под осты твин пикс

      Боря трёт глаза и отстраняется от запаха вульгарной фруктовой химии. Белая пелена рассыпается на осеннем пальто, красная помада мелькает вблизи и губы переплетают пьяные слова у самого уха. Он слышит, но не слушает. Провожает взглядом, как дёргается дверь, как на улицу вываливается компания. Неуклюжий взмах рук, и зелёное стекло крошится на тротуар под аккомпанемент культурного питерского мата. Кто-то ржёт.       — Насть, ну хватит уже. Опять на те же грабли.       Каблук царапает асфальт, девушка виснет у него на плечах, задевая скулу каштановыми локонами. Настя сжимает его пальто и мычит в шею. Почти мурлычет. Почти душит.       — Хенкин, ты же обещал. Ну, скажи ему ещё раз, если с первого не дошло. Он же твой друг. Бумажки подогнать не сложно, а мне очень надо, – язык даже не заплетается, Настя среди них с алкоголем на «ты».       Достала. Но Боря её обнимает, жалеет, поглаживает по плечу, пока в дверях не появляется Женёк – коллега из СПБГУ и главный инициатор их маленьких вечерних вылазок на перекрёсток Думской и Рубинштейна. Вечно светится довольной улыбкой, носит за пазухой странные истории, и кажется, имеет связи в нижних и верхних слоях населения. По крайней мере, он лично об этом распинается при каждой встрече. В дружеском кругу его называют «Гирлянда».       В общем, Женёк везде и всюду, когда очень нужен. Вот и сейчас Боря передаёт в его заботливые руки Настю, пока та неохотно отлипает от одного тёплого свитера и падает лицом в другой.       — Чё, опять документы выпрашивает? – Женёк отбирает из её наманикюренных пальчиков вейп и присасывается сам, – Декан же чётко по белому сказал: хрен ей, а не работа адвокатом. Максимум – палочкой размахивать будет на трассе. Или эти палочки…       — Жень, уймись. Она тебе завтра лицо расцарапает за такое.       Боря прячет руки в карманы и оглядывает промозглую желтоватую от фонарей улицу.       — А ты чего, Хэнк, будущую коллегу себе пригреваешь? Есть более достойные кандидатуры.       — Декан просто не знает, что ты со студентками полномочия превышаешь, – усмехается он, – Пошли уже внутрь. Влад со скуки, наверное, весь барный ассортимент вылакал.       Музыка вбивается в перепонки густым басом. Танцпол субботним вечером забит, сталкивает тела, запахи и проглатывает их в оживлённой толпе. Настроение с каждым ударом под рёбрами ползёт вверх, заряжает на сплетни и случайные знакомства. Женёк и Настя сразу меняют траекторию к забронированному столику, а Боря действительно находит Влада со стаканом крепкого в руке и что-то живо обсуждающего с барменом.       — Приём. Как со степенью трезвости? – Улыбается Хэнк и хлопает друга по плечу. Тот оборачивается и сразу радостно приглашает присоединиться к беседе. Остальные, как правило, подождут. Боря занимает высокий стул рядом, просит налить безалкогольное пиво и пытается включиться в диалог. Там что-то про коктейли, технику приготовления и не плюёт ли тайком официант в бокалы. Не особо интересно. Хэнк больше занят разглядыванием людей вокруг, то и дело прилипая к профилю Влада Архипова. Как же сильно коллега похож на его кратковременный и больной роман. Несколько месяцев прошло, а Хэнк всё никак смириться не может, что выбрали не его, а перспективную заграницу.       Но Влад не такой. Культурный, с хорошими корнями и образованием. Правда, его надежда склеить что-то с преподшей драмкружка уже который раз терпит фиаско. Архипов выглядит, как герой прозы, где в конце протагонист бросается с моста из-за неразделённой любви. Наблюдать за этими потугами тяжело, но Боря друг хороший: поддерживает, советы даёт, пьёт на брудершафт и ничего с этого не имеет. Строгая выправка вкупе с некоторой расхлябанностью позволяет ему балансировать между «хочу» и «надо», а главное – держать язык за зубами.       — Прикольно, да? – Врывается громкий голос Влада в задумчивое настроение. Боря автоматически кивает. – Так, ладно, пойдём уже к нашим, пока они стоять ещё могут.       — Ты иди, я минут через пять подойду.       Пиво освежающим прокатывается по горлу в желудок, а попытка вернуться к меланхоличным мыслям не срабатывает. Рядом с позволения подсаживается какой-то молодой парень, примерно его возраста. Боря безразлично жмёт плечами, не имея ничего против недолгой компании.

***

      Над водой жабкой проносится галька, делает три прыжка и пропадает в тягучей глади. Там, в отражении, рябью покрываются редкие облака, нарушая почти идеальный градиент туманно-синего, розовеющего по краям неба. Будто в акварель капнули густым индиговым маслом, и оно растекается, заполняя собой всё пространство. Зашторенное озоновым сатином, падает за край земли летнее, догорающее солнце. Ваня гнётся, касается затылком горячей спины, жмурясь от вороха мурашек по коже. Даже ветер горячий, душный, заплетается в волосах неприятно вязким и обжигающим. Прищуренный взгляд скользит от горизонта к знакомому профилю.       На загоревшей коже россыпь мелких веснушек. Щербатая улыбка, дополненная покусанными губами. Копна выжженных беспощадным солнцем белёсых волос соломой торчит в разные стороны и ничем её не пригладить. Но самое незабываемое – это его бездонные голубые глаза. Могли бы быть холодными, но кто-то капнул на сетчатку лазури. Утонуть бы в них… Вынуть бы и в баночку с формальдегидом, а потом на полку, чтобы навсегда себе оставить. Шумят камыши, потревоженные очередным дуновением ветра. Жужжат комары: у воды особенно жестокие, им даже ночи дожидаться ни к чему. Вся шея, все руки искусаны безжалостно. Он смотрит долго. Так сложно оторвать взгляд, так невозможно, нестерпимо почти. И так зудит…       — Эй, ало, база вызывает Кису, как слышно? Братан, заканчивай, ты ещё что-то принял? Пялишься в одну точку уже минут пять.       Неправильным и неестественным пробирается в умиротворение чужой далёкий голос. Кадр, отпечатанный изнутри черепной коробки, осыпается битыми пикселями. Сначала смазывается рот в открытой ухмылке: шевелится неестественно, искажается в гримасе отчаянного крика. Потом трещинами расходится кожа, опадает на дощатый пол маленького причала.       — Да всё нормально с ним, сейчас придёт в себя. Ну, перебрал малясь, натура творческая, тут надо понимать. Может, его муза посетила. Да не дёргаете вы его.       Голоса нарастают, заполняют сознание, вытесняя застывшую картинку летнего воспоминания. И вот уже артефактами покрывается водоём с камышами, виднеющийся на периферии пролесок, стремительно синеющее небо. И только белок в безумных глазах напротив медленно заливает красным.       На плечо ложится ладонь, вырывая из забытья. И внезапно в голову врезается всё: басы, шум музыки, разговоры, смех, стук бокалов, яркий мигающий свет.       — О, очухался. Ты дам так не пугай. Смотри, сидят бледные, переживают, пока ты в отрыв ушёл. Что, нормально торкнуло, а?       На губах Вани Кислова расползается довольная улыбка, но скулы и заострившийся подбородок делают её похожей на оскал. Дёрнув плечом, он сбрасывает чужую руку, подаваясь вперёд и подхватывая подрагивающими пальцами стакан. В нос почти сразу ударяет запах терпкого виски, смешанного с навязчивыми ароматами парфюмерии. Стол завален стаканами, бутылками, тарелками с закусками, пачками сигарет и пепельницами. Клуб не слишком большой. Зона со столиками располагается на втором этаже.       Их маленький сабантуйчик на семерых – неофициальная встреча выпускников Питерской академии художеств имени Репина. В Ване нет и намёка на ностальгию по студенческим годам. А если совсем откровенно, друзьями собравшихся он даже не считает. Так, компания для отдыха, чтобы разнообразить очередные тухлые выходные. Если бы не звонок Соколова, Киса, как с негласного одобрения называли Кислова ещё со времён школьной парты, наверняка бы также провалился в пьяный угар, разве что с другими лицами, в других декорациях.       — Вань, ну расскажи, как у тебя дела, что на личном, чем сейчас занимаешься?       Алёна – миловидная девочка с пышными ресницами, телячьим выражением лица и грудью размера четвёртого не меньше, жмётся к плечу, выдыхая горячо и пьяно. Её давно ведёт от выпитого алкоголя и скуренной травки. Болтает без умолку и всё норовит выведать какие-то сплетни. Раздражённо дёрнув из цепких рук своё многострадальное плечо, Кислов, между тем, продолжает улыбаться.       — Ах Лёля, вроде бы, сколько там, пару лет прошло, а тебе всё так же лишь бы языком почесать и слухи перетереть, – сделав глоток, он встаёт и пробирается к выходу, – пойду проветрюсь.       Ваню тоже ведёт, но не от химических соединений в крови – что для него такая мелочь? Его штормит от воспоминаний, навязчиво заполняющих мысли. Он знает это ощущение, боится его, но тянется снова и снова.       Металлическая лестница заканчивается. Под ногами пол гудит от вибрации, мимо протискиваются люди, а он целенаправленно движется в сторону барной стойки. Издалека ещё, щурясь и слизывая горький привкус алкоголя с губ, Кислов замечает светлую макушку. Позвоночник будто пробивает острой раскалённой иглой. Приходится свести лопатки, чтобы сбросить наваждение. К выбранному месту за стойкой он пробирается сквозь раздражающую толпу, пока напряжением отдаёт каждая мышца в теле.       — Оформи стаканчик чего-нибудь на свой вкус, – перекрикивать музыку сложно, но даже так в голосе Кисы слышится откровенное веселье, – привет, не против, я компанию составлю?       С каким-то вязким замиранием Ваня оттягивает момент, глядя вперёд. Там, за спинами барменов и нестройным рядом разнообразных бутылок, виднеется широкое зеркало. Отражение даёт лишь смутное представление о том, как выглядит человек, сидящий на соседнем стуле. Поэтому Киса уже с упорством всматривается в незнакомый профиль. Нет, он всматривается в глаза. В грудной клетке горит радиоактивным распадом предвкушение, ожидание момента Х. Парень поворачивает голову. Взгляд Вани дёргано прыгает от подбородка к губам, по линии носа и… в знакомо-незнакомые голубые провалы. Уголки губ ползут в стороны, превращая рот в тонкую трещину иррационального счастья.       — Без проблем.       Хэнк недолгим вниманием цепляет внезапного гостя. В тренде, угловатый, с растрёпанной шевелюрой и симпатичный на лицо. Типичный питерский неформал, возможно употребляет, возможно студент, возможно…       — Иван, но для друзей просто Киса, – чтобы сказанное добралось до адресата наверняка, Ваня проговаривает всё это чуть подавшись вперёд, – ты тут один?       Киса. Боря пытается не улыбаться слишком открыто. У него и самого приятельская кликуха есть, чего греха таить. Но почему-то пацанский «Киса» никак не укладывается в голове. У них тут рэперы про других кис в текстах загоняют.       — Боря, – представляется он скромно, подмечая, что улыбка у этого Ивана и правда чем-то кошачью напоминает. Немного хищную и какую-то пошловатую. Явно этими губами цеплял уже не одну девчонку, растворяясь с ней в белой ночи под развод мостов. Правда, сейчас подсел почему-то к нему и сразу опустил формальности.       Боря – другой, совершенно другой, в каждом сантиметре лица: от скул и до высокой переносицы. У него нет веснушек, да и губы другой формы. Он отличается всем, если бы только не... Ваня смотрит так долго, насколько позволяет ситуация, то и дело отвлекаясь на шум, бармена, мелькающие силуэты в стекле за бутылками напротив. Внимание снова распадается, катится по полу металлическими шариками: их не собрать, они стукаются друг о друга, отскакивают от стен. Вот и взгляд Вани мечется раненой дичью по чужому лицу с ЕГО глазами. Губы подрагивают, кривясь и изгибаясь в заведомо провальной попытке передать тот поток рождающихся и почти мгновенно увядающих эмоций. Система не справляется.       — Нет, с друзьями, – Хэнк смачивает горло пивом, думая, как бы вежливо попрощаться, пока не успели разговориться. Только время зря потратит, а коллеги будут осуждать за долгое отсутствие. С другой стороны, когда с ним в последний раз вообще пытались познакомиться и пообщаться? Не девушки, которые договариваются на одну ночь… Про парней же можно вообще не думать.       Боря наклоняется ближе, чтобы тоже перебить громкость музыки. Светотени скачут по их лицам короткими смазанными огоньками.       — А ты?       И всё-таки даёт шанс. Вдруг первое впечатление обманчивое. Вдруг этот Киса будет не случайной переменной в его обыденной жизни, затащит в новые впечатления или вообще окажется «своим».       Ответный жар по коже пробирает Ваню до костей, тлеет в грудине нарастающим ощущением предстоящего срыва. Он знаком с этим чувством, сроднился почти, лелея каждый раз, как раненную руку – себя ведь всегда жалко, жальче, чем кого бы то ни было другого. Пока чужой голос проникает в сознание, Киса снова утыкается в зеркальное отражение. Оно расплывается, идет рябью, как будто кто-то бросил туда гальку.       Кислов поворачивается, тянется оказаться ближе в их укромном диалоге на двоих в центре оглушительной людской бури.       — Приятно познакомиться, Боря, – за показной вежливостью Вани ни грамма искренности, скорее там уйма совсем уж прямых подтекстов. Они плещутся пьяным угаром в тёмной радужке, сквозят в интонациях, в горячем дыхании, которым он обжигает чужое ухо, пока доносит очередную мысль. – Тоже с друзьями.       — Кстати, почему – Киса? Это имеет какой-то смысл? Расшифровку? – Боре правда интересно. Почему-то эта деталь кажется важным спусковым крючком, чтобы узнать собеседника получше. Должна ведь практика в юриспруденции давать свои плоды.       Вопрос вызывает у Вани шальную ухмылку. Ему нравится. Вопрос… хотя, парень тоже нравится, иначе он тут не сидел бы. А может, дело совсем в другом.       Бармен тем временем придвигает к Кисе заказ. Напиток холодит кожу, немного отрезвляя.       «Это не он».       Хэнк с любопытством рассматривает выражение лица Ивана после пробы коктейля от шефа. Понравилось или не очень?       — В следующий раз советую брать «Нойз». Это лучший шот у них здесь, – он снова сокращает дистанцию, скулой почти ощущает тепло и примесь дури в запахе от волос, – водка, ликёр, лимон, корица и кофейные зёрна. Бодрит и не роняет сразу.       Это Хэнк слышал десять минут назад, пока Влад сидел рядом. Теперь знания можно передавать дальше, в надежде, что у человека не будет аллергии на отдельные ингредиенты. Замечая, что Киса смотрит на его трезвый заказ, спешит уточнить.       — Я за рулём сегодня.       Янтарь в бокале дрожит, вторя звуковым колебаниям. Позади барной стойки распад частиц в атмосфере, апогей раскрепощённого веселья – кто-то снуёт мимо, задевает локтями, втискивается, чтобы сделать заказ и снова раствориться в неоновых красках. Боря рассматривает мелкие пузырьки в напитке, пытаясь сопоставить неожиданное знакомство с тем, что где-то в клубе их обоих ждут. Иван ведь совсем не случайно составил ему компанию. И этот факт крайне интригует, заставляя остаться и узнать, чем всё закончится.       Кислов, кивнув каким-то своим мыслям, хитро прищуривается, поигрывая бровями и невольно, то ли нервно, то ли инстинктивно, облизывает губы. Его вот наличие авто на парковке совсем не останавливает от алкогольных развлечений.       — Есть три возможных варианта ответа, почему «Киса». Выбери тот, что тебе понравится больше.       От этого Бори приятно пахнет: невыразительно, без обилия резких оттенков, может это просто гель для душа или шампунь почти развеялся, оставляя приятное послевкусие.       — Итак, вариант первый, – быстро оглядевшись по сторонам и не обнаружив ничего подходящего, Ваня опустошает широкий гранёный стакан в несколько глотков, почти не ощущая вкуса. Развернувшись боком, строит максимально трагичную мину, сводя брови домиком и чуть вытягивая вперёд руку с пустой тарой.       — Месье, же не манж па сис жур. Гебен зи мир битте этвас копек ауф дем штюкброт. Господа, подайте что-нибудь на пропитание бывшему депутату... бывшей кадетской фракции... бывшей Государственной Думы!       Киса показывает Боре кино. Имитировать знаменитого тёзку из легендарного советского фильма у него получается идеально. В большей степени потому, что отец, будучи большим почитателем кинематографа, всё детство пытался привить ему любовь к этому искусству. А еще потому, что голос у Кислова грубоватый, с хрипотцой, отлично подходит для французского и немецкого акцентов. Разве что, в шуме клуба, да и в целом в такой атмосфере, смотрится происходящее комично. Впрочем, Ваня подкупает харизмой.       Боря ведёт по застывшей в бедной позе фигуре озадаченным взглядом. Может быть, эффект от скуренной ранее дури сработал… Но в следующий момент, едва до него доходит смысл постановки, Хэнк вскидывает брови, и улыбка сама собой появляется на лице.       — Да ты шутишь, – смеётся он, оценив находчивость своего собеседника, – по тебе и не скажешь, что любитель классики.       Вряд ли «Киса» как-то действительно связан с персонажем фильма, хотя вариант кажется очень неплохим, остроумным в какой-то степени. Хэнк думает, что Влад точно нашёлся бы на данном поприще и заболтал Ивана на гуманитарные темы для будущих обсуждений со своей ненаглядной драматичкой.       Реакция на вычурную карикатуру такая притягательно волнительная. Если до этого Кислов лишь опосредственно воспринимал Бориса (его так сильно затмевал чужой образ с веснушками и голубыми глазами), то теперь сквозь него, будто протирая покрытое пылью стекло, пробивалась совершенно другая картина.       — Надеюсь, тебе не пришлось никого убивать ради этого имени, Киса, – добавляет Хэнк с акцентом на последнем слове и снова касается губами бокала.       У Кислова внутренности делают кульбит: ремарка про убийство ради имени болезненно-приятно мажет по восприятию. У этого человека определённо есть интуиция и это возбуждает. Услышанное он оставляет за полями.       — Утром деньги, вечером стулья. Но, если до Воробьянинова не дотягиваю, тогда есть второй вариант, – отставляя стакан, Киса, хорошенько уже пропитавшись азартом, кладёт ладонь под барной стойкой на чужое колено, поглаживая пальцами.       — Я отлично работаю языком, – это Ваня говорит тише, но тоже на ухо, не пытаясь перекричать окружение. Оттого связки, вибрируя, отдают этой фразе максимум возможного баритона и совсем уж очевидный намёк. Впрочем, уже в следующее мгновение губы кривятся в усмешке, пока он неспешно убирает руку.       Кису не особо заботит, что о нём подумает Боря, как отреагирует на подобную открытость, вдруг захочет врезать. В конце концов, встретить в Питере не натурала довольно легко, Ваня убедился в этом на собственном опыте. Достаточно проявить немного смекалки и уверенности. Другой вопрос, захочет ли этот не натурал демонстрировать своё предпочтение членам вместо вагин перед первым встречным.       У Хэнка запоздало формируется ещё один вопрос, но слова зависают на языке и теряются в шуме не от окружающей музыки, а где-то внутри от резко подскочившего и тут же вернувшегося в пределы нормы пульса. Дерзкое вторжение в личное пространство слишком неожиданное, как прыжок с одной темы на другую. Боря медленно ставит бокал на стойку и смотрит прямо перед собой – туда, где в отражении Иван как будто прикасается к его шее губами.       Подтекст с низкого голоса считывается прозрачно и легко, несмотря на такой же подходящий вариант с никнеймом. Так нагло клеить могли себе позволить далеко не все – место не того формата. Риск получить в ебало прямо перпендикулярен тому, чтобы засосаться в темноте на танцполе. Иван не похож на человека, прибегающего к лотерее с процентным соотношением 99 на 1, да и синяки отсутствуют.       Боря поворачивается к нему, тянется в ответ, опаляя кожу горячим воздухом.       — Пока что, это сравнение кажется мне самым подходящим. В твоём вкусе. – И снова отстраняется.       Чужое поведение не особо смутило. Хэнк подобные схемы наблюдал не раз, чтобы дёргаться. С другой стороны, возможно этот театрал так оригинально прикалывается. Живая мимика подкупает, притягивает внимание. Сложно определить, нравится ли ему самому такой тип. Иван манерами совсем не похож ни на кого из его окружения, тем более не похож на бывшего. Боря всегда предпочитал спокойные ноты, а не хаотичный разброс эмоций.       Ваня жадно впитывает слова и отданное дыханием тепло, пока периферия зрения ловит что-то красное на чужой щеке. Он неосознанно цепляется за эту новую деталь экспозиции. Улыбка медленно сползает с губ, уступая место напряжению, скупости эмоций. Остро прорисовываются скулы, будто кто-то неумело переборщил с тенями, рисуя углём по белому холсту. Взгляд ведёт выше по алеющему густому следу. Толчками, будто из открытой вены, из чужих глаз вытекает кровь. Так близко, можно дотянуться пальцами, размазать алое по коже. И он почти поддаётся этому наваждению, пока кто-то, проходя мимо, не толкает локтём в спину.       — Сорри, чувак, – смеясь, говорит какой-то парень, впрочем, явно не слишком переживая из-за случившегося. Отвлечение моментально отрезвляет и красные подтёки снова становятся следом чьей-то помады.       Нахмурившись, он отодвигает от себя пустой стакан, решив доиграть начатое представление.       — Третий вариант скучный. Киса, потому что фамилия – Кислов, – постучав ладонью по стойке, чтобы привлечь бармена, Ваня почти укладывается грудью на столешницу и перекрикивает громкую музыку, – оформи-ка мне «Нойз» по совету моего нового друга.       На этих словах он оборачивается к соседу, снова озаряя того широкой улыбкой. Настроение, как американские горки без обязательной системы страховки и безопасности: того и гляди, снесёт на повороте или об острый угол. Развернувшись в пол-оборота на барном стуле, Киса следит за скупым набором эмоций на чужом лице сквозь лёгкий дурман. Это так отличается от того, что творится у него внутри и так интригует.       Боря на предложение подлить еще в бокал отрицательным жестом показывает, что ему хватит. На дне осталось всего ничего, чтобы вскоре вернуться к своей компании.       — Что ж, я выбираю Ивана Кислова. Ведь «простота – это крайняя степень изощрённости».       Цитата великого художника, которая постоянно маячит под портретом в творческой мастерской, хорошо ложится на контекст. Не зря Боря там зависает с коллегами, играя в настолки и мафию под градусом. В памяти всё равно откладываются детали, что для его профессиональной деятельности только в плюс.       Сейчас, например, от внимания не ускользнуло то, как Киса изменился в лице на несколько секунд. Будто в моменте дрогнул свет.       — Да ты ценитель, знаток даже, – в голосе Вани слышится неподдельное удивление. Он хотел было осудить выбор, другие варианты ведь были веселее, но передумал. Ответ получился впечатляющим.       — Ну, а что насчёт тебя, Боря? Не поверю, что нет погоняла, откровенность за откровенность, – его имя Ваня выделяет с особой иронией в голосе, в который раз за вечер оставляя вдоль артерии алкогольный аромат.       Ему нравится эта неоднозначная близость: будто он делает что-то интимное у всех на виду, но все ещё в рамках около-приличий. А ещё ему нравится этот безэмоциональный отстранённый тип рядом. Ваня не может оторваться от его омутов, пропадая в них раз за разом. И с каждой новой секундой выныривать так тяжело, будто кто-то повесил на шею мешок с камнями.       — Есть. Оно в основном для близких, но, если между нами такое откровение…       Хэнк поворачивается к Кисе и протягивает руку вдоль отполированной гладкой стойки, едва не соприкасаясь с ним плечом. Снова ощущает запах травы и терпкости, пока цепляет пальцами уголок тонкой салфетки. В тёмной радужке напротив плывёт – зрачки расширяются под действием спонтанной химии. Боря выпрямляется, обращается к бармену, чтобы подогнал ручку, а затем быстро записывает несколько цифр на клочке бумаги: «23, 31, 15, 12».       Киса с искренним любопытством следит за происходящим. Игра начинает приобретать определённые закономерности и правила. А ещё Ваню пробирает от интонаций в его голосе, распаляя больной разум.       В голове щёлкает: будто завели старый, советский будильник, и стрелка неумолимо приближается к отметке «семь». Кислов елейным выражением мажет по чужим пальцам. Из-под манжета немного виднеется кисть. Природа вплела туда голубые трубочки: так опасно близко под тонкой кожей. Это всегда казалось ему таким поразительно-нереалистичным. Достаточно совсем маленького тонкого разреза, даже если случайного… Звон неподалёку резко обрывает эфемерную фантазию.       — Пока ты там думаешь над не менее остроумным ответом, я оценю твою рекомендацию, – скромность добродетелью Кислова не была, но это больше семейное, нежели отличительная черта только его характера.       Подхватив небольшую стопку, Ваня рассматривает содержимое, принюхивается, даже касается жидкости кончиком языка на пробу, отстаивая свою условную принадлежность к кошачьим. А потом опрокидывает в себя жидкость разом, жмурясь и перекатывая остатки вкуса по языку.       — А ничего так, люблю кофе.       Киса укладывает локоть на столешницу, подпирает ладонью щеку и неотрывно залипает на его профиль.       — Шифр в моей практике – явление нередкое. Думаю, со смекалкой разберёшься быстро, – Боря двигает салфетку поближе к своему довольному знакомому. Бармен насчёт выпивки не слукавил.       — Шифр значит. Тебе не хватает ковбойской шляпы, Индиана, – выдаёт Ваня с усмешкой, пока считывает четыре цифровых значения через запятую, поглаживая большим пальцем салфетку, а спустя несколько секунд добавляет отвлечённо, – ты тут часто бываешь?       На его лице буквально пузырится волнение, а жар растекается по позвонкам, вызывая мурашки на затылке. На языке все ещё кофейный вкус и приятная сладость на нёбе от ликёра.       — Не часто. Предпочитаю места, где потише. Но жребий сегодня указал на это, – Хэнк кивает в сторону танцующих и таких же прилипших друг к другу людей на расстоянии миллиметров, чтобы перекричать музыку.       – А тебе здесь нравится?       Почему-то Боре кажется, что Киса здесь, как рыба в воде. Ему подходит вайб, стилистика, цвета, блуждающие по телу и разгоняющие молодую кровь биты. Наверное, поэтому ему хватает смелости на близость – здесь, в целом, всё располагает на лёгкий и быстрый контакт, особенно, если степень опьянения и синтетического марева позволяет.       — Ну так, прикольно, правда тесновато, но… кто сказал, что это плохо?       На этих словах Кислов отрывается от созерцания шифра, запомнив значения и мысленно перебирая алфавит.       — Ты говорил, что пришёл с друзьями. Они в курсе, что ты цепляешь тут парней? – усмехается Боря, ловя пьяный отблеск напротив, – Я не осуждаю, если что, просто для этого другие клубы есть. Меньше риска вляпаться, больше шансов получить согласие.       Возможно, Киса в курсе? Нет, Хэнк в этом уверен – не просто так он оказался рядом и рассчитывает на что-то. А может, он вообще поспорил на деньги или желание с друзьями, что пойдёт и склеит первого попавшегося чувака. Стандартный развод, на который, впрочем, некоторые покупаются.       Слова Бори местами провокационны. А ещё он смотрит так, словно читает не просто между строк, а перебирает каждую фразу и эмоцию на предметном стекле микроскопа. И Киса от этого тащится. Вечер давно перестал быть томным.       — Они в курсе, что я не люблю скуку. Цеплять парней в тех самых клубах слишком легко, а значит слишком скучно. Жизнь – ничто без риска, посредственная и унылая. Но мы ведь с тобой не такие, Хэнк?       Досчитав последнюю букву в шифре, Киса спешит блеснуть своей разгадкой. Скользит локтём по столешнице и торсом вперёд, чтобы снова оказаться рядом – сегодня это их особая дистанция для общения. Подушечками указательного и среднего пальцев шагает по тыльной стороне ладони Бори, едва касаясь. В мыслях крутится что-то пошлое, даже развязное. И Ваня почти формирует своё нескромное предложение, явственно ощущая благосклонное настроение собеседника. Но в их уютное инфополе на двоих вдруг врывается третий голос.