под осты твин пикс

      На следующий день Боря торчит в кабинете декана, подпирая щёку ладонью в попытке не уснуть. Он уже отчитался с докладом, теперь выслушивает других. О проблемах инвестирования, нововведениях в учебном процессе, мероприятиях для поднятия патриотического духа. Выходит Хэнк оттуда с отчётливым желанием вместить в себя пару стаканчиков кофе, и чтобы чёртовы студенты поменьше допытывались на лекции.       Он бросает учебные материалы на стол, облокачивается на него и бегло оглядывает собравшихся ребят. Начинает с лёгкой разминки и вопросов, как те провели выходные и кого они не досчитались после битвы с алкоголем. Благо, народ в понедельник тоже слишком разморенный, чтобы вникать в учёбу – лекция проходит вяло и почти без проблем.       После его ловит Влад со своей Катериной, чуть позже Женёк возвращает портрет Кислова. Боря смотрит на своё лицо на бумаге и не знает – то ли выкинуть, то ли спрятать чужой интерес к своей персоне. В итоге выбирает второй вариант и суёт рисунок в папку под вибрацию телефона в кармане брюк.       — Да, пап, привет. Да, я к тебе заеду, как обещал. Разберусь тут с проблемой одной. Позже поговорим, мне пора.       Хэнк скидывает звонок, медленно оборачивается на голоса каких-то девчонок, что обсуждают найденный недавно труп за городом. Новость для Питера почти будничная, но всё равно оставляет на душе гадкий осадок.       Вторую половину дня Хенкин проводит на кафедре, пьёт кофе и вяло всматривается в учебный график. Вскоре таблица перед глазами превращается в набор ничего не значащих символов. Боря трёт уставшие глаза, откидывается на стуле и на пару минут берёт паузу. Мысли снова тянут его во вчерашний вечер, ближе к словам, искренне прозвучавшим в отрезанной от улицы тишине. Настойчивость Ивана стоила недёшево, и дело было вовсе не в деньгах. С ним он впервые за всё время почувствовал зависимость от прошлого настолько остро. И от этого стало противно.       Лучше бы Киса промолчал и забрал себе только касания.       Внимание вновь притягивают синие чернила, линиями скользящие по его лицу. А затем листок исчезает в недрах стола среди кучи бумаг.       Через десять минут в кабинет просачиваются разговоры. Коллеги пережёвывают страшную новость в перерыве между другими сплетнями под урчание кофейного автомата. Сам Боря в тему не вникает – полную сводку в любом случае от отца получит, как только появится в местном отделении полиции. Дежурно улыбнувшись своим, он подхватывает папку и направляется в аудиторию для последнего занятия.       Дверь открывается без скрипа. Во времена учёбы Кислову казалось, что абсолютно все двери во всех учебных заведениях скрипят, причём исключительно с назидательной целью: мол не опаздывай или терпи всеобщее внимание. Заняв свободное место, он по привычке укладывается на столешницу, цепляясь за силуэт Хенкина внизу.       Рассеянным взглядом Боря провёл по знакомым лицам, пока не заметил Ивана среди студентов – тот устроился на самом дальнем ряду, скрашивая ожидание весьма нестандартным способом. Хэнка это не смутило, наверное, подсознательно он ждал подобной встречи, учитывая наклонности Кислова удивлять и на словах, и на деле. Только задержался на его фигуре чуть дольше, ослабил галстук, за которым краснел засос под слоем тоналки, и снова вернулся к учебному материалу на отведённое время.       А вот Ваня соскучился. Ваня думал о Боре весь день, собирая своё существование по крупицам: пока пил кофе, пока долго стоял под горячим душем, пока курил в открытое окно и скролил ленту в инсте. Ваня сдался этому внутреннему ощущению потребности: механизм начал требовать подкрутки всё чаще, вызывая неконтролируемый тремор в конечностях и шум в голове. Ваня мечтал о бесконечно голубых и чарующих глазах, перебиваясь лишь изредка острыми и инородными акцентами на горячие губы.       Лекция оказалась… скучной. Хотелось бы Кисе патетично заверить, что из уст Хэнка всё звучит как музыка, но нет. Тут максимум – колыбельная. Он чуть не уснул, пока дождался окончания.       С ленцой спускаясь вниз по ступеням, он провожает мимо стайку шушукавшихся девушек. Ваня их прекрасно понимает: будь у него в академке такой препод, он, может, теорию и не пропускал бы. Хотя, по исключительно его личному мнению, Боря совершенно не вписывается в весь этот академичный антураж – кажется потерянным и усталым, что ли. Киса разглядывает его пристально, словно пытаясь понять, ничего ли внутри не изменилось за эту ночь. Но нет, вибрации при приближении к Хенкину однозначны.       — Привет. Выглядишь неважно. Плохо спал? – нарушает тишину Ваня, когда за последним студентом закрывается дверь.       — Отчасти ты причина моей бессонницы, – отвечает Боря, стирая с доски небольшую схему, оставшуюся после лекции, – доволен?       — Ещё бы, смотри, как у нас всё взаимно. Я тоже из-за тебя глаз не сомкнул, ворочался всю ночь, – Киса утрирует, но в этой несерьёзности есть что-то липкое, как патока. Говорит он это не ради пустых преференций, а чтобы увидеть, как у Хенкина брови ползут к переносице, подбородок заостряется и напрягаются плечи. Ваня, между тем, продолжает:       — Мою ласточку вчера с парковки угнали на штраф стоянку. Неловко получилось как-то, я без тачки теперь и ты к этому причастен, – слова даются легко, он давно не испытывает такого рудиментарного чувства, как неловкость. Вчерашний резкий отказ и вовсе осел в памяти багом в системе.       — Прокатимся, это ведь твоя последняя лекция, – вроде спрашивает Киса, но по интонации скорее утверждает, – там недалеко СТО. Определимся с ценой ущерба – твоей тачке вроде тоже досталось. А ещё я бы перекусил.       Говорить хочется абсолютно о другом. О звёздах, зацветающей сирени, шуме ночных цикад и родинках вдоль шеи Хэнка. Их важно изучить досконально. Эта жажда совершенно особенная и пугающая.       — Обещаю не приставать, – искренне убеждает Ваня, как на суде подняв левую руку. Не забыв, правда, при этом скрестить указательный и средний. Абсолютно демонстративно, будто обволакивая Хенкина нетерпеливым взглядом, полуулыбкой, тонким флёром мяты и ёлочки из такси.       Хэнк оборачивается, смотрит на своего проблемного знакомого и с каждым его словом намёк слышится гораздо отчётливей на фоне обычного предлога прокатиться до мастерской. Отказы тот явно не воспринимает всерьёз.       Боря всё ещё не может состыковать внутри собственных чувств к Ивану что-то конкретное. Его одновременно и раздражает и чем-то даже смешит вся эта ситуация вокруг машины. Кто в своём уме подставится таким способом ради мимолётной симпатии? На максимализм вокруг он уже насмотрелся, а попытки казаться хуже при такой эрудированности – довольно сомнительное решение.       Пока Ваня замирает рядом с объектом своей обсессии, окружающий мир отступает, растворяясь в глухом фоне. Остаётся лишь запах – сухой, стерильный, с привкусом меловой крошки и старой пыли, застрявшей в вентиляционных решётках. Здесь наверняка свежо по утрам, но к полудню воздух наполняется карамелью и горечью кофе, а ближе к вечеру – терпким химическим следом чернил из принтера.       — Хорошо, – Хэнк всё ещё колеблется по поводу очередной поездки наедине. Он рассчитывал на чек и сухое прощание, но взгляд напротив со вчерашнего вечера всё такой же настойчивый и нетерпеливый. – Я только пальто прихвачу. Встретимся внизу.       Вспыхивая радостью от согласия, Ваня ползёт вниманием вдоль подтянутой фигуры и замирает на шее. Резко хмурится – его выразительный след беспощадно замазан. Тихо цыкнув языком, Кислов вздыхает, но уже спустя секунду снова выглядит непринужденно.       Воздух на улице густой, тяжёлый и отдаёт сыростью – той особой, въедливой влагой, что проникает за воротник, змеится под рукавами, липнет к коже. И всё же Питер Ване нравится именно таким: потусторонним, мрачным, с тяжёлыми свинцовыми тучами, газовые животы которых изредка беспощадно рвутся об острые пики высотных зданий.       — Слышала, нашли тело того парня? О котором всё лето в новостях и социалках крутили, – голоса доносятся сбоку. Студентки шепчутся, залипая в телефоны.       — Ой, жалко, симпатичный такой блондинчик, я помню, – вторит другая.       Сигарета в пальцах тлеет, но Ваня не двигается. Его взгляд стекленеет и вязнет в пустоте. Сознание проваливается на несколько месяцев назад. В жаркое лето…       …вода в бассейне прозрачная, как слеза. Её совсем недавно заменили, очистив резервуар от налёта. Они сидят на бортике, свесив ноги в прохладу, зато макушки чуть припекает полуденное солнце. Ваня щурится с улыбкой, поворачиваясь к Артёму. Невольно в очередной раз тонет в его голубых глазах. И всё в нём вибрирует воспоминаниями. Будто под ним не бетонные плиты, а скрипящий от ветра деревянный пирс. И рядом – Его плечо, Его запах, Его тепло.       — Я тебя люблю… Не представляешь как. Я так сильно тебя люблю. Чувствуешь? Мне кажется, я готов взорваться, – говорит Ваня чуть несвязно, пока упирается лбом в изгиб чужой шеи. Теряет сердечный ритм от волнения в ожидании ответа – всё, как тогда.       — Блин, Кис, ты прикольный и всё такое, но… я к такой теме как-то не особо готов. Мы знакомы пару недель…       Ответ незнакомым голосом заставляет нахмуриться и поднять глаза, полные непонимания, затаённой обиды, злости. Все эти эмоции возникают из глубины в одночасье.       Артёму неловко. Он отворачивается и поднимается с бортика в желании уйти от смущающего диалога. А Ваня уже не соображает, ему хочется остановить, удержать. Под рёбрами что-то звонко лопается.       Пальцы цепляются за голень жалобно.       Пальцы сжимают железной хваткой и тянут резко.       Глухой и неестественный хруст. На ровной бетонной плитке лежит бездыханное тело. От размозжённой головы растекаются тонкие красные ручейки. Ваня подползает ближе, сворачивается под боком, кладёт ладонь на чужую грудь – ещё теплую, но так неестественно отяжелевшую вдруг. Внутри у него селится чувство горечи, немного вины за излишнюю жестокость, толика светлой грусти, справедливая обида и разочарование. Ответ снова оказался неверным… Всё, как тогда.              Острая боль сигаретного ожога выдёргивает обратно в реальность. Ваня бросает бычок, судорожно выдыхая. Как, блять, они нашли тело? Нужно успокоиться, привести мысли в порядок и проанализировать ситуацию.       На улице стало заметно прохладнее. Солнце уползло за горизонт, и лёгкий ветер покалывает руки, пока Боря направляется в сторону своей машины, где его уже ждут. Подходит ближе, запуская в лёгкие чужой запах сигарет, жмёт на кнопку и открывает дверь.       Ваня выныривает из напряжённых размышлений. Его как-то разом отпускает, стоит зацепиться взглядом за знакомую фигуру. Хочется поселиться с этим ощущением спокойствия, но пока приходится довольствоваться лишь соседним местом в машине. Салон снова кутает вакуумом и быстрым теплом от подогрева, как будто они вообще не расставались на эти двенадцать часов. Только тихая музыка меняет ситуацию, когда мерседес вливается в общий городской поток.       — Даже не знаю, что хуже – машина в кредите или машина в качестве извинения.       Почему-то в памяти у Бори отчётливо отложился Кисин монолог о замене чувства вины на какую-то вещь. В подростковом возрасте ему от родителей тоже иногда перепадали особые хотелки. Тогда и следы от ремня на заднице как будто болели чуть меньше. Но со временем тема воспитания заглохла, Боря съехал от семьи и выживал исключительно на собственные кровные.       За что Ивану достался такой дорогой подарок, думать и вовсе не хочется.       — Знаешь, я заметил в тебе кое-что, – он оборачивается, разглядывая пока ещё не въевшиеся в сознание симпатичные черты лица, – ты явно начитанный, у тебя хорошо поставлена речь, несмотря на проскальзывающий в словах мат, а ещё берёшь харизмой.       На мгновение Хэнк отвлекается, включает поворотник и плавно проскальзывает на узкую одностороннюю полосу, продолжая рассуждать.       — Вчера в незнакомой компании ты чувствовал себя уверенно, даже слишком, – на последних словах Хенкин усмехается, – мне кажется, ты можешь заработать на что угодно, если очень захочешь. Правда, действительно ли тебе это нужно?       — А ты по фану меня считываешь или я тебе настолько интересен? Не отвечай, правильный вариант я уже выбрал, – Ваня привычно ёрничает. Пусть и плывёт довольством от внимания, но от неудобных вопросов уклоняется.       Салон нагревается быстро и только теперь Киса осознаёт, как успел замёрзнуть. Это ощущение оттаивания всегда так размаривает. Вокруг плавают разные запахи. Киса их привычно разбирает на составляющие. Среди них он вычленяет один единственный – тот принадлежит Хэнку.       В представлении Бори Иван хоть и дёргается в сторону развязности, выглядит до странного потерянным. Будто сам до конца не понимает, что ему от жизни взять и где найти своё место. Хэнк таких ребят в вузе наблюдает – будущие вечные студенты, выброшенные в реальность и не успевшие ухватиться за мечту. Превращаются потом в подобие себя, когда на вписках ищут параллельную вселенную, где у них всё классно.       — Я думаю, что для тебя счастье в чём-то другом. Не в деньгах точно.       Его личный комфорт затерялся в маленькой квартире у самой дальней станции метро – до блевотного скучный и ничем не выделяющийся. Хотя ремонт приличный, одежда выше среднего ценника, куча знакомых и уважение в небольшом общественном кругу за статность и профессию.       Хэнку кажется, что уехать куда-то далеко, где всё будет новым, кроме него самого – это возможная панацея. В этой романтике они с Кисловым могли бы найти соприкосновение. Вот только Кисе нужны чувства, а ему нет.       — Да ладно, я выгляжу настолько круто и загадочно? – с улыбкой уточняет Ваня, снова предпочитая прямому ответу риторику. Надеется только, что дрогнувшие губы остались для собеседника незамеченными.       Ему хочется во всём быть привычно откровенным и смелым. Но в голову опять заползает тягостная грусть. Почему-то слова Хэнка раз за разом возвращают в те особенные моменты, которыми Киса не готов делиться даже с собой. Счастье – эфемерно и словно кем-то неудачно придумано.       Оставшуюся часть пути проводят в молчании: Хенкин сосредоточен на дороге, Кислов сосредоточен на Хенкине. Они в этом симбиозе удивительно гармонируют. И чем больше Ваня смотрит, тем больше находит отличий. Боря совершенно не похож на Тиму. Кажется старше и глубже, как далёкий дрейфующий в космосе астероид.       На СТО они подъезжают через полчаса. Машину тут же забирают на осмотр, рассчитывая добавить к основному повреждению ещё парочку неполадок для круглой суммы. Но Боря владельца хорошо знает, и тот сразу даёт своим ребятам распоряжение, чтобы не перерабатывали.       Он стоит, кутаясь в пальто, с сигаретой меж губ и честно от всей души ненавидит перепадающий холод. Тепло ему всегда было ближе, от того ещё смешнее, что своим любимым городом Хэнк выбрал северную столицу. Ивану рядом с ним походу вообще плевать на пронизывающий льдом ветер. Хаотичные кудри рассыпаются по его лицу, и Боря думает, что им не хватает золотого оттенка. Не от ночных фонарей, а от солнца.       — Ты мне потом чек всё-таки передай, как со своей тачкой разберешься. Не люблю оставаться в долгу, – говорит, пока выдыхает дым, а с сигареты пепел летит на асфальт. Холодными пальцами он лезет в карман, достаёт телефон и быстро печатает в чат с отцом короткое: «заеду завтра утром. завал на работе».       Ивану он ничего не обещал, и даже ужин по чужой инициативе Хэнк воспринимает каким-то спонтанным порывом отвлечься от очередного будничного паттерна, нежели реальным желанием делить с Кисловым вечер. Он всё ещё думает, что после оплаты ремонта они расстанутся насовсем и даже номерами не обменяются, чтобы не засорять контакты.       — Не сомневайся, это же ещё один повод с тобой пересечься. Думал, я упущу такой шанс? – улыбка у Кисы получается слишком уж предвкушающей. Хотя и скрываться он особо не пытается – Хэнк и без того всё понимает. Куда уж очевиднее.       До бара едут молча на такси. Боря хмуро сверлит дорогу через окно, прикидывая, как ему распределить финансы на месяц таким образом, чтобы впихнуть платежи и не спалить отцу временное отсутствие машины. Выкручиваться как на допросе ему банально претит.       Высаживают их в арт-пространстве. Симпатичный сквер с крафтовыми бутиками, кафешками и барами напичкан инсталляциями, граффити и яркими лампочками. Откуда-то доносятся звуки пианино. Вечерний Питер имеет своё неповторимое очарование, особенно в таких атмосферных местах. Но Киса всеми этими видами давно пресыщен. Да и мысли заняты: в основном Борей, и только самую малость утренними новостями.       Хэнк дёргает дверь одного из заведений, пропуская Ивана, и заходит следом. Оглядываясь на предмет свободных мест, он замечает в дальнем углу удобный столик на двоих. Подошедший официант провожает их до места и вручает меню.       — Здесь отлично готовят и разнообразие алкоголя достаточно большое. По вкусу точно что-нибудь найдëшь, – Боря выкладывает телефон на стол, вешает пальто на крючок неподалёку и снова падает на диван. Заказывает себе недорогой авторский пивной коктейль с ликёром и закуски.       — Пожалуй, я доверюсь твоему ещё раз, – Ваня усаживается в мягкое кресло напротив и обращается к официанту, – мне то же самое.       Хэнк ловит себя на мысли, что злость больше не сдавливает нервы. Как будто чужой хреновый поступок не имел никаких других подтекстов, кроме желания быть замеченным. Он расслаблен и это чувство словно воздушно-капельным передаётся самому Кисе. Ваня бесстыдно изучает красивое лицо напротив, кладёт локти на стол и ладонью подпирает щёку – прям как в детстве, слушая очередную историю самым тёплым и любящим голосом.       — Не думал разрисовать где-то стену, оставить автограф, питерский Бэнкси? – Хэнк откидывается на спинку, впитывая подслащённый запах и ощущает себя свободней, чем вчера. Рядом нет знакомых, можно говорить на запретные темы.       Киса снова натягивает на лицо свою загадочную улыбку, будто напоролся на очередную пошловатую отсылку.       — Да ты сам в теме и тоже очень насмотренный. Это пиздец как сексуально, – голос Вани звучит почти лениво, но в глубине бурлит искреннее восхищение. Познания Хенкина вызывают странное дрожащее возбуждение: он явно раскрывает для себя не самые очевидные грани чужой личности.       — Для моих творческих порывов Питер слишком ортодоксальный. Здесь культура только на бумажках в госучреждениях и в музеях, а всё остальное – моветон и мелкое хулиганство, – Ваня говорит не своими фразами. Слышал их не единожды и теперь повторяет с издёвкой, ухмыляясь.       Этот вынужденный ужин – не свидание, но открытость диалога рушит тонкую грань между вежливостью и влечением. Боря старательно отсеивает последнее, забирает только сухие факты, продолжая практику собственного факультета. Как будто важно сохранить дистанцию, не подпустить ближе, не разочаровать друг друга ложными понятиями.       Иван говорит об искусстве, как циничные мечтатели о недостижимом – у них существует своё выражение свободы. Боря отчасти бы согласился, в конце концов, его мироустройство тоже постоянно подвергается тряске около шести баллов. Но жить с этим он худо-бедно научился, приспособился и лишь иногда, выкуривая на балконе одну за другой вдруг чувствует, что в этих двух с половиной метрах совсем нечем дышать.       — Смотря, что ты считаешь творчеством. Обычно коммерческие проекты стабильнее, чем полёт фантазии на заборе в попытке послать всех на три буквы, – Хэнк придвигает к себе бокал, пальцы тут же обдаёт морозом через стекло, утрамбованное кубиками льда.       — И всё же, мой автограф ты замазал. Вот она – участь всех непонятых миром шедевров, – с прищуром попрекает Ваня, вздыхает притворно печально и мельком осматривает принесённый алкоголь с закусками.       Кисин комментарий затекает в горло терпким ароматным градусом, жжёт внутри и плавит мысли о спонтанной близости. Боря думает, что Киса в целом выбрал не ту поверхность для своего интереса, но вслух не произносит. Только криво усмехается, продолжая изучать содержимое коктейля чаще, чем смотреть в глаза.       — Ты, кстати, часто встречаешься с парнями? Или ты из тех, кто ищет любовь на всю жизнь? – вопрос смешной, потому что Иван явно не тянет на сторонника консервативных взглядов. С другой стороны, Хэнк и таких в приложении для знакомств наблюдал. Там прослойка от извращенцев до маменькиных сынков делает поиск партнёра на вечер той ещё задачей.       Кису для этого он рассматривать не хочет. Не хочет разбивать его надежды на любовь ради сексуального удовлетворения.       — Не то чтобы я считал…, – Ваня лукаво прикрывает глаза, будто пытается вот прям сейчас это сделать, и откидывается на мягкую спинку, – ну а что, чем не цель жизни – найти настоящую любовь? Знаешь, такую, чтобы как в дурацких нереалистичных сказках.       Тема любви для Вани особенная, и Боря сам того не зная, заходит на очень шаткий мостик. Киса даже как-то разом подбирается, продолжая:       — А ты, значит, совсем не веришь в любовь? – голос ровный, но в нём есть что-то тяжёлое, вязкое и ироничное. – А как же искренность? Все эти… глубокие эмоции? Говорят, даже трахаться приятнее, если хоть что-то к телу под собой чувствуешь.       Слова о любви сквозь фоновую музыку отдалённо просачиваются в больную душу. Боря ожидал чего-то размытого в ответе, непостоянного, как хаотичные планы, сменяющиеся каждый день. А Ивану оказалось не чуждо это ядовитое чувство, не вписывающееся в его образ. Даже рассмеяться хочется с очевидного скептичного промаха в составлении портрета наивного художника.       — Верю, конечно, – отвечает Хэнк, но интонация всё равно глохнет в припеве гитарных струн. Он не рассчитывал, что встречный вопрос на мгновение выбьет из спокойствия, заставит вспоминать.       Они выходят из кино, куда Вадим затащил его спонтанно и по пьяни. Ещё стоя на кассе, блуждая мутными глазами по постерам новинок, Боря понятия не имел, в каком зале они окажутся. Это была игра в угадайку, которая его спутнику всегда нравилась. Выбери – чёрное или белое, кислое или сладкое, меня или своих коллег… Хенкин всегда выбирал Вадима. Вжимал его требовательное тело в себя и насыщался эмоциями, как в самый первый раз.       Они познакомились в клубе, и как сейчас, вылезли на улицу опьянённые друг другом. Около пары недель целовались в темноте питерских арок, потом дома, сминая под собой простыни. Когда впервые Боря заговорил о любви, Вадим после короткой заминки между поцелуями улыбнулся и отразил в сердце «я тебя тоже».       Фильм Боря совсем не помнит, название расползлось в мыслях пятном – осталось только ощущение влаги на губах и эйфория от дурацких неуместных шуток, отпускаемых в процессе. Зато очень хорошо помнит голос, что прозвучал в ночной тишине, когда Вадим его обнял.       — Я хочу остаться с тобой навсегда.       — Значит, я снова сделал правильный выбор? – спросил Хэнк, прежде чем успел понять смысл сказанного.       Вадим коротко улыбнулся.       — Нет, это я сделал.       На тот момент Боря ещё не догадывался, чем обернётся слащавая цитата из ромкома, на который Вадим сделал ставку. Ведь содержание его совершенно не волновало. Он всегда жил одним днём.       — Но иногда люди притворяются. Оргазм же имитировать научились, чем любовь отличается? – вынырнув из воспоминания, Боря поднимает взгляд на Ивана, прикидывая, сколько внутри этих карих искренности, о которой тот говорит. – Я верю лишь в то, что люди либо подходят друг другу, либо нет. Секса это тоже касается.       Пока они беседуют, молоденькая официантка проходит мимо их столика с завидной частотой, то и дело что-то спрашивая и предлагая. Можно было бы принять эту услужливость как данность, если бы не цепкое внимание, которым девчонка одаривает Хэнка.       Они оба это замечают, и когда работница кафе в очередной раз оказывается рядом, Боря отвлекается на неё машинально. Выверенным действием дарит дежурную улыбку, пока нервы сдавливает от холодных фактов, выстроенных барьером от окружающего мира. Или от настойчивости Кисы, из-за которого с трудом привыкает к новой для себя бесчувственной роли.       Ваня тоже улыбается. Сначала официантке. Потом Хенкину. А затем, не разрывая с ним зрительный контакт, демонстративно выставляет ногу сбоку от столика. Среагировать девушка не успевает – летит на пол почти плашмя.       К чему Хэнк точно не может привыкнуть, так это к внезапным порывам своего нового знакомого творить какую-то херню. Одно дело – повредить тачку, заставить себя заметить, совсем другое – калечить людей, не имеющих к этому отношения.       — Какая досадная неприятность, мне очень жаль, – в голосе Кисы столько неподдельного участия, что хочется поверить. Ваня немного перестарался: у официантки разбиты нос и губа, по подбородку на белый воротник стекает кровь.       Схватив салфетки, Хенкин оказывается рядом с пострадавшей. Помогает ей подняться, несколько раз извиняется за то, чего не делал и пытается придумать оправдание – это была чистая случайность.       В попытке удержать девушку от падения Боря опрокинул бокал, и теперь его содержимое стекает по столу. И пока возня с несчастной жертвой затягивается, Киса незаметно смахивает чужой телефон с поверхности и прячет его под креслом.       Официантку вскоре уводит подоспевший коллега, а инцидент довольно быстро теряет актуальность в потоке очередных заказов и разговоров вокруг.       — Тебе стоит пересмотреть свои перформансы. Надеюсь, это наша с тобой последняя встреча, – Хэнк поспешно накидывает на себя пальто, режет ненавистью по Ивану, не понимая причины подобного поступка. Такая нездоровая симпатия настораживает, подкрепляет чувство дискомфорта.       Хенкин уходит к барной стойке, чтобы оплатить заказ и накинуть ещё немного сверху чаевых пострадавшей девушке, а после уборной выходит на улицу – прохлада снова облизывает горячую кожу под слоями одежды.       После его ухода Киса подбирает из-под кресла телефон и следует чужому примеру. Неизвестно, когда Хэнк поймёт, что потерял средство связи. И лучше бы Ване успеть убраться подальше.       Сидя в такси, он то и дело крутит трофей в руках, всматриваясь при этом в темнеющий вид за окном. Кису раздирают противоречивые эмоции. Эта показная акция с официанткой была лишней: глупое проявление ревности, на которое он права не имеет.       Без Хенкина рядом волнение снова тяжестью оседает в голове. Хорошо ли он замёл следы? Не оставил ли зацепок? Теперь полиция точно примется изучать все ближайшие населённые пункты – а значит и дачный кооператив, в котором расположен принадлежащий их семье дом. Волнение сменяется раздражением – ещё ни разу у него не было таких проколов. Пиздец.