под осты твин пикс

      Идея приходит в не самую светлую, трезвую и здоровую голову Кислова как-то сама по себе. Раз и возникла, загорелась лампочкой, пока мозг сочился потребностью сделать всё здесь и сейчас, немедленно. Пальцы нетерпеливо барабанят по рулю бентли, взгляд устремляется в темноту парковки.       Боря разворачивается и идёт несколько метров по тротуару до парковочного места. Дорожка узкая, свет от фонарей, рассеянный и унылый, не достаёт до угловатой пасти закоулка. Питерские колодцы с железными воротами иногда хоронят в себе залётных алкашей и наркоманов, отражают от стен мордобои за слова. Хэнк же находит в этом всём мистическую романтику и мнимое успокоение.       Машина сигналит, фары мелькают красным. Он подходит к чёрному мерседесу, дёргает ручку и открывает дверь навстречу застоялому холоду в салоне. Мотор ласково урчит под зажим ключа, система приветствует подогревом и спокойной мелодией. Музыку Боря сразу выключает – на сегодня ему хватило. Голова до сих пор в вязкой крутящейся мысли о Кисе и его перформансе. В зеркале заднего вида даже под лампочкой не разобрать, остался на шее след или пока рано судить. Синяк точно придётся замазывать, чтобы избежать вопросов и не врать про случайную дамочку.       Хэнк опускается локтями на руль, даёт себе пару минут в тишине и спокойствии. В ушах оставшийся громкий бит пульсирует в висках чем-то назойливым и больным. Три часа ночи, вставать в шесть. Глаза слипаются по инерции, хотя спать вовсе не тянет – он слишком напряжён. Ехать до дома около двадцати минут, которые хочется уместить в текущий отрезок времени и застыть здесь, внутри салона тачки, под утренние звуки проезжающих машин.       Он пристёгивается, переключает режим на коробке передач, позволяя машине плавно скользнуть шинами по асфальту. Сдаёт назад, чтобы сделать разворот, но не успевает проехать и пары метров. Короткий свист раздаётся со стороны и в следующую секунду оглушает жёстким глухим ударом. Борю дёргает вперëд и снова припечатывает к спинке сидения. Он поспешно оглядывается, пока сердце заходится в шоковом режиме, а непослушные пальцы отстегивают ремень.       Несмотря на поздний час, улица гудит, скандируя оду революции Маяковского против системы, правительства и скачущего доллара. Но больше против скоротечных и так быстро заканчивающихся выходных. Ваня вторит этим мотивам, насвистывая увлекательную, знакомую только им двоим мелодию. В нём больше нет резкости: она округлилась, будто вылизанная шершавым кошачьим языком. И даже столкновение получается почти правдоподобным. Темнота за этим столом играет с ним в паре.       Боря выходит из машины, натыкается на картину повреждённого бампера своего мерседеса и лёгкую вмятину на чужой иномарке. Трёт лицо, пытаясь дать себе продышаться. Он же не мог ошибиться вот так глупо. Он же осмотрелся, прежде чем сдавать назад, здесь никого не было.       — Прошу прощения, я… – начинает говорить Хэнк и осекается, когда видит, с кем его снова свела судьба. Поначалу даже глазам не верит. Всматривается, как будто ему подкинули ложный фрагмент в реальность. Излишняя вежливость тушится, как тлеющие угли под водой. Боря смотрит на Кису непонимающе и настороженно, словно они всё ещё в клубе среди сигаретного дыма и откровения.       — Какая досадная неприятность, но какое невероятное совпадение, – Ване бы сбавить градус истинной радости в голосе, пусть карикатурность действий и подгоняет картину под общий знаменатель. Но не получается, он счастлив свершившемуся плану, словно ребёнок.       — Дружище, это обойдётся тебе дорого, – Ваня присаживается на корточки и демонстративно потирает рукавом куртки поцарапанный бампер, – ты куда вообще смотрел, пока назад сдавал? Это нужно будет компенсировать, тут ущерба на…       – Предлагаю рассчитаться за это чуть позже, – слова звучат сухо. Боре не хочется снова оставаться наедине с Иваном и узнавать о нём подробности. Не хочется погружаться в его историю и травму, которая отражается в глазах и на губах загадочной ухмылкой. Хэнка это не касается – жизнь этого парнишки такая же, как и у всех представителей однополых предпочтений.       — Я не знаю, чья это вина. И, если честно, вызывать ментов для разборок мне не хочется. Тебе, думаю, тоже, – Боря проводит языком по кромке зубов, пытаясь не выражать особую степень вымотанности и раздражения. Но Кису заносит, он ещё что-то накидывает к проблеме, или это усталый мозг всё так интерпретирует, доводя до точки плавления белой массы в черепной коробке.       — Я могу подвезти тебя, – Хенкин смотрит в глаза напротив почти неотрывно, с твёрдой уверенностью в решении молча закинуть «багаж» в тачку и доставить из пункта А в пункт Б, – условия ты понимаешь.       Глаза Вани жадно блуждают по чужому лицу: там же все мысли как на ладони. Хэнк явно не рад вынужденной встрече. Киса ощущает в этом поразительную несправедливость. Ведь он его ждал, так старался, хотел снова оказаться поближе. Видеть отстранённость, незаинтересованность, даже раздражение – неприятно. Ваня досадливо поджимает губы, но от предложения прокатиться, конечно же, не отказывается.       — Что-то мне подсказывает, что понимание условий у нас немного разное, – это Кислов уже себе под нос проговаривает, пока падает на пассажирское рядом с водительским. Будоражащее ощущение, даже потребность, та самая, спрятанная глубоко внутри, трезвит лучше любых аптечных препаратов. Эта близость к Боре – как самый обязательный витамин, прописанный врачами для каждодневного употребления до конца его дней.       Хэнк провожает Кису хмурым взглядом, но следом садиться в машину не спешит, тратя пару минут, чтобы вымерять шагами улицу и отринуть мысли о странном совпадении. О том, что эта оплошность действительно влетит в копейку, учитывая не выплаченный кредит за машину. Её придется латать тоже – столкновение с Иваном второй раз за день приобретает дерзкий характер и крайне нервирует.       Боря шарит в кармане пальто, нащупывает зажигалку и трёт большим пальцем о зубчатое колёсико, устало глядя на бентли, на лёгкую вмятину с царапиной и пытаясь сопоставить с тачкой премиум класса её владельца. Кислов оказывается тот ещё богатенький прожигатель жизни, а его искусство заключается совсем в других талантах – поверх холста краску можно накладывать бесконечно долго, пока он не превратится в грязь. Хэнку нужно абстрагироваться и перестать цепляться за детали, касающиеся Ивана. Они должны разойтись сегодня и не встретиться завтра.       За тонированными стёклами силуэт не различить, но Боря уверен, что чужие глаза направлены на него в нетерпеливом ожидании. Приходится открыть дверь и сесть за водительское, отрезая от городского шума улицы тесный салон.       — Мне на Петроградку, ты как, свеж и бодр? Я бы с тобой и в кювете повалялся, конечно, но тогда размер ущерба придётся повысить. Хотя, взаимовыгодный бартер может решить нашу проблему, – не говорит, вибрирует голосом Ваня, стоит только Боре забраться в машину. Голова Кисы лениво скатывается к плечу. Сложно оторвать взгляд о того, кто заполнил мысли до краёв. Он и не пытается, отдаётся желаниям на максимум, не переставая улыбаться.       — Я в порядке, – почти цедит Боря, и тут же ругает себя в сердцах за показательные эмоции. На коротком вдохе тянет ремень безопасности, добавляя чуть мягче, – не бодрее тебя, хотя пил из нас двоих ты. Пристегнись, пожалуйста.       Воодушевление у попутчика, несмотря на инцидент, какое-то слишком яркое, почти искрит в блестящих тёмных зрачках, подёрнутых блажью. Явно там внутри таблица Менделеева миксанулась и устроила трип. Но Боря это не комментирует. В компании Ивана по-прежнему непривычно, будто выкинуло из уюта в несвойственную среду, где нет никаких правил. Где непонятно, чего ещё ждать: очередной пыли в глаза или жеста, отбирающего свободу.       Пальцы на руле сжимаются сильнее, он плавно давит на газ и выезжает с парковки на почти пустую дорогу в назначенный пункт. Мимо мелькают вывески заведений, редкие прохожие и компании тусовщиков.       В одной из таких они познакомились. Тогда стояло лето, у Бори улыбка с лица не сползала – его объятья и шёпот по губам отдавали набатом в голове: «если ты заберёшь меня отсюда, мы всегда будем вместе».       Почему ты не остался? Почему не взял меня с собой?       Они с Кисой снова встречаются взглядами, и Хэнк меняет картинку из воспоминаний на нынешнюю посеревшую реальность.       — Что-то мне подсказывает, а скорее всего, всё дело в твоей хмурой физиономии, что веселиться ты совершенно не умеешь, – подначивает Ваня намеренно, почти так же, как и разглядывает Хенкина.       — Я умею веселиться, просто немного иначе. А ты, смотрю, вразнос сразу. Машину не жалко?       Слова приятеля Кислова об отце почему-то осели в памяти. Вполне возможно, что имущество принадлежит старшему, а сынок закономерно взбунтовался. Чужие семейные разборки – последнее, что сейчас должно волновать, но Боря хватается за посторонние мысли, чтобы отвлечься от неприятных флешбэков. Не представлять, как на соседнем сидении ещё недавно был…       Ваня тихо цыкает языком. На машину ему плевать и говорить об этом не хочется. Вопрос он игнорирует намерено.       — Значит, не заценил мой клёвый презент на шее? Да ладно тебе, боишься, что увидят? Или... не понравилось? – интонация перетекает от развязно-откровенной во что-то по-детски печальное. Киса это не контролирует, захлёбывается на последнем слоге и отворачивается к окну.       — Я и лучше умею или дело не в моих особых навыках? – знать жизненно необходимо. Он конечно и напрямую узнает, стоит только окончательно протрезветь и добраться до компа. Но нетерпение и любопытство пересиливают и почти не контрятся.       Вдавив кнопку, Ваня ждёт, когда стекло скроется в дверной нише. Растекается на пустой раме локтями, подпирая подбородок. Что угодно, лишь бы отвлечься, не думать, не представлять. Близость этого человека обезоруживает, и вместе с тем вкладывает в дрожащие пальцы смертельный инструмент. Ветер в ушах нарастает, глаза слезятся.       — Во-первых, мы на это не договаривались, во-вторых, это было неуместно, – Хэнк смотрит перед собой на дорогу, чтобы сосредоточиться, выместить ощущение жгучего следа на шее. Поцелуй не был приятным, он был голодным и присваивающим. Киса перестарался. – В-третьих, ты не рассчитал силу, а я не мазохист.       Контрастный холод бежит по коже, выветривает запах химии и образы из головы. Тёмные кудри Ивана путаются в потоке, пряча непонятную улыбку на лице – он совсем не похож на его бывшего. Ни одним словом, действием, чертами… Боря ловит себя на мысли, что всё время своих тщетных попыток в отношения пытался сравнивать, менять одно на другое или вовсе избегать встреч, одиноко ныряя носом в стакан или работу.       Возможно, это было неправильным решением. Стоило отпустить и не тянуться километрами вслед, привязанным душой.       — Тебе нравится Питер, Хэнк? Никогда не хотел свалить отсюда куда-нибудь в глушь, где на квадратный километр семь душ, из них ты один, ещё две в твоей голове, а оставшиеся четверо – случайные попутчики, – Ваня оборачивается, говорит громче обычного, перекрикивая свист дороги, – или сесть на поезд до Сибири и через весь континент без обратного билета?       Кисе не кажется, что он говорит какой-то бред. Наоборот, там смысла в каждой строчке с избытком. Ваня отлипает от окна, вжимая кнопку подъёма стекла.       — Мне здесь хорошо, – слова бросаются на ветер, теряются за собранным видом, лишь бы вопросов меньше возникало, почему они так неубедительно звучат, – Питер уютный, неторопливый и красивый. Мне нравится его ритм. Если бы уехал, то ненадолго с друзьями или… Не важно.       Боря сворачивает и едет вдоль Фонтанки, ускоряясь. Совсем забылся и чуть не сболтнул лишнего, из-за чего теперь нервы шалят, как на допросе. Водный канал, покрытый жёлтыми бликами от ночных огней, ненадолго приковывает внимание. Хэнк думает об очередном Кисином эмоциональном скачке от бесстыдного до внезапно спокойного и осмысленного. Будто переключатель внутри щёлкает туда-сюда – от одной личности к другой. И та, другая, на короткий миг находит отклик, а потом снова исчезает.       — Пить хочу, сдохну сейчас. У тебя минералочки, случаем, не завалялось? – Ваня бесцеремонно тянется к бардачку, оглядывает заднее сидение, чтобы потом остановить взгляд на очертаниях чужого профиля. Замереть под ощущение вновь пробирающего набатом – хочу.       — Воды нет, потерпи немного. Ехать осталось недолго, – на газ при этом Боря давит сильнее, почти превышает скорость, доводя стрелку спидометра до критичной отметки штрафа. Двигатель тихо рычит и в такт бьющемуся сердцу добавляется лёгкий адреналин. Мосты будут разводить с минуты на минуту, нужно успеть и проскочить, как на красный свет.       Машина несётся быстро – так Хэнку не терпится избавиться от навязавшегося попутчика. Киса это чувствует, пряча в тени салона печальную улыбку. Казалось, что ещё чуть-чуть – и тачка разовьёт сверхзвуковую, преодолеет пространство и время. Махнёт через разлом туда, где их обоих ещё и в планах не было. Где трава зеленее, на площадях стоят пузатые красные автоматы с газировкой, в моде галифе и бигуди, а народ ещё не до конца утратил веру в коммунизм. Прямо как в любимых отцовских фильмах.       Ваня ловит себя на мысли, что очень долго смотрит в одну точку, ощущая нарастающий рокот внутри. И чем больше он впитывает тишину, тем звучнее становятся вибрации. Из транса выводит голос водителя.       — А ты хотел бы уехать отсюда? – спрашивает Боря, пока асфальт перед ними смазывает в растянутую линию.       В его представлении Кислов вписывается в этот город идеально, олицетворяет часть местной культуры. В лесах тайги он смотрелся бы инородно, наверняка заскучал бы уже на следующий день без нормальной коммуникации, удобств и бурлящей жизни вокруг. Боря же от всех этих благ мог отказаться в любое время, потому что привык быть запертым в чертогах своего разума больше, чем в окружающих людях, предметах и атмосфере. У него и так забрали то единственное, без чего существовать тяжко.       — Иногда мне кажется, что я очень хочу отсюда выбраться, а потом вдруг осознаю, что это совершеннейшая глупость, – мечтательно тянет Ваня, разглядывая за окнами проносящиеся ночные пейзажи, – но лето я всегда провожу за городом: слишком много туристов и суеты.       Мысли о лете размаривают, снова пытаются утянуть сознание в абсолютно другие реальности. Но Ване не хочется, он сопротивляется, отстаивая своё право побыть здесь и сейчас ещё немного. Следующий вопрос не застаёт врасплох, но приятно почёсывает нервы.       — Скорей всего, ты не скажешь правду, но… ты нарочно подставился?       Они выезжают на мост, шины подскакивают на железном перекрытии и снова разгоняются. Индикатор почти у красной отметки. По бокам от них только вода и мелькающие массивные балки, держащие машину, несущуюся вдоль белых пунктиров.       – Бентли твоя или родители купили?       Всё идёт не по плану, и даже этот пролёт по мосту должен принадлежать не Ивану, а другому человеку. Но почему-то глушить собственную пустоту под мерный гул мотора становится эгоистично приятно. Ведь с ним сделали то же самое.       — Ты проницательный, мне нравится, – почти шепчет Ваня. Боря ведь и так всё понял про столкновение. Совсем не хочется добавлять к этому что-то ещё. Как будто сказанное уже было и подтверждением, и признанием, и раскаянием. Ладно, последнего не было, только совершенно искренняя тяга. Разбирая машина – как знак внимания: лучше записки под партой или куцего букетика ромашек в шкафчике.       — А вот веры в отечественное искусство нет совсем или только в мой талант персонально? Думаешь, не смог бы заработать на вшивый бентли? – Киса смеётся, а сам ненароком облизывается, поглядывая на то место на шее Хенкина, где, пусть сейчас и не видно, но точно алеет его след.       — Шу-чу, – проговаривает по слогам, а потом шарит по карманам в поисках пачки сигарет и не находит. Выронил, что ли? – Подарок отца. Знаешь, есть такая около психологическая теория, а может и правда, что стоимость подарков от предков прямо пропорциональна их чувству вины. Типа любили мало, заботились недостаточно. Вот смотришь так на двадцатилетнего чувака в бентли и понимаешь: либо папаша его в детстве за причинные места трогал, либо мама на школьные праздники не приходила. Вырастили мудилу, а извиняться за это надо не перед ним, а перед обществом. Это ведь обществу теперь с таким сосуществовать.       За своим иронично-душевным монологом Кислов не сразу замечает, что они уже приехали. Хэнк плавно сбавляет скорость, и машина останавливается напротив круглосуточного магазинчика на Петроградке. Киса не называл конкретный адрес, это хорошо – память не подкинет его, когда накроет в приступе «всё равно где и с кем». Хэнк поворачивается в сторону своего нового знакомого. Тот неуверенно ведёт плечом, зажатый ремнëм. Колеблется.       — Чего ты хотел от меня в клубе? Потрахаться на разок? Или тебе реально интересна моя жизнь?       В повисшей тишине вопрос звучит интимно, но Хэнку плевать. Для Вани он не стал открытием, скорее закономерностью.       — Я не ищу отношений, – не в тех же местах, где встретил его, не сейчас, когда в желудке всё ещё сворачивает холодом осознание ненужности, – извини.       Боря знает, что делает это специально и расчётливо. В отместку за чужой поступок, царапающий нутро противоречивым отвратительно хорошим чувством. Даже если Ивану он был нужен на короткий отрезок с ночи до утра, даже если это всё самообман и попытка обыграть.       С Борей будет непросто. Киса это уловил ещё там, за барной стойкой, обжигаясь о непривычный холод его любимых голубых глаз. Ване хочется ответить как-то по-особенному – то ли искромётно, отстаивая гордость, то ли с вызовом. И ему дают время на подумать, пока минуты растягиваются и вязнут в киселе.       Хэнк тянется к нему ближе, упирается локтём на спинку соседнего сидения и касается ладонью скулы. Кость под большим пальцем заостряется, жилка на шее дрожит, а он смотрит на Кису неотрывно – наслаждается, как от собственных действий меняется выражение в глазах напротив, как приоткрывается рот в желанном приглашении. Боря сминает его губы своими жадно, встречая отклик почти сразу же на шумном выдохе.       Жажда измучила сильнее, чем он предполагал. Ремень натягивается, пока Хэнк крепко удерживает за затылок. Он целует, наблюдая сквозь полуприкрытые веки, как падает свет на длинные тёмные ресницы, как Иван отдаётся и забирает себе минуты на скромную близость, которую ему вручили по бартеру. Это не взаимные чувства – Хэнк получает только выгоду.       Контакт настойчивый и подавляющий, от него у Кисы диафрагма сжимается, словно фольга, а перед глазами плывут белые точки. Губы у Хэнка не самые мягкие, не самые нежные, не самые горячие. Ох, нет, совершенно не так. Они самые от экватора и до Юпитера. Желание разрастается в Ване многократно, требовательно. Близость получается отчаянной и немного скомканной, с примесью сигарет и алкоголя. Удивительно, это совершенно не похоже на то реально-нереальное воспоминание из летней ночи.       Кнопка крепления щёлкает, ремешок втягивается, и Боря отстраняется, демонстрируя своё равнодушие.       — За клуб мы в расчёте. За машину можешь привезти мне чек в университет. Я там все будни до вечера.       Разворачиваясь к двери, Киса бросает на Хэнка задумчивый взгляд.       — Ты мне просто понравился. Знаешь, сильно так, до бабочек в животе и подгибающихся коленей, когда ничего вокруг больше не замечаешь.       Ответ получается совсем не остроумным, зато проникновенным. Хотя бы для самого Вани. Это ведь почти правда, Борю он заметил сразу: неинертный и замерший в шумной толпе, нечестно одинокий. Глаза увидел позже, увидел – и пропал.       Хэнк молчаливо выжидает, когда останется один. И как только дверь закрывается, сразу давит на газ, не оглядываясь в зеркало. Теплится слабая надежда, что после такого его проклянут и не захотят связываться. Обладатели бентли не размениваются на мелочь. Хэнк по всем параметрам ему не подходит, да ещё и сосаться вот так из принципа – совсем не вписывается в рамки поведения. Ему почти жаль за этот поступок, он не позволял себе так наглеть и пользоваться чужой слабостью, забывая о собственных установках. Но сегодня всё пошло наперекосяк и Киса сам охотно вложил ему этот карт-бланш в руки.       Дома его ждёт счёт за электричество, воду и газ. А ещё наспех заваренный в пакетике чай, чтобы выпить пару таблеток снотворного. Смыть с себя запахи, вкус поцелуя и назойливые мысли голосом, вскрывающим вены. На низкой тональности он готов был поклясться, что слышал его в тот момент, когда Киса прижимался к губам.       Ваню квартира встречает темнотой, запахами кофе, красок и растворителя. В своё время он специально выбрал формат студии: казалось, что в комнатах типичной планировки он легко мог бы потеряться и никогда больше не найтись. Весь основной этаж, даже уголок кухни, завален перетянутыми в рамках полотнами: законченными и нет. А ещё стопками самой разной литературы.       Путь к дивану в центре он знает досконально: доходит туда даже пьяным или под веществами, не задевая ничего вокруг. Вот и теперь пробирается, падает на мягкое, будто подкошенный, откидывает голову на спинку.       Устал.       В темноте и особенной тишине тот самый рокот нарастает стремительно, будто ещё немного, – и в груди взорвётся атомная бомба. Киса чувствует – внутри него есть какой-то особый механизм, требующий заводки.       Толкнув ступнёй невысокий стол, он нагибается, находит пальцами нужную половицу. А под ней, Ваня знает это наверняка, небольшой альбом для скетчей. Из ста страниц заполнены только восемь. Каждый штрих, каждый мазок он знает наизусть. Под кожей что-то приятно плавится, начинает пульсировать... Киса судорожно вздрагивает, как от хлёсткого удара, а потом засыпает прямо на диване.