под осты твин пикс

      На плечо Хэнка опускается чья-то ладонь. Он переводит внимание и сталкивается с немного взъерошенным Владом.       — Мы его ждём, значит, а он всё ещё пиво не прикончил. Ты чего тут завис, ну? – Влад сразу машет бармену, чтобы принял заказ на их компанию.       Голубые глаза больше не смотрят на Ваню. Искра между ними меркнет, притушенная гаммой совершенно иных эмоций. Кислов их считывает безошибочно: мелкие вкрапления в радужке лучатся чем-то глубоко трепетным.       — Извините, ребят, случайно разговорился… Кстати, это Иван, – Боря указывает на растёкшегося в расслабленной позе Кису и снова всматривается в профиль коллеги, не пытаясь скрыть к нему нежность, – а это мой дорогой друг и прекрасный человек, Влад.       — Да ладно тебе, – тут же смеётся Архипов и тянется, чтобы пожать руку новому знакомому, – не обращай на него внимания, Иван. Это он так специально говорит, чтобы оправдать своё ужасное поведение, когда другие не видят.       Киса выпрямляется, склоняет голову набок, коротко слизывая с нижней губы остатки сладости от шота. Улыбка с лица сползает быстро, уступая место безразличию с едва ощутимым недовольством и даже агрессией. Лишь на мгновение, чтобы в следующую секунду снова засиять деланым энтузиазмом.       Он пожимает протянутую руку, с брезгливостью осознавая, что ладонь у Влада немного липкая. Этот парень Ване не нравится. Ладно, ему не нравится, как на него смотрит Боря.       — Заинтриговал, до смерти люблю ужасные поступки, – вопреки смыслу сказанного, голос звучит весело, когда Киса обращается к нарушителю идиллии, не отрывая при этом взгляда от Хэнка.       Бармен выставляет поднос с новой порцией напитков, и Влад утягивает Борю обратно в толпу, успев сообщить, что Настя и Света уже давно отжигают где-то на площадке. Спохватившись, он приглашает и нового знакомого присоединиться к их компании, чем Киса пользуется с особым воодушевлением.       Влад всегда обладал чувством такта и умело затягивал в своё поле деятельности. Боря помнит, как Архипов подошёл в первый же рабочий день в университете, улыбнулся и сказал, что к нему можно обращаться по любым организационным вопросам. Не соврал. Хенкин прибегал к его помощи с завидным постоянством и вне рабочего времени, что в конечном итоге породило между ними прочную дружбу. Именно Влад был тем, кто хранил его секрет, а потом вытаскивал со дна бутылки после горького разрыва терапевтическими диалогами. Дозволенная черта никогда не пересекалась, несмотря на тёплую симпатию – их полюса просто не сходились для другого рода отношений.       Пригласить едва знакомого человека в их давно сформировавшуюся команду для Влада в порядке вещей. Боря возражать не стал, хотя явно не думал, что Киса задержится рядом на оставшийся вечер. Обычно такие ребята сразу вынимают заброшенный крючок, стоит планам резко измениться. Но здесь явно что-то другое… Уловить его истинные намерения сложно – много отвлекающих факторов, за которыми теряется пронзительный взгляд.       Хэнк кивает в сторону танцпола и обходит по периметру, где трётся меньше народу. Чувствует только, что Киса держится достаточно близко, чтобы невзначай их руки соприкасались в темноте. Очень уж Ване хочется прижаться к волнующему сознание и особые рецепторы телу ближе. Это неуместное, но жгучее желание он реализует – там искры пронзают иголками подушечки пальцев. Теснота определённо оказалась плюсом, ведь в какой-то момент им всë же приходится втиснуться в бурный поток.       Хэнк останавливается, чтобы пропустить парочку. Темнота окутывает плотно и только отдельные яркие всполохи света накрывают фигуры вокруг. С гулким выдохом из лёгких под прессом чужих тел Киса вжимается в спину Бори, цепляясь ладонью за плечо, чтобы не потерять равновесие.       Киса льнёт к нему, и касание расходится по коже резким перепадом температуры от холодного стекла маленькой стопки. Не специально вроде бы, на танцполе законы притяжения и отторжения работают в равной степени. Но почему-то Хэнку совсем не кажется эта попытка в близость исключительно воздействием со стороны.       Боря прокручивает в мыслях чужие слова, невесомый жест и выражение лица Ивана, когда тот намекал на их схожесть в предпочтениях. Судьба насмешливо подкинула ему человека с противоположным характером, лишь бы забыл номер телефона с быстрого набора.       [ он разворачивается. очерченные алым светом губы в искаженных оттенках помещения смазываются, смешивая на языке вкус пива с горьким кофе. ]       Музыка глохнет на нижнем уровне, когда они поднимаются на второй этаж. Вместе с ней внизу остаются и образы, мелькнувшие перед глазами, как эффект от дурмана. Боря проходит к дивану и тут же натыкается на пьяного Женька, который утягивает его на местечко рядом с собой. Стопка в хаотичных движениях рук расплескивает напиток, но Сазонову плевать, он только на плечо сильнее заваливается и укоризненно смотрит.       — Вот надо было тебе сегодня тачку взять. Подумаешь, опохмелился бы с утра, чё первый раз что ли.       — Жень, ну мы уже обсуждали. Завтра отчётность по кафедре, – Боря откидывается на спинку дивана и кивает на поднос, заставленный алкоголем, – мне и без этого с вами весело, не переживай.       — Ага, вижу, – Женёк оглядывается, здоровается с Иваном и предлагает угощаться на пару с Владом.       Знакомство с друзьями Бори выходит скомканным, но зато без налёта неловкости. Всё же это клуб, тут мало кто разменивается на сложности, довольствуясь лёгкими дофаминами. А под флёром эйфории можно и вовсе отбросить сковывающие условности. В отличие от большинства нормальных людей, Ваня пребывает в таком состоянии перманентно, именно поэтому не испытывает трудностей в расширении круга общения. Другой вопрос в том, что чаще всего это действие бывает продиктовано совершенно иными потребностями.       За столом на момент их прихода только Влад и Женя, но дамы в компании тоже имеются – их представляют условно, махнув куда-то в сторону танцпола. Ваня падает на мягкое кресло, с интересом разглядывая собравшуюся троицу. Специально с таким ракурсом, чтобы видеть Хэнка, но и других из поля зрения не упускать. Если отбросить предвзятость, испытываемую им в отношении последнего, все трое прекрасно друг друга дополняют. Обычные такие, не особо выразительные, типичные представители своего поколения.       Первым к Кисе обращается Влад. Должно быть, радушие и дружелюбие – его основная фишка.       — Угощайся. Придётся, правда, за коктейлями для девчонок потом сходить, но они сами виноваты, что зависли где-то, – наверху перекрикивать толпу приходится уже меньше, расположение более выигрышное, поэтому он с открытым любопытством уточняет, – ты тут один?       — Не, с друзьями. У нас тут что-то вроде встречи выпускников, – с выпивкой Киса не спешит: лениво откинувшись на спинку, продолжает изучать обстановку.       — А чем занимаешься? – не успокаивается Влад, замыливая бдительность своей располагающей улыбкой.       Ваня таких никогда не любил: как будто вся эта открытость показная, а за ней что-то скользкое и неприглядное. Быть может, это ощущение складывалось и потому, что сам Киса был с обязательным образом для социума, а за ним…       — О, я, друг мой, бродяга, мыслитель и философ, ценитель прекрасного и неунывающий энтузиаст, – голос звучит одухотворённо, пока на лицо снова наползает привычное очарование. Ваня щупает глазами каждого, закономерно споткнувшись о серьёзное и внимательное лицо Хэнка. Ему улыбается особенно широко.       — Художник я. Поэт масла и кисти, тот, кто ещё верит, что искусство спасёт наш бренный мир, – фраза тонет в эмоциональном окрасе лёгкой ироничной трепетности. Кисе нравится театральщина, за ней так легко скрывать свою далеко не душевную личность. Он с азартом подаётся вперёд, извлекая из заднего кармана штанов зажигалку, вопросительно глядя на собравшихся.       — Угостите сигаретой, оставил свои за другим столом, – пачку протягивает всё тот же Влад, да и сидит он ближе. Ваня извлекает сигарету, куце бросая, – благодарю.       Влад ему всё ещё упорно не нравится, и причина даже не в липких ладошках. Просто Кислов то и дело возвращается к тому взгляду, которым его Хэнк наградил. А вот Женя кажется более простым и понятным. Пока Влад жопу рвёт, чтобы быть душой компании, Евгений ею является фактически и не прилагая для этого никаких усилий.       Пока друзья расспрашивают Кису о его деятельности, Хэнк отстранённо вслушивается, дополняя чужой образ в своей голове. Не студент, не из робких, творческий, открытый, да и харизма на уровне. Влад точно не зря его позвал в компанию. Видимо решил, что этот вариант подходит для привлечения в монотонную жизнь новых красок.       Ни Женьку, ни девчонкам не было известно о его предпочтениях, Хенкин в целом старался никак не отсвечивать и делал вид, что у него просто нет времени на отношения, а случайный секс с девушками – всего лишь разрядка. Пока что схема работала, претензий не вызывала. Но сейчас этот Иван выводит из равновесия привычную константу своим внезапным появлением и недвусмысленными намёками. Может, всё-таки стоило отойти с ним в уборную еще до того, как Архипов застал их у бара. Получил бы свою дозу удовольствия и исчез с горизонта, как обычно это и бывает у таких вот… мечтателей.       — Художник? О-о-о, это у нас уважаемо! – воодушевляется Женёк и тычет во Влада, — У него дама сердца тоже из этих… Красота спасёт мир и всё такое.       Он вертится вокруг себя, находит рюкзак и вытаскивает оттуда блокнот с ручкой, протягивая Кисе.       — Я умею только члены рисовать. Так что, ты можешь чем-то удивить на память. Да хоть автограф оставь, вдруг рано или поздно разбогатеешь на картинах, а я твою подпись продам, чтоб кредит закрыть.       Периферия зрения Вани смещается, скукоживается до переливающегося мыльного пузыря. Будто их небольшую компанию в вакууме заперли, пока за пределами горизонтали неонового света сливаются с призрачными фигурами. В лёгкие с каждым вдохом-затяжкой проникает клубами дым, растворяя сомнения и сглаживая скованность движений.       Музыка, отбивающая ритм по барабанным перепонкам. Белый шум толпы. Короткие диалоги за столом. Все это так удачно заглушает сейчас навязчивый шёпот внутри стремительно пьянеющего разума: его самый страшный кошмар из-за неплотно прикрытой двери платяного шкафа.       Без него в жизни остался лишь холодный пустой контейнер с мутнеющей тьмой. Киса из раза в раз старается его заполнить, уповая на непреодолимые в своей обязательности физические законы. Кажется, в его разуме реальность давно дала трещину, ведь тьма всегда принимает подношения, всасывая в себя куски тел. Но не проливается за грани контейнера ни на йоту. Лишь сгущается, отливая масляной плёнкой под кварцевым светом. Это всё не то… этого недостаточно.       Из оцепенения выводит голос, явно обращённый к нему. Приходится тянуть долгую ленивую улыбку, собирая по крупицам понимание того, что вообще от него хотят. Бездумно подхватив пальцами блокнот и ручку, Ваня откидывается на спинку дивана, деловито зажав фильтр губами. Сделав еще одну долгую затяжку, перехватывает сигарету пальцами.       — Скажу тебе, что с такими навыками ты уже на полпути в бессмертную гвардию выдающихся деятелей изобразительного искусства. Если бы не члены, сиськи и обнажёнка в целом, где бы сейчас были все эти Пикассо, Андре Бретоны, Густавы Климты и прочие признанные гении, не лишавшие себя удовольствия между зарисовками предаваться плотским страстям. Исключительно с целью получить немного вдохновения, конечно, – говоря о возвышенном, Киса не брезгует совершенно приземлёнными и пошлыми вставками, играя бровями.       Интонирование голоса – чистый фирмач. Ваня точно знает, когда нужно чуть поджать связки для глубины, а где лучше поиграть с лирикой и протяжными гласными. Карикатурность образа отдаёт налётом ироничной несерьёзности, но всё равно подкупает.       Затушив сигарету, Киса скептично осматривает пустой лист. Потом поднимает взгляд и закономерно сталкивается с тем единственным в ответ, что цепко владеет его вниманием на протяжении последнего часа. Боря практически не участвует в беседе. В своей молчаливой отчуждённости он будоражит воспалённое сознание Кисы до покалывающей судороги в мышцах.       Смех над ухом вынуждает оторваться от гипнотического созерцания. Ваня снова с усилием возвращает себя в реальность.       — Ну, а вы, чем занимаетесь? Что-то мне подсказывает, что вы не просто друзья по интересам, – любопытство не праздное, а вполне закономерное. Даже подёрнутый алкоголем разум Вани продолжает крутить шестерёнки. Информация ему нужна любая.       — Нет, против настолок ничего не имею, картишки там, лото, монополия, мимо? Ну, тогда точно вместе работаете, – при этом Киса поднимает руки в примирительном жесте, зажав сигарету в губах.       Боря усмехается, Влад закономерно качает головой и следом же отвечает на вопрос:       — А ты проницательный. Мы коллеги, в СПБГУ преподаём. Я на иностранных языках.       — Журналистика, – поднимает руку Сазонов, и тут же машет в сторону подходящих к их столику Насти и Светы.       — Юридический, – отвечает Боря, и его голос тонет в звонком шуме девичьего смеха.       Разгорячённые после танцев, подруги падают на диван. Света рядом с ним, а Настя, азартно вздёрнув брови, занимает место поближе к новому лицу. Под общий тост за встречу она опрокидывает в себя шот и тут же затягивается вейпом, добавляя к табаку вишнёвый аромат. Следом представляется, одаривая Кису миловидной улыбкой.       — Света у нас тоже на журфаке, ну а я в драмкружке. Стало быть, у нас есть кое-что общее, Иван, – Настя смеётся заливисто под действием опьянения так, что в уголках её глаз проступают слёзы.       — Ой, Хенкин, не смотри на меня так. Ты мне всё равно не даёшь… – она показывает ему язык и продолжает, – документы. Значит, не пойду в адвокаты, буду на сцене выступать.       — У шеста? Тогда я согласен, – прыскает Женёк, на что получает жест в виде среднего пальца.       — В любви нет жадности, в обжорстве похоть мрёт, в любви – всё истина, а похоть вечно лжёт.       Строки приходят на ум Ване сами собой, беседа располагает, как и упоминание драмкружка. Известные слова ложатся между фразами, между людьми, между суетой. Да и цитирует Кислов их больше себе под нос: невыразительно и задумчиво, вырисовывая на бумаге дешёвыми чернилами то единственно возможное, что сейчас заполняет все мысли.       — Что ты сказал? – со смехом переспрашивает, кажется, Настя, подхватывая со стола бокал с разноцветным содержимым и весёлым зонтиком.       — Говорю, что сцена – тоже неплохой вариант. Ну, знаешь, всегда в центре внимания и мозг отдыхает от сложных мыслей.       Ответ получается почти на грани. Желание поддеть девчонку возникло само собой, как реакция на раздражающе фамильярное и вызывающее поведение. Ему вот так можно, а ей нет – аксиомы вселенной от Вани Кислова.       Они ещё какое-то время сидят и обсуждают подробности университетской жизни, делятся сплетнями про учеников и учителей, закидывают Кису вопросами про его учёбу в художке, про хобби, кино и музыку. Компания оказалась словоохотливой, подарив Ване почти всю базовую информацию. Он лишь надеется, что нужное отложится в памяти и не сотрётся под ударной атакой завтрашнего похмелья.       На небольшом листе из-под его руки медленно вырисовывается знакомый профиль, пока обоняние раздражает въедливый аромат чужих духов. Настя всячески демонстрирует заинтересованность в знакомстве поближе. Но Ваня благополучно избегает знаков, впрочем, и определённого «нет» тоже не говорит. Тень, сидящая на краю ума, услужливо подсказывает – эти статисты ещё могут быть полезны.       Хмуря брови, Киса добавляет наброску последние необходимые штрихи. Что-то ему не нравится, что-то идёт вразрез с реальным восприятием Хэнка. Не хватает этой утопичной глубины в нарисованных глазах. Не хватает необъятного и неопознанного за ними.       Суета застольных диалогов «ни о чём» стихает. Шоты испаряются с подноса быстро, Настя успевает оставить на Кислове шлейф цветочных духов, но, не дождавшись однозначного ответа, улетает с подругой на первый этаж в компании Жени и Влада.       — Она, когда выпьет, всегда такая, – говорит Боря, оставшись с Иваном наедине, – но, наверное, тебе не особо интересно.       Его голос проникает в подкорку, цепляет острым крючком и дёргает на себя. В руках Хэнка появляется пачка сигарет, он вытаскивает одну – вторую передаёт Кисе – чиркает зажигалкой и затягивается. Свой дым ему нравится больше, чем лёгкий, которым балуется Влад.       Боря молчаливо смотрит на своего собеседника сквозь густой узор в воздухе и откидывает голову назад. Сказать по правде, его утомил весь этот шум, тянущиеся часы в никуда, а желание расслабиться в тишине так и манит встать и свалить домой. Но друзья не оценят такой поступок. Хэнк их должен проводить до такси.       — Похуй, я привык, да и она точно найдёт, с кем и как развлечься, – оставив роспись под портретом Бори в блокноте, Ваня меняет канцелярию на очередную сигарету, улыбаясь, – у меня слишком другие вкусы. Передай потом другу или себе оставь… на память.       Портрет получился немного мрачным и тяжёлым, с обилием теней. Они выразительно подчеркнули какую-то тотальную усталость в мелкой мимике, в сжатых губах, в сведённых к переносице бровях.       Киса цитирует Шекспира с такой же лёгкостью, с какой переходит на мат. Слух режет, не сочетается его развязный заострённый образ с тонкими изящными чернилами на бумаге. Боря задумчиво всматривается в свой портрет, не удивлённый чужому предпочтению; трудно было не заметить пристальный взгляд, выискивающий детали на его лице.       Почерк Ивана ложится глубоко вдоль жёстких линий, словно его рука в этот момент действительно прижималась к светлым граням скул, подбородка и обвела веки, сфокусировав акцент на зрачках. Это вызывает какое-то неспокойное чувство. Рваные края опьянения выдали талантливую работу. Красивую, как кубик льда, брошенный в спирт. У него на краткий миг в животе селится прохлада.       — Не ожидал, что ты так умеешь. Мне нравится, похоже получилось.       Он кладёт блокнот на столик, ныряя в мысли о сходстве. Киса как будто влез в его личное, коснулся испачканными синей краской пальцами внутри и вытащил наружу. Отрешённость, замкнутость, пожирающую остатки блёклого счастья тоску. Хэнк таким давно не был, у него просто забрали другие чувства, перемешали в сорокаградусном коктейле, осушили и увезли с собой в яркие воспоминания. Телефон в кармане иногда предательски высвечивает имя, ассоциирующееся с тяжёлой формой болезни, а как лечить её он не знает.       Удалить номер. Удалить переписки. Удалить фотографии.       Удалить из памяти.       Ничего из этого он не смог сделать. Запихал в самые дальние папки под сложный пароль и периодически возвращается к ним, ковыряя проклятый замок.       — Давно ты в этой теме? – спрашивает Хэнк, чтобы нарушить общий музыкальный фон, – Отвечу наперёд, что я примерно со студенчества.       У него это произошло естественно и без особых проблем. Просто встретился с парнем по переписке, позависал какое-то время в общих увлечениях, а затем переспал. Первый раз был отстойный, скомканный и совершенно дурацкий. Это всё, что Боря запомнил о нём, исключая имя. Теперь же в памяти маячил только последний – потому что вместо кратковременной страсти любовь досталась именно конченому эгоисту.       — В этой теме? – Ваню веселит вопрос, провоцирует на откровенные подколы. Боря, кажется, куда более сдержан в проявлениях своих «особых» вкусов.       — Лет с одиннадцати, как только понял, что мой утренний стояк вызван не сиськами соседки Машки за лето скакнувшей в физическом развитии сразу лет на пять, а…       …они лежат на нагретом дощатом полу, смотрят на выбеленный потолок, с губ не сползают улыбки. Летний зной заполняет воздух чем-то тягучим. Каждый вдох сопровождается обжигающим жаром по горлу.       — Слушай, Кис, а тебе кто-то из наших девчонок нравится?       Вопрос Тима застаёт Ваню врасплох. Он кривится, поворачивая голову к другу.       — Как-то не думал об этом, они же какие-то дуры все… нет?       Девчонок Кислов не любит. Особенно тут, в их дачном кооперативе, куда достаточно зажиточные жители Москвы свозят потомство на летний выгул. Так сказать, на природу, во всё натуральное, для отдыха от пронизанной радиоволнами и выхлопными газами столицы. Да и вообще девчонки наглые, крикливые, в грязи валяться не хотят, в камышах ужей ловить тоже, в казаков-разбойников играть не умеют и не желают потеть в принципе. Ничего в них интересного Киса не видит.       — Почему это дуры, нормальные они, девчонки как девчонки, это ты ненормальный.       Тимофей толкается локтём в бок, болезненно так. На что Ваня отвечает незамедлительно. Возня на полу перерастает в мелкую несерьезную потасовку с пыхтением и смехом. В какой-то момент Тим прижимает его к полу, наваливаясь всем телом. Странный, расползающийся позыв Ваня ощущает сразу, глаза расширяются от удивления, потом от страха. Новиков смотрит в ответ, в такой тесноте не почувствовать реакцию трудно.       — Ты чё, из этих, у тебя член встал...       Кису подташнивает от раздирающего внутренности ужаса, от стыда. Подскочив с пола, он опрометью выскакивает из чужого дома.       — …лучшим другом.       Эмоции с его лица сползают, деланное веселье уступает место невыразительной скорби. Её Ваня спешно пережёвывает и проглатывает, стряхивая пепел в пустой стакан.       — Я, конечно, статистику не изучал, но это такая, чисто пидорская классика, вмазаться по малолетке в лучшего друга.       В голосе проскакивает озлобленность, замешанная на раздражении. Слишком часто за этот вечер из подвала воспоминаний сквозит их летом. А ведь с последнего раза прошло … прошло уже почти полгода. Его снова начинает накрывать. Ваня чувствует это зудом в голове, распадающейся картинкой реальности, этой пиздец как необходимой ему сублимацией из памяти.       — Первая любовь редко бывает нормальной, – просто факт, с которым многие согласятся. Боря не заискивает, когда речь идёт о таких вещах. Да и перед Иваном одним секретом меньше – можно говорить прямо. – У кого-то и с последней не очень складно.       Хэнк кривит губы в улыбке, прячет горькую иронию под неоновым пятном света и кусает фильтр сигареты зубами, возвращая в атмосферу густой белый узор. Когда-то этим дымом он дышал с ним, бесформенное перетекало изо рта в рот, гоняло табак по трахее, учащая и замедляя пульс на рваных хриплых выдохах. А затем тёплый смех оседал, как лучи утреннего солнца, рядом на поверхности.       Прости. Дело не в тебе, дело во мне.       — Смотрю, тоже танцевать не тянет. Или со мной бы пошёл? – Боря улыбается и тут же отворачивается в сторону разноцветного калейдоскопа. – Извини, не хотел смущать.       Знаки внимания от Хэнка – желанные преференции за час в душном коллективе. Поддавшись порыву, Киса тушит сигарету, протискивается между сидениями, чуть не сшибая на ходу пару стаканов на краю стола. Останавливается так близко, насколько позволяет пространство. Упираясь коленом в кожаную обивку между ногами Бори, Киса наклоняется, найдя опору ладонями в спинке дивана.       — У тебя охуеть какие нереально красивые глаза, тебе об этом говорили? – в голосе так много удивления, будто Ваня и сам от себя не ожидал такого вброса.       Взгляд сползает по очерченным скулам к шее. Туда, где под тонкой кожей пульсирует сосуд сонной артерии. Киса накрывает его губами безошибочно. Шея тёплая, но губы жарче – натягивают плоть, всасывая, разрывая мельчайшие кровеносные сосуды под кожей.       Киса неожиданно заслоняет собой вид на творящийся внизу техно-хаос. Хэнк снизу-вверх резким проходом до подёрнутого тенью лица застывает в немом выражении. На первом порыве хочется отстраниться от некомфортного вмешательства. Лопатки сводит, выпрямляется, в строгом жесте пытаясь намекнуть на то, что ему не интересно продолжать диалог в таком формате. Не здесь, не в эту минуту.       Но когда Иван касается в намерении оставить о себе напоминание, он рефлекторно вжимается затылком в спинку дивана. Пепел с сигареты осыпается на одежду, а Хэнк даже не замечает. У него слева кожа горит, будто её калёным железом обожгло. Неприятно. Саднит, как надрезанная рана и щиплет, терзая расшатанные нервы.       Он хмурится, пытается отвернуться, игнорировать с поступающими негативными ощущениями дополнительный состав в виде невольного возбуждения. Словно из сна вытянули встряской, и теперь в крови бурлит, а голова кружится.       Какого хрена происходит? Они здесь не одни, это не гей-клуб. Но Кислову видимо нормально вот так выламывать каноничные будни своим вызывающим поведением. Этот прощальный засос визитной карточкой тянет за собой блядский шлейф, от которого хочется избавиться.       Хэнк поспешно вытирает мокрый след от чужого языка салфеткой, провожая талантливого художника раздражённым взглядом.       — Кислов, блять, ты если куда-то сруливаешь, предупреждай или шмотки свои бери. Телефон разрывается, твой папаша уже мне успел позвонить.       Соколов зол, наверняка оббежал весь первый этаж, прежде чем додумался проверить столики. Андрей знает про увлечения Вани, причём давно. Не поддерживает, но и своё гетеросексуальное «фи» благоразумно оставляет при себе. Нехотя оторвавшись от увлекательного занятия, Киса снова на долгие секунды въедается своими чёрными зрачками в бездну небесных радужек.       — Ну вот, конец веселью. Ещё увидимся, Борис Хенкин с юридического в СПБГУ, – покачиваясь, Ваня пробирается к выходу, выхватывая попутно телефон из рук бывшего сокурсника.       Это был самый банальный на слова подкат в жизни Хэнка. И самый резкий на действия. Он себя никому не позволял касаться, если сам не желал близости. Тем более, не лез к другим с таким же напором.       Нервными пальцами Боря тушит сигарету в пепельнице, когда вокруг снова становится шумно. Голоса просачиваются в сознание гулким эхом, пока мысли всё ещё в другом моменте. Там, где тёмные кудри ложатся на его щёку, а запах обволакивает рецепторы.       — О, а это что такое? – Евген, разморенный у бара, грузно падает на кожаную обивку, хватает блокнот и мажет пьяным интересом по рисунку, — Ни хрена, он реально что ли художник? Я думал, он эти… натюрморты только научился малевать. Хенкин, ты зацени!       — Заценил, – цедит сквозь зубы Боря, избегая смотреть на собственный портрет.       Девчонки на фоне что-то тоже одобрительно говорят, но ему всё равно. Хочется уйти, вылезти из этого пространства и потерять в ворохе дел то, что здесь случилось. Кису ему запоминать не хочется.       Рисунок он оставляет у Женька, пока тот клянётся, что сохранит его навеки в стеклянной рамке. Хотя Боря уверен, что завтра же увидит творение Ивана у себя на столе на кафедре. Приятель в таких вопросах щепетильный – чужое не берёт, если это не деньги.       Бармен рассчитывает их компанию, и они вываливаются на тёмную почти безлюдную прохладу улицы. Прощаются очень скоро, такси вмещает пьяных коллег под сокрушающиеся неразборчивые ноты о том, что Хенкин живёт в другом конце города и вообще предатель.

***

      В одной руке Ваня задумчиво вертит телефон, пальцы другой елозят по горячим губам. Он всё ещё чувствует мягкость кожи, тепло и лёгкий привкус соли. И от осознания этого немного распирает изнутри. Непонимание, смятение, негодование, угроза острым по радужке – его радужке, такой трогательной и волнующей. Улыбка сама собой наползает на лицо и он сыто жмурится. Но не долго. От тягуче-волнующих мыслей отвлекает вибрация – телефон оживает, на дисплее высвечивает «Отец».       И вновь перемены в настроении – какое-то тупое слайд шоу без плавного перехода. Разморенная улыбка крошится, увядает. Её место замещает скука, помноженная на раздражение.       Когда умерла мама, Ване было только десять. Ни он, ни отец тогда не разобрались, как пережить трагедию сообща. Разошлись по углам, каждый сам свое горе перемалывать. Кислов-старший оправился быстро и новые женщины в его жизни стали появляться чаще. Хорошо ещё, что ни одну такую новую тёлку не пришлось узнавать «получше» в целях создания благородного семейного образа. А Ваня…       Ваня утонул в воображаемых вселенных, в лете на даче, в бездонных синих омутах и россыпи веснушек.       Разговор получился скомканным и быстрым. Больше потому, что половину слов Киса даже не расслышал, мыча что-то в ответ про клуб, громкую музыку и в целом отсутствующее желание вести светские беседы. Может, папа даже по делу звонил. Может, опять почитать нотации про репутационные потери. Может, позвать на ужин. Может, Кислову было плевать, и он сбросил разговор, сунув телефон в задний карман джинс.       — Кис, ну ты куда пропал, без тебя тут беспросветная скука.       Компания за время его отсутствия явно повысила градус алкоголя в крови. Ваня и сам ощущает этот самый градус. Эмоции скачут по сознанию солнечными зайчиками, отражаясь от куска выломанного из оправы зеркала.       — Да, Вань, ты обещал нам прикольные истории под твои запасы, ну, знаешь, того самого, а сам ушёл.       Что в детстве, что сейчас, Киса испытывает лёгкий налет предвзятости к представительницам женского пола. Им всегда всё так просто даётся, им не нужно мяться за углом, разглядывая понравившегося парня. А ещё можно просить что угодно, рассчитывая на положительный ответ почти в ста процентах случаев. Конечно, при этом еще желательно выглядеть симпатично.       — Дамы, дамы, откуда столько обвинительных нот. Киса тут и сейчас всем будет хорошо, – говорит он с ленцой, протискиваясь к своему месту.       Там, во внутреннем кармане кожанки, припрятан небольшой портсигар с готовыми самокрутками. Нетерпение собравшихся он буквально печёнкой чувствует, раскуривая косяк и отправляя его по кругу.       Интеллигентные, сука, студенты Питерской академии художеств имени Репина. Типичная богема, считающая себя лучше других просто потому, что мамы с папами побогаче. А ещё потому, что они, изводя краски на пустое без формы, содержания и смысла, неиронично называют свою мазню искусством. Только чем они отличаются от тех, других, за высоким барьером «элитарности», пока, подпирая грудью толчок, сблёвывают зловонные массы после очередной вписки? Ничем, такие же второсортные тела.       В своих умозаключениях Ваня не замечает, как снова проваливается в воспоминания. Они ласковыми касаниями тянут к себе, утягивая в водоворот прошлого. В тихую и одновременно громкую летнюю ночь: светлую, терпкую, с долгожданной прохладой и нарастающим шумом сверчков.       Они лежат на деревянном столе, выстукивая по скамейке кедами какой-то им одним знакомый ритм. Смеются, разморенные дневным зноем. Грудь вздымается с натугой, болит даже, живот проваливается до позвоночника в попытке восстановить дыхание.       — Это ты прикольно придумал сегодня с соседской тёткой, я там чуть с дерева не свалился, так ржал. Но нам же за это обязательно прилетит, – голос звонкий, но шёпотом.       Пока картина вокруг размазывается, фигуру друга Ваня видит отчётливо, даже чрезмерно. Вот Тима закидывает одну руку за голову, а второй как-то невзначай до Ваниной ладони дотрагивается. Может случайно, а может… У Кисы всё внутри вздрагивает, пляшет ламбаду ощущениями небывалого восторга.       — Да и пофиг. Она на нас свою псину спускает, стоит только мимо забора пройти, а мы то всего лишь… и знаешь… ещё бы к пруду сходить, а когда ты… нравишься…       Слова вязнут, стираются, расползаются пробелами, будто на затёртой аудиокассете из дедовского магнитофона в старой девятке. Его тёмные глаза мерцают, пульсируют даже, когда он смотрит в эти голубые.       Тима как-то резко подаётся вперёд. И Киса сначала не понимает, что произошло. Только жар на губах чувствует и сердце пропускает удар, ещё один. У забора шуршат кусты, слышится смех и топот…       — Кислов, тебя сегодня уносит больше обычного, ты успел закинуться чем-то посерьезнее? Дружище, дамы хотят продолжения банкета, им тут надоело, ты с нами?       Летняя ночь оседает на языке сладковато-приторным послевкусием. Ощущением абсолютного счастья пополам с опустошающим осознанием нереальности происходящего. Ваня не уверен, было ли это на самом деле. Или собственные фантазии давно подменили действительность на удобную. Он поднимает тяжёлый взгляд, чтобы успеть заметить, как по коридору мимо проходит компания новых знакомых.       — Не, я домой.       Подскакивает с места, хватает куртку, пачку сигарет и бесцеремонно протискивается между собравшимися у перил. На возмущения только улыбается с очень извиняющимся видом. Ване не стыдно, это по привычке. Ване похуй, что там и кто.       Ероша волосы по пути, снова касается пальцами собственных губ. На них всё ещё след от жаркого и солёного среди шума клубного вечера. На них всё ещё горит нереальным под пробирающий до дрожи мотив сверчков в темноте. Чешется и саднит под кожей. Он бы расчесал до крови, вдавливая пальцы с каждым разом всё сильнее. Ваня знает, что это за чувство, знает и звенит, резонирует с собственными желаниями упоительным предвкушением.       Может в этот раз, может с ним…