие высоты без пульсации в висках. Утешает одно – Боря тоже дышит заметно чаще. Но все равно делает финальный рывок, подтягивается за металлические перила и подхватывает Кису за запястье, поднимая к себе. Смотрит на его раскрасневшееся лицо и улыбается. А Ваня смотрит в ответ и горит неподдельным восторгом.       Ветер на вершине на удивление не такой сильный. Боря осматривает огромную светильную лампу в центре галереи и выходит на круговую палубу, открывающую вид на южный залив. Горизонт с высоты птичьего полета завораживает. Кислов подбирается к самому краю и цепляется за ограждение. Высота выбивает из его тела дух и на секунду кажется, что он вот прямо сейчас летит вниз, преодолевая воздушный поток. Гравитация беспощадна. Приходится отклониться назад и судорожно вздохнуть.       Укрывая ладонью зажигалку, Хэнк чиркает ей и прикуривает обе сигареты сразу. Дым скользит внутрь, пока он рассматривает, как треплются кудрявые волосы на Кисиной макушке. Боря протягивает к нему ладонь и ещё больше их взъерошивает, находя это забавным. А Ваня тут же теряется от этой теплоты и ненавязчивой нежности. Как кстати оказывается сигарета, чтобы занять рот и не ляпнуть слащавую глупость. Он бы сейчас не смог заместить её небрежной шуткой, защищая себя – не тот момент, не то время и не тот человек рядом. С Борей хочется быть настоящим.       — С этим маяком связано несколько историй. И жутких, и романтичных. На любой вкус, – говорит Хэнк, а потом добавляет чуть тише, склонившись к уху Вани, – выбирай, какая тебе ближе.       Он рассказывает историю про убийство смотрителя маяка при загадочных обстоятельствах, чье тело нашли внизу у берега с простреленным виском. И странным оказалось то, что смерть наступила от падения, а не от пули. Некоторые туристы поговаривали, что видели его призрак в сумерках и не соглашались лезть наверх.       Другая же история, та что романтичная, тоже содержала в себе часть трагедии. Один парнишка в доказательство своей любви спрыгнул с высоты, хотя девчонка до конца не верила в силу его признания.       — Наверное, обе, – неуверенно проговаривает Ваня, выслушав истории, – убить ради любви или умереть ради неё – кажется, в этом не так много отличий.       Холодный воздух, ласкающий раскалённую шею, пахнет солью, металлом и чем-то ещё – терпким и нереальным, отзвуком наверняка выдуманных романтизированных сюжетов.       Киса не знает, к какой категории он ближе, и пугается от идеи, что рядом с Борей он – обе сразу. Раньше выбор был бы однозначен: забрать чужую жизнь, лишь бы выжить самому, растирая по щекам горючие слезы, себя жалея. А теперь… Теперь, снова переваливаясь грудью через облупившееся ограждение, Ване кажется, что, наверное, не так уж и плохо стать тем самым добровольным агнцем. Боря в его любовь не верит, а если он ради него прыгнет, тогда поверит? Будет ли его одного достаточно? Кисе вот не было достаточно тех восьмерых, что он самолично толкнул с обрыва.       А может, в этом всё дело? Никто из них не отдал Ване свою жизнь добровольно. Наверное, поэтому не считается.       — Парочкам сюда определённо лучше не ездить, – усмехается Хэнк, упираясь в высокие перила и ныряя взглядом вниз. Высота пугает, но стоит прикрыть глаза и вдохнуть поглубже, как нарастающая тревога утихает. Боре кажется, что он стоит у кромки чёрного моря на мелкой гальке. Ему всего шестнадцать, а внутри уже разъедает от отвращения к себе за всё, что он сделал из-за импульсивных решений. Может быть где-то рядом с ним в тот момент был…       Киса в его глазах выглядит таким же потерянным и одиноким.       — Не согласен – это вообще лучшее место для парочек. Страх провоцирует выработку разных гормонов, в том числе – серотонина и дофамина. Как итог, минус стресс, привет расслабление, лёгкость и эйфория. А ещё страх – спусковой крючок для запуска базового инстинкта размножения. Короче говоря, по статистике, в процессе или после просмотра тех же ужастиков люди трахаются куда чаще, – всё это Киса говорит с почти кошачьей ухмылкой, щуря глаза и деланно смущаясь под конец, – ой, или ты про эмоциональную подоплёку?       Вопрос, впрочем, ответа не требует. Боря хмыкает – похоже, свыкся с его дурным характером. А Ваня теряет запал иронии, разливаясь беспечной радостью. Хотя бы потому, что Хэнк не спешит его урезонить или укорить за излишнюю вульгарность.       — Ты рисуешь что-то помимо портретов? Возможно, у тебя есть какой-то концепт, стиль, темы?       Боря слышал, что по чужому творчеству нередко можно разглядеть человека. Иван говорит с ним честно, но явно не даёт знать больше положенного, оставляя какую-то часть себя за маской одержимости.       — Вообще-то, портреты – не совсем мой профиль. Я скорее про объёмы, текстуры и формы. Но ещё больше абстракции люблю гиперреализм. А больше него, разве что, работу углём. Знаю, звучит противоречиво… И знаю, мне подходит.       Ваня барахтается неумело в этих мыслях и интересе, который Боря к нему проявляет. Этот интерес куда глубже, чем телесное, чем желание просто зависнуть вместе или потрахаться. Хэнк пытается забраться к нему в голову – и это тревожный звоночек. Но упиваясь этими чувствами, Киса не замечает подвоха. Допускает опасное любопытство.       — Кто-нибудь позировал для картин? – Боря делает снимок красивого вида на телефон и снова оборачивается к своему спутнику, – Или ты украдкой рисуешь, как тогда, в клубе?       — Позировал… ненамеренно, – уклончиво делится Киса, – вдохновение всегда как вспышка, приходит спонтанно и упускать его – сродни преступлению. Я не большой почитатель закона и порядка, но тут даже мне было бы совестливо.       Ваня ощущает внутри что-то настолько же необъятное, как весь этот горизонт, что стелется до самого края земли, когда Боря смотрит на него так. И что-то с хрустом ломается в грудине – то ли кости, то ли принципы, умоляя оказаться ещё ближе. К тому, чей светлый образ, такой чистый и простой, такой жестокий в своей непреклонности, так отчаянно напоминает обнажённую суть мира.       Хэнк, тем временем, не удержавшись, фотографирует Кису. Камера всё равно не передаёт то, что он видит перед собой. Едва заметное смущение, хитрый прищуренный взгляд под волнистой чёлкой и улыбка – лёгкая и чертовски притягательная. Опасная.       — Думаю, я бы сходил на твою выставку.       — У тебя будет такой шанс. Я бы позвал тебя на презентацию коммерческого проекта, но там от творчества одно название. Совсем другое дело – ноябрьские кулуарные сходки почитателей современного искусства. Богемное баловство, конечно. Но, если сделать скидку на постные рожи зажравшихся любителей понтоваться за счёт бабла, в остальном атмосфера там действительно очень тонкая и незамутнённая. Без рамок и ограничений по стилю. Художники туда приходят показать себя. Я – не исключение.       Ване нравится, как Хэнк впитывает каждое слово и как рассматривает сделанную фотографию. Он обычно против снимков: не с его подноготной оставлять подобные следы. Просто Киса не думает о том, что будет завтра. Стоит рядом с Борей здесь и сейчас так долго, как ему позволяют. Касаясь плеча, делит пополам и радость, и тоску под тихий рокот ветра и вторящий ему сердечный бой.

***

      Уже дома, переваривая прошедший день, Ваня с упоением смакует каждое случайное прикосновение. Затянувшая небо ночь проигрывает бесконечным огням огромного города.       Он чувствует себя живым воплощением оксюморона – влюблённым эгоистом, насильственно нежным, умоляюще требующим ответных чувств. Смотрит на свои пальцы, покрытые чёрным налётом, забравшимся даже под ногти – ему бы в душ, смыть усталость и противоречия, но взгляд то и дело возвращается к горящему бледным светом экрану ноутбука.       Сколько уже прошло дней с момента, как он скопировал телефон Хэнка? Пару недель? А Ваня так и не нашёл в себе не то силы, не то желание покопаться в чужой жизни, подобрать ещё пару удачных ключей для разгадки тайны под именем – Борис Хенкин. Может потому, что Боря и сам теперь с удовольствием идёт на контакт, а может потому, что лезть именно в его жизнь кажется до ужаса неправильным.       Странное тянущее ощущение – Ване оно не нравится. И он пытается даже насильно заставить себя пойти привычным паттерном. Щёлкает клавишами, перескакивая из папки в папку – их много, будто Хэнк стремится упорядочить всю свою жизнь, исключая даже намёк на небрежность. Киса спотыкается о первые же фотографии, невольно находит среди них те, что отлично впишутся в профиль приложения для знакомств – без лица, зато с охуенным торсом.       В душ сходить всё же приходится. И не только ради того, чтобы смыть почти въевшийся под кожу уголь. И не только потому, что это удобная опция для успокоения собственного разума – я не отказываюсь в нём покопаться, просто сделаю это позже.       Через час, сидя на диване, весь разморенный и опустошённый, Ваня лениво изучает телегу. Десятки сообщений в разных чатах, пара приглашений потусить и звенящие обидой вопросы – куда пропал? Чат с Хэнком будто вымеренный до миллиметра и немногословный. Ваня играет по его правилам, всякий раз сглатывая необходимость в тепле человеческого тела.       Они видятся нечасто – так бы подумал Боря. Киса бы с ума сошел, если бы это действительно оказалось так.       Они видятся каждый день: смутно и в толпе, в суете погребённых в бытовухе будней. Ваня рисует почти непрерывно. Холсты, блокноты, пустые пачки сигарет, грудь, запястье – поверхность не имеет значения. А в перерывах незаметной тенью тянется за Хэнком от университета, ловит его уставший силуэт в той самой кофейне недалеко от его дома, заглядывает в окна спортивного центра, где тот занимается с завидным постоянством.       Они так и застыли на стадии недосказанной симпатии. И Киса не знает, лучше это или хуже, правильно или ошибочно? Должен ли он снова надавить, вырвать близость почти силой? Ему ведь так её не хватает – чтобы живым себя почувствовать, чтобы холод отступил и не ломил кости.       Всё чаще последние дни его посещают мысли о Матвее – его голубые глаза были особенно тёплыми. Так Ване казалось, так он утопал в чувстве любви, что Матвей отдавал, наверное, даже честно – как умел. Просто его любви оказалось с избытком, чтобы бездумно раздаривать её еще трём таким же пропащим, как Кислов.       Как и он сам, Матвей был человеком творческим, тонко чувствующим и непостоянным. Его пальцы были созданы для скрипки, его тонкие запястья болезненно гнулись и так нравились Ване. Он тогда думал – это навсегда. Он тогда впервые испытал боль настоящего предательства. Недели напролёт лелея разбитое сердце, Ваня исполосовал свои бёдра, высчитывая дни до неотвратимой встречи. Матвей был шестым, и только поэтому Ване хватило осознанности не совершить опрометчивую глупость. Он терпеливо вынашивал свою обиду долгий месяц, чтобы сполна расплатиться за обманутые надежды.       Питер утопает в весенних проливных дождях. Даже ночи шумят по-особенному – стыло и монотонно. Ваня стоит на пороге сталинки с её высокими потолками, заливая раритетный паркет потоками стекающей с куртки воды. Он вымок до нитки и словно бы болен.       — Мой Ванечка, совсем продрог, даже губы посинели, – голос у Матвея хриплый, а ещё он немного картавит, почти незаметно, но в этом есть свой особый шарм, – не стой на пороге, снимай с себя всё, я сейчас наберу ванну.       Он не замечает, каким исступлённым взглядом Ваня изучает любимые черты лица, как жадно глотает теплоту в голосе, как с каждой секундой скованное льдом тело оживает, распаляется.       Огромная ванна посреди трапециевидной комнаты почти до краёв заполнена водой. Ваня жмётся худощавой спиной к мерно вздымающейся груди позади, словно пытается вскрыть её острыми позвонками. Жар воды не согревает, его недостаточно.       — Я думал, ты никогда меня не простишь, mi alma, – моя душа.       Ваня, оказывается, ужасно соскучился по этим глупым, но таким ласковым прозвищам. Испанский из уст Матвея звучит органично, хотя, он знает это наверняка, музыканта со страной бархатного солнца ничего не связывает. Разве что темперамент и любвеобильность. А ещё Матвей старше и словно бы видит Ваню насквозь.       — Не будь таким самонадеянным, я не простил.       Собственный голос распадается неуверенностью, обидой и трепетом. Не хочется признавать, но с Матвеем Ваня был излишне откровенным. Доверился, и подумать смешно, лишь потому, что в любви музыкант признался ему первым. И чего стоили те слова, если сказаны были так небрежно.       — Amorcito, – маленькая любовь – я думал о тебе каждую минуту нашего расставанья. Ты был очень жесток, исчезнув и не дав мне возможности объясниться.       Чужие пальцы блуждают по его коже и оставляют ожоги. Сейчас Ване неприятно это тактильное любопытство. А Матвей всё касается, изучая тонкие рубцы на внутренней стороне бедра. Возбуждение селится в паху, но отдаёт чем-то приторно-гадким, отвратительным.       — Si me matas con tu silencio, déjame al menos tu nombre.       Голос забирается в сознание, ласкает и ищет взаимности, как и губы, что пускают этот тихий шёпот вдоль Ваниной шеи.       — Если ты убиваешь меня своим молчанием, оставь мне хотя бы своё имя.       Вторит Матвей, жалобно выпрашивая ответной нежности. А губы Вани расползаются почти ребяческой ухмылкой – он запрокидывает голову на чужое плечо и заглядывает парню в глаза.       — Душе влюблённой невозможно о сладкой смерти не мечтать, – хрипло выговаривать он, воплощаясь этим моментом, находя его поистине судьбоносным в своей случайности.       — Mi destino, – моя судьба – как я соскучился по твоему безумству, – счастливо отзывается музыкант, пока топит свою беспечность в тягучем поцелуе.       Через пару часов на полу пустая бутылка виски. Неровные стыки плитки собирают и впитывают пористой структурой алеющую лужу. Уложив подбородок на край ванны, Киса аккуратно вырисовывает указательным пальцем проступающие под кожей голубые вены на чужом запястье – таком тонком и хрупком. Жизнь утекает капля за каплей, разрез получился красивым. Ваня по-другому не умеет.       Он оборачивается, неспокойно мечется взглядом по стремительно бледнеющему лицу. Грусть прошивает суставы, выворачивает кости. Ваня размазывает густые слёзы по щекам, тянется и целует, целует, целует. Под дрожащими губами отчаянно трепыхается жилка на холодеющей шее – все реже и фальшивя.       — Люблю, я так тебя люблю…       Горечь очередного, пусть и случившегося уже давно разочарования, трезвит. Он снова думает об Артёме, а ещё о тех, кто остался в памяти и на листах небольшого альбома под половицей. Страх разъедает сознание – вдруг он где-то ошибся, оставил следы, был небрежен? Чувства нередко дурманят, а сейчас и вовсе топят в своей одержимости – Боря особенный, он его поймёт и полюбит по-настоящему, не оставит, он всё ему простит.

***

      Для Бори последующие дни в университете превращаются в бурную деятельность не только из-за сессии. Совсем скоро Хэллоуин. Студенты то и дело приходят что-то уточнить, куда-то записаться со своими выступлениями и отжать несколько кабинетов для подготовки тематических украшений после пар. Хэнк это всё наблюдает со стороны – то на кафедре, то на переменах, то в гостях у Катерины и её драмкружка. Сцена постоянно занята кем-то из ребят.       За круговоротом этих событий, новость об убитом парне теряется, но отец, с которым Боря периодически созванивается, продолжает спрашивать, не появилось ли новых зацепок. Прятать разочарование в голосе становится сложнее.       С Иваном они встречаются периодически, когда Хэнк находит время в своём загруженном семестре. Открывают для себя парочку мест: в одном проводили вечерний стенд-ап, во втором приглашали сыграть новые творческие коллективы. Они утащили оттуда новый трек для плейлиста, объединяющий их вкусовые предпочтения в музыке.       С Кисой стало чуть легче, проще. Не было больше тугого вязкого напряжения при виде этих карих глаз, предвещающих нежелательное вторжение в личное пространство. И даже информация с телефона, которую Киса наверняка где-то хранит, не сковывает в собственных словах и действиях. Всё равно ему никогда не добраться до скрытых запароленых папок в недрах системы. Всё остальное Хэнку скрывать уже смысла нет – Киса выломал дверь в его жизнь ногой.       — Борис Константинович, ну честно, я учил, – ноет перед ним Женёк на входе в украшенный зал, изображая жертву сессии, – чё хотите сделаю, только поставьте зачёт.       — Не поверишь сколько раз за сегодняшний день я это слышал, – выдыхает Боря, бросая к общей куче конфет в тыкве ещё несколько. Весёлые студентки-ведьмочки уносятся вдаль по коридору довольные.       — Костюм студента с зачёткой самый страшный на этом празднике, – подмечает Сазонов и кривит смешную усталую морду.       — Ты поэтому зомби будешь?       — А то! Наська у нас Кровавая Мэри, Влад и Катюха эти… ну из Кошмара перед Рождеством, Светка – девка из Звонка, а ты… напомни?       — Ты же знаешь, что я не фанат косплея. Поэтому стандартная готика, охотник на вампиров и всё в таком духе.       — Мальчики, я готова, погнали. Нас уже ждут, – Настя проносится вихрем и цепляет их с Евгеном за локти, уводя за собой.       После всех приготовлений, одолженных костюмов из реквизита вуза и тонны грима на некоторых из их компании, вызванное такси паркуется у исторического здания. Декор и лепнина, как снаружи, так и изнутри подсвечены красными оттенками. С высоких сводов мозаичного потолка свисают тёмные шёлковые навесы с паутиной и летучими мышами. В центре готического ампира расположен тематический бар, украшенный сосудами с кровью, тыквами и свечами. Народу в бальном зале – не протолкнуться.       Хэнк стоит в своём скромном, по мнению этой вечеринки, костюме обычного смертного. В свободной исторической рубахе с кружевами на манжетах, в которой было бы холоднее, если бы не затёртый кожаный плащ надетый поверх. На ногах чёрные зауженные брюки и сапоги почти из своего же гардероба. А темные подтёки под глазами и зачёсанные назад выпрямленные волосы скрывает фактурная шляпа.       — Мы отойдём за напитками, – перекрикивая атмосферную музыку говорит Настя и они с Женьком и Светой протискиваются дальше.       — Смотрите, какой страшный, – указывает Катя на габаритного мужика в костюме Пирамидоголового из Сайлент Хилл. В руках у него повис не менее масштабный тесак.       — Респект за детализацию, – улыбается Влад «сшитыми» губами и вдруг замечает знакомое лицо. В огромных провалах его разрисованных глаз чувствуется напряжение, когда к ним, широко улыбаясь, подходит Иван.       Под тонкой линией его искусно тонированных под смертельную бледность губ виднеются острые клыки – исключительно удачное совпадение, подаренное Ване природой. Глаза подведены чёрным, их оттеняют подчёркнуто-болезненные круги под глазами. И без того светлая кожа сегодня выглядит особенно прозрачно, а черты лица – заострённо.       — Сладость или гадость? – тут же говорит Катерина и протягивает руки, чтобы Киса угадал в какой из них конфета.       — Исключительно из соображений любопытства – гадость, – очаровательно щурясь, Киса указывает на ту руку, где спрятана небольшая конфетка. Он быстро суёт выигрыш в карман, стараясь не слишком очевидно скользить взглядом по Хэнку.       Боря выглядит… потрясающе – небрежно и вместе с тем породисто. С особым рвением Ваня изучает кружева и завязки, там, где в вороте теряются ключицы. На лице Хэнка смесь из разных эмоций: от нахмуренного неодобрения до цепкого интереса. Ещё бы, Ваня постарался на славу, знал, в каком костюме Боря придёт и подобрал свой образ ему под стать. Камзол из тёмного бархата с тонкой серебряной вышивкой в виде переплетённых листьев, под ним хлопчатая рубаха. Брюки облегающие, тёмно-серые, с едва заметным узором в готическом стиле, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи. Поверх струящийся плащ с винными переливами.       Хэнк знал, что Кислов будет здесь. Они говорили о Хэллоуине неделей ранее, и Боря уловил в чужом намёке встретиться на мероприятии. В целом, он не был против – его друзья уже успели проникнуться особым талантом Ивана проявлять знания во многих темах.       — Ой, Ваня, привет, – Настя вклинивается в их скромный квартет и довольно ему улыбается, – я как раз хотела спросить Борю, придёшь ли ты. Рада, что ты с нами.       Пластиковый нож, «воткнутый» в её голову забавно качается, когда она пританцовывает знакомой мелодии.       — Кощунством было бы пропускать такой вечер, – нарочито галантно отзывается Киса и отвешивает скромный театральный поклон.       — У тебя после той вечеринки всё хорошо было? – продолжает допытываться девушка.       — Твоя забота умиляет, – звучит из Ваниных уст почти вынужденно – но не стоит переживать, после той вечеринки всё стало даже лучше, чем я мог надеяться.       — Не думал, что вы придёте в парном костюме, – наклонившись к Хэнку, тихо говорит Влад.       — Я тоже, – в тон ему отвечает Боря, рассматривая вампирский образ Кисы, который идёт ему на сто из ста.       — Ты же говорил, что…       — Влад, потом, – отрезает Хэнк и уходит к барной стойке заказать напитки. Он немного раздражён очевидным сходством их с Иваном выбора. Он не готов терпеть намекающие шутки и в целом ощущать от близкой компании подозрения. Но и злиться на Кису из-за этого тоже глупо, наверное. Он же упрямый и непреклонный, если ему что-то нужно.       — Вань, на минутку, – воспользовавшись отсутствием друга, Архипов кивает в сторону, где посвободней и отойдя, облокачивается о колонну. Мимо проходят полуголые стрип-танцовщицы, сверкают на них глазами и удаляются к своим рабочим местам.       — Слушай, я не лезу не в своё дело, но заметил, что с твоим появлением Боря ведёт себя не так, как обычно. И дело не в том, что он... не в его предпочтениях, о которых только я знаю. У него срыв недавно случился, а он вообще-то на терапии, в курсе?       Иван явно не в курсе. Влад читает в его глазах удивление и то, как опасно заостряются скулы, когда он сжимает челюсть. На его лицо красный свет падает почти кровью.       Что ещё за терапия, какой срыв?       Сука, Киса ведь знал, чувствовал, не стоило пускать всё на самотёк. Нужно было изучить папки, проверить и выяснить о Хенкине всю подноготную. Не пришлось бы теперь терять самообладание перед этим надутым от чрезмерной важности козлом. Он это специально, Ваня знает. Видит, как Влад считывает его растерянность.       — Если ты решил с ним поиграть в отношения и свалить при первой возможности, то лучше не надо. Я не позволю тебе издеваться над его чувствами.       С этими словами Влад уходит к своим, оставляя Кислова рефлексировать. Он даже не подозревает, как сильно нарушил шаткий баланс спокойствия в чужом мире.       У бара из всего ряда меню Хэнк выбирает слабоалкогольное. Стоящий радом с ним парнишка Джокер хмыкает и присвистывает.       — Ты типа веселиться не планируешь? – у него глаза почти в кучку и локтем он протирает стойку уже около часа.       Боря не отвечает. Он наблюдает, как одна из танцовщиц смачно целует парня в щёку и волочит его за собой куда-то в тёмный угол.       На обратном пути он сталкивается с Иваном. Вид у того странный, будто Киса собирается сказать или сделать что-то необдуманное. Хэнк протягивает руку, сжимает его предплечье и наклоняется чуть ближе, чтобы расслышал.       — Сегодня как раз тот самый вечер, когда искусство выходит за рамки и превращается в пиздец, – Хэнк хочет его отвлечь. Смотрит на бледное лицо и подведенные чёрным глаза, про себя думая, сам ли Киса так аккуратно нанёс краску или кто-то помог.       Ваня не отвечает, его цепкий задумчивый взгляд блуждает по знакомо-незнакомым чертам лица напротив. Что там, за этим фасадом уверенности и контроля? О чём Киса не знает? Как же хочется вскрыть неприступную оболочку Хэнка, запустить пальцы во внутренности, понять. Земля из-под ног уходит, всякий раз, когда Ваня смотрит в его голубые глаза. Разум в смятении и не способен действовать осмотрительно. Ему бы только немного этого тепла, чуточку ближе оказаться, чтобы почувствовать привычную уверенность. Он делает шаг навстречу.       И Хэнк понимает зачем. Он не может позволить этому случиться. Не под чужими взглядами, даже если на них никто не обращает внимания. Не в этой атмосфере безумия потных тел, толпы и падающего алого на плечи чем-то невыносимым. Он попросту не может дать Кисе то, о чём тот просит сейчас.       Боря мог бы его обнять вместо поцелуя, но он отстраняется.       Ваня замирает. Зрачки его расширяются, грудь разрастается давлением, воздух вдруг становится невероятно густым и к горлу подступает тошнота. Злость, стыд и обида заполняют сознание.       Не хочет. Не любит. Не сможет.       Киса прокручивает в памяти каждую минуту их знакомства – убеждает, уговаривает и просит. Не помогает.       Боря такой же, как все – пустой и необязательный, ненастоящий.       Приговором чеканит разочарование, вытесняя за пределы оболочки всё, кроме обыденной пустоты.