под осты твин пикс

      Погружаясь в бездну собственных мыслей, Ваня ощущает, как мир, некогда объёмный и насыщенный, начинает истончаться, сжиматься, терять очертания. Скукоживается до удара плечом о случайного прохожего, скрипа створок лифта, мигающей лампочки в коридоре на его этаже. Воздух густеет, будто свинец от понижения температуры – скребётся по слизистой гортани, вызывая едкие приступы кашля.       Ваня, пошатываясь, делает шаг, и в последнюю секунду, уже почти падая, цепляется за ручку двери. Ключ попадает в замочную скважину раза с четвёртого, когда Кису уже откровенно трясёт от накатившей паники. Он сжимает, царапает ногтями горло. Широко открыв рот, с хрипами втягивает продолжающий тяжелеть воздух. А надышаться не может: ему всё мало и мало. С каждым вдохом сердце ускоряется, угрожая разорвать тонкие аорты, взорваться в грудине переспевшим фруктом.       Дверь за ним захлопывается. Роняя ключи и верхнюю одежду, Ваня сбивает стопки выстроенных книг. Спотыкаясь, почти уже на четвереньках доползает до кухонного шкафа. Под грохот роняемой посуды – пара тарелок разлетелась вдребезги – кое-как находит спрятанный в глубинах бумажный пакет. Упираясь горячим лбом в полку, делает несколько глубоких вдохов и выдохов до тех пор, пока сердце не замедляет свой бешеный марш. Голова кружится теперь ещё больше, словно он выкурил косячок и шлифанул его парой шотов абсента.       — Сука, сука, сука, – бормочет невнятно, утирая выступившие слёзы рукавом. Бессильно барабанит ладонью по полу, пока та не начинает обжигать болью. Мысли снова роятся в голове потревоженными в улье пчёлами.       Ваня изучал статистику. Ежегодно в России пропадает в среднем 180 тысяч человек. И даже при том, что большая часть находится, число всё ещё остаётся внушительным. Пока человек не найден, допустимы все вероятности. Но труп – это огромная проблема.       Интересно, насколько глубоко Следственный комитет сможет проработать это дело. Ваня не страдает показным символизмом. Ни одно совершённое им убийство не было похоже на предыдущее. В конце концов, смерть второстепенна, пусть и необходима. Просто… так получилось. В глубине души он этого вовсе не хотел, не хочет, наоборот. Каждая страница в спрятанном под половицей блокноте – его тайная панихида и дань, росчерк сожаления и чувства вины.       И всё же, у всех его жертв есть исключительное сходство. Хватит ли кому-то ума связать труп с пропавшими в разные годы голубоглазыми блондинами? Нет, одного трупа слишком мало, чтобы заподозрить серию. Но ведь практически все они, не считая Тимы и Руслана из Сочи, так или иначе Питерские.       — Блять.       К горлу подкатывает тошнота. Цепляясь за столешницу, Киса только и успевает, что уронить голову в раковину. Желудок с надрывом избавляется от выпитого – хорошо, что поесть сегодня он толком и не успел. Кашляя, Ваня делает несколько глотков из-под крана, сплёвывает кривясь и снова сползает на пол. Паника нарастает новой волной, пальцы шарят в поисках отброшенного пакета, но натыкаются на мягкий переплёт.       Эту обложку он знает наощупь досконально. Бумага от многочисленных касаний покрылась мягкими ворсинками в тех местах, где её сжимали пальцы – сначала мамины, а потом и его собственные. Во дворе с рычанием проезжает машина, на несколько секунд озаряя полукругом света вырез окна. Взгляд выхватывает полустёртые буквы: «Сборник святочных рассказов».       Летом на даче по-особенному хорошо. На застеклённую террасу, заставленную горшками с самыми разными комнатными растениями: высокими и низкими, пышными и совсем миниатюрными, солнечный свет пробивается узорчатой сеткой. В лучах Ваня высматривает едва заметные ворохи пыли. Иногда, если становится совсем скучно, он дует в сторону ближайшего просвета, а потом заворожённо следит, как клубится пыльный хаос.       — … спичка загорелась, пламя её упало прямо на стену, и стена стала вдруг прозрачною, как кисейная…, – голос мамы такой бесконечно нежный, забирается в сознание, убаюкивая. Но сну он сопротивляется отчаянно. Знает: если уснёт, мама обязательно исчезнет, растворится вместе с пыльными вихрями.       — Она замёрзла в последний вечер старого года; новогоднее солнце осветило маленький труп. – Даже не глядя на маму, Ваня знает, что по её бледным щекам катятся огромные, словно горошины, капли слёз. Ему тоже становится нестерпимо грустно.       — Мам, значит, эта девочка умерла? Почему? – спрашивает, а сам трётся о любимые мамины коленки, чувствуя, как ласково она перебирает его кудри своими почти болезненно тонкими пальцами – невесомо, словно у него ветер в волосах запутался.       — Понимаешь Ванечка, она хотела любви… тепла… и умерла, потому что никто не дал ей этого. Только в видениях, в огоньках её спичек, пришла бабушка и забрала девочку.       Нагретого лба касаются ласковые губы, лицо мамы чуть разглаживается и светлеет от тёплой улыбки.       — Запомни: только те, кого не любят, умирают. Но ты не переживай, мы с тобой – мы всегда будем вместе, правда?       Сознание возвращается в тесноте душевой – Ваня даже не понял, как там оказался. Сидя нагишом на холодном кафеле, он раскачивается вперёд-назад, обхватив колени руками, пока по спине и плечам барабанят горячие струи. Любовь мамы была безусловной и фундаментальной. А когда её не стало, в груди поселился непреодолимый страх: он обязательно умрёт, если никто не будет его любить. Страху вторило бессильное чувство вины – неужели его любви было недостаточно, чтобы мама жила?       В какой-то момент Ваня сам стал этой девочкой из святочной сказки. Просто вместо сжигания спичек он грелся в предсмертной агонии тех, кого искренне пытался любить. Может быть даже по-настоящему. Или просто трусливо спасал свою шкуру: пока тлеет одна спичка, у него ещё есть время на новую попытку.       Напряжение и переживания отпускают часа через два. Осмотрев уставшим взглядом разгром, первое, за что принимается Киса – это за планомерное выстраивание книжных стопок. Потом собирает осколки разбитых тарелок, конечно же неосторожно рассекая подушечку указательного пальца. И только потом падает на диван, сжимая в руках чужой телефон.       — Так-так, и что тут у нас.       Надежда на то, что покопаться в чужой личной жизни будет просто, меркнет вместе со всплывшим графическим ключом. Раздражённо цыкнув, Ваня задумчиво покусывает нижнюю губу. С одной стороны, у него есть прога для удаления экрана блокировки, с другой – телефон он планирует вернуть. Киса любит остроту в отношениях, но последний брошенный на эмоциях взгляд Бори, полный злости и даже ненависти, отчётливо дал понять: натяжение и так уже предельное.       — А что, если…, – удерживая телефон в руке, Киса ловит стеклянным экраном падающий свет лампы. Не слишком чётко, но разобрать разводы удаётся. Рисунок невнятный, чем-то напоминает то ли вертикальный знак бесконечности, то ли просто незавершённую восьмёрку или песочные часы. Осталось понять – с какой точки начать. Но и тут всё относительно просто: Хэнк – правша, значит, первая точка с большей вероятностью будет слева и сверху.       Спустя двадцать попыток и несколько минут ожидания в результате неправильных вводов, Ваня с широкой улыбкой впивается взглядом в главный экран. Мессенджеры и куча других приложений, без которых современный житель крупного города уже просто не выживет, всплывают квадратными значками. Быстрого обзора содержимого хватает для того, чтобы сделать несколько очевидных выводов: Хенкин достаточно педантичен, чтобы сортировать даже личные фотки, на «ты» с понятиями интернет анонимности, но при этом ведёт в меру активную социальную жизнь, а ещё он точно закрытый гей. В целом, в последнем Ваня и так не сомневался.       Его интересует абсолютно всё, но на профиле в приложении для знакомств он залипает на долгие полчаса. С дотошностью поисковой псины изучает каждую букву и фотку, успевая совершенно бесстыдно подрочить на пресс самого Бори, выставленный в качестве аватара. Так приятно фантазию дополняют совсем еще живые воспоминания о скомканном поцелуе в машине. В разрядке Киса инстинктивно облизывает губы.       Приведя себя в порядок, приступить к изучению файлов и папок Ваня не успевает. Отвлекается на уведомление. Перейдя по сообщению, он попадает в общий чат – похоже, это те самые то ли друзья, то ли коллеги Хенкина из клуба. Изучив переписку, Киса зевает и довольно вытягивается на диване, роняя телефон себе на грудь.       — Жаль тебя разочаровывать, но встретимся мы даже быстрее, чем ты мог себе представить, – хриплый голос в полумраке и тишине комнаты кажется инородным.       Потратив долгую минуту на размышления о том, кого выбрать в качестве личного приглашающего на очередные посидели компании Хэнка, Киса останавливается на Насте – хрупкой на вид девчонке с приятными чертами лица и голодным взглядом. С ней будет попроще.       Вот кто точно не стесняется вываливать всю свою личную жизнь на обзор пользователей соцсети: там куча селфи, бесконечные фотки еды из ресторанов, ритуальный шопинг и совместные кадры их компании. Первое сообщение с банальным «Привет» он отправляет уже за полночь, но ответ получает на удивление быстро. Настя его узнала. Несмотря на обилие арт-объектов в профиле, личные фотки Вани там тоже есть.       Диалог пустой и незначительный, но азарт девчонки, любящей внимание, Киса поддерживает почти виртуозно, не переходя грань откровенного флирта. Получает приглашение завтра на кофе, но сокрушается, что до вечера в завалах. Шлёт ответный инвайт на вечерний ужин, зная, что у Насти и её друзей уже есть планы. Рискует, конечно: вдруг приоритет наладить собственную личную жизнь у неё повыше компании – но удача на стороне Кисы. Недолго думая, девушка зовёт его вечером в бар, сообщая, что будут всё те же.

***

      Уснуть у Хэнка не получается даже под таблетками. Он думает о Кисе и пальцы сами собой сжимаются от злости. Мало того, что этот придурковатый тип устроил цирк в кафе, так ещё и телефон стащил. Боре кажется, что такие подростковые замашки обернутся ему проблемами. Тревога бьёт по венам, когда он представляет себе завтрашний день. В университете все будут коситься, шептаться и отпускать гаденькие порицающие смешки – нас обучает какой-то гомик. А потом ковёр у декана и свободный полёт на все четыре стороны.       Возможно, Киса так мстит за отказ. Но, если только ради прикола выкрал половину жизни, Хэнк лично найдёт его и задушит собственными руками.       Ближе к утру каша из самых страшных сценариев отпускает, оставляя то единственное, что у него осталось в груди. Ебаную пустоту. Боря лежит на боку, медленно моргает, глядя в окно, где рассвет трогает небо, и ощущает себя до ужаса паршиво и одиноко. Без средства связи оказывается не так хреново, как без возможности не испытывать стыд перед самим собой.       Память его телефона – обрывки прошлого и настоящего. Где-то в недрах папок хранится травма, которой он изредка касается, чтобы заглушить ноющую боль. Влад говорит, что это похоже на зависимость от наркотиков, а Боря с этим не соглашается, парируя тем, что суётся туда не каждый день. Он просто не пытается быть кем-то другим. Ни перед коллегами, ни перед незнакомцами, с которыми планирует ночь.       Поспорив с самим собой, Хэнк наспех заливает в себя кофе и съедает бутерброд без особого аппетита. До участка едет на метро, чтобы сэкономить и уже внутри унылых государственных стен отбрасывает мысль накатать на Кислова заяву. Мужик в холле слишком красноречиво пытается добиться действий от органов власти, сетуя на плохую работу. Книгу отзывов лучше вообще не открывать.       Боря поднимается на второй этаж, стучит в дверь отцовского кабинета и после мгновенного приглашения, заходит внутрь. Константин тут же пожимает ему руку, оглядывает всего и приглашает на диван.       — Ну, рассказывай, как там у тебя дела? – Взгляд при этом выжидательный, почти нервный.       — Да ничего нового. Семестр в процессе, обычная суета с бумагами и лекциями, – Хэнк эту фразу уже наизусть знает, потому что каждый раз проговаривает её в этих стенах, – с ребятами по вечерам иногда видимся.       — Ну, это хорошо. А с планами как? Не передумал к нам всё-таки из преподавательства? Тут ведь практика, надёжней, да и заработок повыше, – Хенкин-старший продавливает не только взглядом, но и голосом.       — Пап, я обещал подумать, но давай не так быстро. Меня пока всё устраивает, – о стоимости ремонта машины в этот момент Боря старательно не думает. И без того отнекиваться неудобно.       — Ладно. А на личном как?       — Ты меня за этим позвал? – Хэнк огрызается, как будто его этим вопросом ошпарили нарочно.       — Нет, – выдыхает Константин, оборачивается, шарит рукой по столу и кладёт перед ним папку с делом, – ты, наверное, уже слышал новость про труп, найденный недавно в лесу. Так вот, здесь чуть больше подробностей.       Пока отец рассказывает о следственном процессе, Боря листает короткие отчёты, а когда натыкается на фотографии с места захоронения останков, в нос будто ударяет трупный запах. Относительно свежий, судя по экспертизе. Парню было 20 лет, звали Артём, и чем-то отдалённо по внешности он был похож на самого Борю. Тоже блондин с голубыми глазами.       — Его в посёлке нашли, в тридцати километрах от Питера. Там стройка намечалась, начали землю ровнять и руку сначала обнаружили, затем остальное, – отец качает головой, выплёвывая ругательства в довесок и снова на сына смотрит, – мать его здесь живёт, значит, местный был. Ты бы у себя в универе поспрашивал ребят, может, кто его знал, видел с кем-то. Следствию поможешь, пока наши с другими связываются.       — Хорошо, да… конечно. Я постараюсь, – Боря выныривает из липких мыслей, совсем позабыв, что несколько минут назад злился из-за телефона. Тут целую жизнь у кого-то отняли.       В университете ещё больше шума от недавней новости. Боря выдыхает, осознавая, что до его личности дела никому особо нет, кроме Женька. Тот говорит что-то про тематическую встречу для узкого круга в лофте и что отказ не принимается, поэтому Хэнк поспешно соглашается и уходит на лекцию.       Ребята с его курса Артёма не знали. Есть надежда, что на других кафедрах будет зацепка, но больше тревогой под желудком оседает тот факт, что теперь придётся напоминать про меры предосторожности. Влад вдруг и сам на перерыве говорит ему, чтобы оглядывался по сторонам чаще. Хэнк лишь усмехается и качает головой – заботливый нашёлся.       Раздражение от дневных сплетен отпускает только за очередным стаканом у бара. Даже отдалённые разговоры с догадками кто и как мог убить несчастного парнишку стихают и переходят в обычный режим светской тусовки – кто с кем мутит, кого начальство больше любит и почему зарплаты ещё не проиндексировали, хотя обещания были. Боря на это всё лениво реагирует, только отвечает, что Хэллоуин идея классная. По крайней мере, в эти дни студенты особенно усердные в учебе, ведь плановые курсовые надо успеть сдать до праздника.       Из равновесия плавных мыслей его выводит знакомое лицо неподалёку в относительной темноте помещения – взгляд Ивана всё такой же настойчиво-пронзительный, как лезвие.

***

      По ощущениям проспал Ваня часов десять. Даже до кровати не добрался – так и уснул, свернувшись калачиком на диване, накинув сверху плед. Закономерно, наутро болело всё – спина, шея, голова. Мозг отказался соображать ровно до момента, пока в желудок не упали первые за два дня крохи еды и кофе. Пицца, конечно, не панацея, но больше ничего не хотелось.       До вечера нужно было сделать ещё много всего. Как минимум – скопировать на виртуальный диск всю операционку и содержимое смартфона Хэнка. Киса его собирается вернуть владельцу сегодня, а изучить толком и не успел. На повестке дня ещё была незавершённая работа для выставки.       Взгляд мечется к полотну на мольберте: там досыхает третий слой масла и уже вырисовываются очертания композиции. Но ни настроения, ни вдохновения Ваня не испытывает. По крайней мере, не к этой коммерческой хуйне. Из-под его руки сейчас могут выйти только бесчисленные портреты со всех ракурсов. Однако такой вариант не устроит уже выставку.       В итоге Киса до самого вечера тупо залипает в сети. Не хотел сначала, но пальцы сами собой вбивают сводку последних новостей. Снова пронимает неприятным холодом – статьи о найденном трупе есть в каждой уважающей себя «желтухе». В основном все они повторяют общеизвестную информацию, но не без исключений. Например, теперь Ваня знает, почему Артёма вообще нашли – землю в том месте, где он закопал труп, выкупили под строительство очередного посёлка, и там начались работы.       — Вань, ты в порядке? Взгляд у тебя какой-то стеклянный, – сбоку раздаётся голос Насти. И вместе с ним в голову Кисы врываются десятки других звуков, заполняющих зону отдыха. Будто случайно девушка прижимается к его плечу грудью, чуть наваливаясь. В нос ударяет запах цветочных духов – или это от её волос так пахнет?       — В полном, задумался просто. От тебя так пахнет офигенно, что это?       Девушка улыбается, принимаясь что-то вещать про последние тренды, цитрусовые верха и цветочное в основе. Он не слушает, весь подбирается, уставившись вперёд. Боря пришёл одним из последних и сразу завис у барной стойки. Когда их взгляды встречаются, Киса мгновенно тонет в собственной бездне.       Шум разбитого бокала выводит Хэнка из тягучего зрительного контакта. Он отворачивается, и смесь горького пойла с нарастающим битом в груди лишь усиливает надлом шаткого состояния, удерживающего от аффекта. Справа Влад задевает его локтем, что-то говорит, но, не дождавшись ответной реакции, погружается с Катей в диалог. На периферии в фокус попадает серебряный браслет на тонком девичьем запястье, слышится звон бокалов и шипит газировка, разливаясь прозрачными каплями на гладь стола. Голоса вперемешку с музыкой – пульсом прямиком по нервам. Хэнк подпирает голову тыльной стороной руки, прикрывает глаза и на мгновение все эти кадры подёргиваются толстым слоем мутного полиэтилена со следами крови.       — Извини, я на секунду, – хрипло перебивает Ваня поток девичьих слов.       Выбравшись из тесной близости, он отчётливо ощущает, как пригрела Настя его бок своим телом. С каждым шагом к барной стойке улыбка на его лице трансформируется в оскал предвкушения с налётом совершенно искренней радости и чуточку только скрытого безумия.       — Какая неожиданная встреча. А вот и рыцарь в сияющих доспехах. Потешил эго – спас официанточку? – говоря это, локоть Киса ставит на столешницу, а поверх ладони мостит подбородок.       Его голос выделяется из общей массы, как отвратительная побочка воспалённого мозга. Боря впивается пальцами в гранёный стакан предупредительным жестом. Как Кислов проник на закрытую встречу – это последний вопрос в списке его претензий помимо мошенничества с телефоном. Больше удивляет откровенная наглость в желании оказаться ближе.       — Да ладно, шучу, не хмурься. Я действительно сожалею, что так вышло, – почти заискивающе продолжает Киса. – Мне твоего внимания и так было мало, а тут ещё эта девчонка. Переборщил, каюсь.       Эмоции на лице Хэнка говорят сами за себя: контактировать он не особо настроен. Поэтому Ване приходится натягивать на физиономию все те чувства, что у такого типа личности, как Боря, вызывают инстинктивное желание сопереживать – раскаянье, например.       — Я даже твой телефон спас, неужели не заслуживаю прощения? – смартфон Киса выуживает из кармана с ловкостью уличного иллюзиониста. А когда Хенкин тянется его забрать, сжимает корпус в кулак, прижав к груди.       — Не так быстро. Верну в обмен на номер и обещание не игнорить.       Эмоции в Кисе бурлят почти бесконтрольно. И подсознательно он понимает, что причина в Хэнке. Его присутствие топит в самых приятных желаниях, оттого слова и действия диктуются вовсе не хладнокровным разумом. Нет, Ваню штормит перепадами настроения – это пугает, это рискованно, но ничего поделать с собой он всё равно не может.       Хенкин бросает косой взгляд влево и там, в карих, плещется нездоровая жажда. Но он выбит из привычного рационального анализа ситуации. Им движет только усталость вкупе с лёгким адреналином, обжигающим вены.       Ещё пара слов через лёгкую усмешку, и все вокруг узнают, что их с Кисой связывает на самом деле.       С затаённым восторгом Ваня наблюдает, как безмятежное море сменяется штормовым предупреждением. Ему бы отвести взгляд, сгладить углы всякий раз идущих не по плану встреч. Но благоразумие никогда не было отличительной чертой Кислова. Откровенная улыбка не скрывает очевидного намерения – я здесь ради тебя, и ты об этом знаешь.       — Ты сюда шантажировать меня пришёл? – спрашивает Хэнк, понизив голос до критической отметки «опасно», и поднимается с барного стула. Смотрит на свой телефон, зажатый в пальцах Ивана – скулы заостряются и вместо того, чтобы вмазать кулаком по симпатичному ебальнику, он дёргает уголком губ.       Рокочущие интонации расползается по нервным окончаниям Кисы самым настоящим триггером – во рту пересыхает, по загривку пробегают мелкие мурашки. Если бы не окружение и остатки трезвости, он бы сейчас беззастенчиво потёрся ухом о плечо в приступе довольства. И не важно, что острой сталью скользит между строк настроение Хенкина. Придавленное эйфорией сознание тешится безраздельным вниманием, упуская из виду и суть, и смысл, и даже угрозу.       — Фу, как вульгарно. Не шантажировать, скорее умолять твою чёрствую натуру о снисхождении. Только не делай такое грозное лицо. Иначе я и правда поверю, что общение со мной вызывает у тебя отвращение, – проговаривает Киса завороженно, ловя ответную усмешку на свою ремарку.       Ване может и хочется снизить градус накала, но потребность коллекционировать эти яркие эмоции на почти всегда безразличном лице Хэнка – его новая идея фикс. Словно кто-то другой дёргает за призрачные нити. Оттого на красивом лице заломами показного веселья, больше иронии, проступают глубокие чувства. Мгновение – и Киса понимает, что для него там совсем нет места.       Боря в психологии шарит достаточно. А ещё понимает, когда на него залипают с определённой целью. Тут два плюс два складывать не нужно – требование взамен на молчание.       Кудрявый гондон.       Пока коллеги не успели вовлечь их обоих в разговор, Хэнк приближается к объекту ненависти последних суток и сжимает Кису за предплечье с такой силой, что наверняка в этом месте на коже будут гореть красные отметины. Забота о том, чтобы не сорваться и не навредить летит на самое дно осушённого одним махом бокала с чистым виски. А затем и вовсе даёт волю совершенно другому, почти безумному действию.       Горячий алкогольный поток плавит картинку перед глазами, но Хэнку это не мешает приобнять Ивана за плечи, сделать вид, что встреча не случайная. Лёгкая терпкость впивается в рецепторы, мягкие каштановые локоны задевают шею, пока он вжимает ладонь в тонкую ключицу. Улыбка дополняет фальшивое приветствие под мягкий хлопок по тому же месту, где оставил след своих пальцев.       — Выйдем покурить? – добавляет чуть громче и кивает Кисе в сторону выхода.       Ни намёка на ласку, никакой симпатии, ровным счётом ничего. Их близость со стороны не кажется особенной, но для Кисы она почти откровение. Он принимает чужой интерес с жадностью, не замечая ничего вокруг. В приоритете только Его дыхание вдоль ярёмной вены – по шее и до развилки: любой из выбранных маршрутов в обязательную пропасть. С насиженного места Ваня спрыгивает с энтузиазмом, оглаживая щёку изнутри кончиком языка.       Боря не видит провожающий настороженный взгляд Архипова, не чувствует людей вокруг, что пластилином изгибаются в такт монотонного бита. Большие стёкла лофта и пол впитывают вибрации, а их фигуры тонут в густом тёплом оттенке синевы. Вместо того чтобы свернуть к выходу на улицу, он резко дёргает на себя дверь уборной и, не церемонясь, заталкивает туда Кислова.       Щелчок засова теряется в приглушённой музыке. Отрезает их двоих от шума за стеной, погружает в лёгкий вакуум уединения. Источник света – пара неоновых ламп-индиго в кромешной темноте. Освещение тут исключительно для галочки, чтобы не нарушать интимную обстановку. Хватает трёх шагов, чтобы с напором впечатать Кису задницей к широкой столешнице умывальника. Телефон из его пальцев Хэнк буквально выдёргивает, кидая рядом, и накрывает ладонью горло.       На контрасте резкие движения Хенкина ощущаются так сочно. Ване остаётся надеяться, что за флёром привычной дурости не заметно, как взволнованно распирает грудную клетку. Предвкушение заполняет разум без остатка.       — Я уже говорил тебе, что мне не нужны отношения. Плохо доходит?       Пальцы рефлекторно сжимаются сильнее, в крови бурлит противоречивым и несвойственным гневом вперемешку с возбуждением. Натянутая артерия в изгибе шеи под подушечками пальцев почти пульсирует, а напротив губы тянутся в приглашающей улыбке. Или это виски подменяет восприятие, чтобы было удобнее глушить хреновые мысли о том, что Боря делает. О том, что собирается сделать.       — Ты что, не в курсе за базовый закон? Когда говорят «нет», хочется ещё больше, –хриплый голос Вани под конец теряется в удушье.       Тёплые пальцы на шее далеки от нежности, но отчего-то кажутся Кислову иррационально заботливыми. И всё внимание в глазах напротив: ему ценны каждые секунды наедине. Он не сопротивляется, не пытается двинуться с места, пока острый край столешницы врезается в кожу под джинсами.       Боря наклоняется ближе, к самому уху, в попытке не вогнать дёрнувшийся кадык внутрь. Шантаж не так бесит, сколько чужая власть над его жизнью. Ни пострадавшая официантка, ни даже чёртовы кредиты, не идут в сравнение с личной свободой и воспоминаниями, что секретами хранятся в недрах куска железа. Иван перешёл черту, не догадываясь о том, что любовь не продаётся по обменному курсу.       — Внимания, говоришь, не хватает? Сейчас его у тебя дохуя будет.       Он опускает руку и дёргает молнию на чужой ширинке, не размениваясь на долгие прелюдии. Сразу тянет трусы вниз вместе с джинсами под шумное дыхание, опаляющее плечо. Его самого ведёт не меньше – от блядского взгляда до собственного стояка, давящего в брюках. Но в губы Хэнк не целует, мажет языком по открытой шее, почти кусает в отместку за похеренные нервы. За то, что в памяти потихоньку начинает всплывать запрещённое самому себе чувство нужности.       Каждый последующий жест отдаёт несдержанностью. Язык Вани невольно скользит по враз пересохшим губам. У него есть всего мгновение, чтобы кончиком носа потянуть вдоль плеча Хэнка, впитывая запах на подкорку. Он ощущает нетерпеливые пальцы и непроизвольно шумно сглатывает. Возбуждение накатывает с новой силой, томительно жмёт живот, зависает слабостью где-то под коленями.       Боря контролирует Кисины порывы, переводит руку за затылок, сгребая пальцами волосы и не позволяя лишних касаний – ныряет в тёмные рассеянные зрачки. А затем резко разворачивает к себе спиной и трётся пахом об оголённые ягодицы под пошлое отражение в зеркале. Ты ведь именно этого хотел? Теряясь в ощущениях, Ваня алеет как маков цвет. Хорошо, что синева неона прячет эту несвойственную ему чрезмерность.       Хэнка же напрочь выбивает из осторожного паттерна, пока виски сдавливает терпкий дурман. Внутри всё горит из-за слетевших тормозов и сильного желания засадить – про презерватив Боря в этот момент не думает вообще. На его суровом лице в зеркале смесь из обречённого покаяния и неприкрытой похоти – честность на грани с цинизмом. Ване нравится, хотя, может ли он быть объективен?       Одним жестом Боря укладывает Кислова грудью на столешницу, лопатки под тканью свитера характерно выгибаются и это почти красиво в контексте искусства. Но у них оно извращено до грязи. Сведено к попытке расстаться на выгодных условиях, пока ремень ослабляет хватку на брюках, и бегунок молнии тянется вниз, освобождая от тесноты одежды. Нервно дёрнув смеситель на кране, Хэнк смачивает руку, ведёт легким движением по члену, впитывая размытым взглядом пристальное внимание Ивана напротив – сжимает губы, отдаваясь бессознательному, и резким порывом бёдер входит в него.       Без возможности хоть как-то повлиять на ситуацию Киса алчно крадёт чужое неконтролируемое желание в отражении до тех пор, пока его не пронзает болью. Неподготовленное тело сопротивляется, инстинктивно сжимаясь. Мышцы сокращаются неестественно, вызывая подступающую судорогу. Коленкой он ощутимо толкается вперёд, задевает раковину и почти физически ощущает, как разливается под кожей фиолетово-красный след.       Синий свет ложится на их тела, создавая инородный эффект проявочной. Вода из-под крана шумит, звуки извне доносятся чем-то незначительным и отдалённым. Кто-то несколько раз дёргает ручку двери и уходит. Мысли смешиваются в вязкую трясину, вымещаются чем-то острым, как наслаждением от процесса. От того, как хрипло дышит Киса под ним, от того, как до боли тесно сдавливает член – они как будто и здесь спорят, кто кому сделает хуже. Хэнка это раздражает достаточно для того, чтобы сжать пальцы на его ягодице до побелевших костяшек и услышать ответную реакцию через глухой стон.       Всё это не похоже на обычное проявление спонтанного желания перепихнуться с незнакомцем, где нет примеси глубокого и личного. Где нет чувств. А с Кисой они есть – наполненные отторжением с самой первой встречи и пропорциональным желанием сделать это телесным способом. И Хэнк отстраняется лишь для того, чтобы вогнать ещё и ещё до самого, блять, основания под характерные шлепки о кожу, теряющиеся в тесной комнате. Пульс отбивает зашкаливающим ритмом вдоль красненьких полос на чёрном свитере вверх-вниз, и взгляд тянется вслед за отражением, запечатлевая собственное моральное разрушение на приятных тональностях.       Обоняние заполняет мускусный запах, на коже выступает испарина. Боря не сдерживается, словно задался целью преодолеть любое сопротивление. И Ване очень хочется ему в этом помочь, расслабиться. Анальный секс в его жизни не то чтобы очень частая практика. На такой уровень близости он переходит только с теми, кого выбирает в качестве очередного «того самого». Во всех других случаях обходится банальной и куда более приятной во всех смыслах разрядкой путём петтинга или минета.       Толчкам вторит стук сердца в висках. Из-за неудобного положения Киса не может дотянуться до собственного пульсирующего члена. Дополнить бы эту разрывающую боль всего парой касаний. Но вместо желаемого и чувственного саднит, давит, забирает последние силы. И всё равно Ваня изнывает, трётся грудью о твёрдую поверхность, пока понимает – ему нужно больше.       Боря глушит себя, сглатывает суховатый сгусток кома в горле и быстро вынимает, чувствуя, как накатывает волнами подступающая разрядка. Дрочит в раковину, упираясь одной рукой в столешницу, и едва не дёргается от эйфорического спазма в каждой мышце.       Фон в вакууме, в голове ничего кроме бледных пятен. Он наспех смывает с рук липкое, дёргает несколько бумажных полотенец и вытирается. Следом натягивает брюки и как-то долго возится с ремнём – непослушные пальцы упорно не попадают в шлёвку. Всё это Хэнк проделывает молча, глядя на себя в зеркало и ненавидя. На Кису он смотреть не в силах, как и признать то, что ему понравилось. Вот так, без контроля; за дверью, где его друзья веселятся и не знают, что прямо сейчас он трахнул парня.       — Номер у тебя уже есть, – бросает напоследок, забирая телефон, и выходит из уборной первым.       Внутри у Вани вмиг образуется пустота, к горлу подкатывают непрошеные эмоции. Серьёзно, разве не этого ты хотел? В тишине и одиночестве подрагивающими пальцами он натягивает трусы со штанами. Стирает со щеки след от воды. Смотрит на подтёки спермы под умывальником. Вот она, его личная тропа осуждённых на облачный гребень Левкада. Ироничность ситуации зашкаливает.       — О, Ваня, а я тебя совсем потеряла, – стоит выйти из темноты коридора обратно в шум веселящейся толпы, как под руку его подхватывает Настя, – пошли посидим, выпьем, расскажешь мне ещё о культурном коде Ренессанса. Так захватывающе.       Внимательность и настойчивость девушки даже подкупает. Подумать только, она запомнила всю ту чушь, что Кислов нёс без задней мысли в ожидании прихода Бори. Но одного только упоминания «посидим», похоже, достаточно, чтобы вселенская мука отразилась в его глазах.       — Ты в порядке? Перепил, что ли? Мутит? Подожди немного, у меня где-то в сумочке были таблетки, – заботливо огладив по руке, вкрадчиво интересуется девушка.       — Давай лучше к бару, – давит на жалость Ваня своим печальным голосом.       Напряжённые плечи сдаются и опускаются под гнётом слабости. Тело ломит последствиями испытанного оргазма. Добравшись до барной стойки, Кислов хлопает по ней ладонью несколько раз, привлекая внимание бармена. Через минуту пальцы холодит стакан.       Тревожные мысли дают о себе знать совсем не вовремя. Боря ощущает остаточную дрожь в теле, но она больше бьёт по нервам, чем впустую пульсирует в организме. Накрывает странным чувством вины, будто он кого-то предал, растоптал симпатией к кудрявому придурку. Он не замечает, что грубо задел одного из присутствующих, пока пробирается на воздух с прихваченными из кармана пальто сигаретами.       После пары неудачных попыток вкус арбузного дыма режет по лёгким и через нос растворяется в атмосфере. Он зажимает фильтр меж пальцев, облокачивается ладонями о перила веранды и держится, чтобы не разъебать свои руки в кровь. От мазохизма спасает Влад – тоже закуривает рядом, устремляясь в темноту ночи.       — Ты какой-то нервный в последнее время. Что-то случилось? – тихим и участливым голосом он почти тушит зарождающийся в недрах срыв.       Случилось. Без резинки поебался. Теперь придётся проверяться.       — Да у меня до сих пор эти фотографии с трупом перед глазами. Не знаю, почему из-за них так повело. Не первый же раз вижу, – врать Боря умеет где-то посередине. Особенно, когда в глаза не смотрит и на одном дыхании без запинки.       — Допустим. Но Борь, я же правда за тебя переживаю. Если помощь нужна будет, с машиной там, ты говори, я одолжу. Вернёшь, как получится, – и снова этот заботливый, почти нежный отблеск в серой радужке.       — Да, спасибо, – Хэнк тянет никотин внутрь и усмехается, закрываясь от друга стеной. Так легче ничего не объяснять, не говорить о своей тупой ошибке. Но проницательность Влада переходит все границы.       — Ивана ты пригласил на встречу? Между вами…       — Ничего, – слишком резко.       — Понял. Но ты передо мной не прикидывайся, хорошо? Я на твоей стороне.       — Влад, вот давай не сейчас, а? Заебало, – Боря отталкивается от перил, скидывает окурок вниз и зависает с хмурым видом, – тебе что, делать больше нечего? Иди с Катериной нянчись, а меня оставь в покое.       Вдогонку ему тишина, от которой становится паршиво до блевоты. На ком он не хотел срываться, так это на единственном человеке, который его принимал со всеми несовершенствами. А теперь Хэнк лично его послал. Пьяный тремор в груди нарастает, несмотря на курево, и поэтому к бару он липнет с куда большим энтузиазмом, чем полчаса до этого. Там уже Настя с Женьком разменивают шоты, и три из них Боря по очереди опрокидывает в себя, чтобы развезло сильнее.       К удивлению Киса никуда не ушёл с вечеринки. Стоит и тоже глушит крепкое, как ни в чём не бывало. Хороший из него всё-таки актер. Надо было на сцену идти, или вместо девок у шеста место отвоёвывать с таким-то гибким талантом.       — Тут на днях труп обнаружили, – говорит Хэнк, падая рядом локтями на стол, – чувак молодой, студент. Слышал про такого?       Реакции Кисы на это он не ждёт. Как будто с собой разговаривает, пытаясь вытеснить случившееся в уборной. Или услышать конкретику – хоть расследованию поможет.       — Ну, такой, блондин, глаза… голубые вроде, – Боря упорно роняет нос в стакан, и трёт лицо, – на меня, кстати, похож. Короче, я это к чему всё. Ты там осторожнее.       По статистике таких пацанов убивают маньяки на почве сексуального влечения. Как бы он не относился к Кислову, но видеть его в числе жертв Боря совсем не хочет. Тут бы впору поволноваться за чужое развязное поведение и прилипчивость, но, судя по всему, разговор заходит в тупик.       Резкий переход от интима к найденному на днях трупу Ваню обескураживает. Он молчит с минуту, потом разворачивается. Ухмылка натянутая, зато низкий рокот его голоса на ухо Боре куда более проникновенный и со смыслом.       — Так, может, тебе нужно быть осторожным? Это ведь ты на него похож, – комментарий на грани с признанием. По крайней мере, в мыслях Кисы именно так и звучит. И всё равно он не сдерживается, с любопытством поднимает взгляд, встречаясь с чужим ответным и… сердце пропускает удар.       Вместо знакомых черт сквозь теплоту ещё живой плоти проступают совершенно другие: охладевшие, выцветшие, с синеватой росписью по бледной коже – почти красиво, словно гжель. Но самыми жуткими кажутся глаза: пустые, стеклянные и только алый размазанный след струйки крови добавляет этой обречённой картине цвета.       Неосознанно Ваня дёргается назад, ловя ртом воздух. Вся напускная развязность растворяется в ворохе подступающей паники. Очень хочется прикоснуться к чужой ладони, проверить, тёплая ли она.       — В таком случае, мне стоит опасаться тебя, – Хэнк ведёт пьяным вниманием по чужой скуле, а затем ныряет в его зрачки, захлёбываясь в трясине из собственных противоречивых желаний. Киса и правда обладает маниакальным свойством вызывать внутри слишком резкие, несвойственные его натуре, эмоции. Это настораживает, даже немного пугает. Но несомненно делает жизнь чуточку насыщеннее, как лёгкое экстази в серых стенах.       Как секс в блядской уборной с выжигающим синим на теле.       Боря боится, что его затянет. Что Иван пресытится поверхностным контактом и свалит из его жизни – выглядит, как наилучший план избежать глубины, где на дне шевелится мерзкий орган, качая по венам гадкую зависимость. Но Кислов, вопреки всему, вцепился в него мёртвой хваткой, сдавил под ребрами и не отпускает.       — Ой, ребята, а вы же придёте на костюмированную вечеринку в честь Хэллоуина? – вклинивается Настя в их странный диалог, – Вань, ты тоже приходи обязательно. Чем лучше образ, тем богаче приз!       — Надеюсь, в качестве богатого приза – шоколадная медалька и грамота, иначе можешь не ждать меня на таком унылом мероприятии, – откровенно веселится Киса, на мгновение сбросив наваждение.       Хэнку очень хочется смеяться, но выходит лишь кривая ухмылка.       — А за парные костюмы баллов накинут? – дополняет Ваня, скосив глаза на Борю.       — А ты будешь в паре? – хищно впивается в него взглядом девушка: становится жутко, –Кстати вот, всё же нашла тебе таблетки.       Боря замечает, как Настя суёт Ивану блистер, расползается локтем по столу и стягивает с зубочистки оливку. Ему бы тоже препарат не помешал, желательно такой, чтоб вырубил нервозные, хаотично бьющиеся в голове мысли. Алкоголь совсем не помогает расслабиться, усугубляя отвращение к себе. Случившееся по его инициативе можно считать слабостью или сразу обозвать это ублюдочностью?       Улыбка снова трогает губы. Хотя бы в последнем проявлении он никогда таким не был с Вадимом.       — Анастасия, сбавьте обороты своего напора, – тем временем идёт на попятную Киса, пожалев о сказанном.       Настя хочет сказать ещё что-то, но подошедшая Катя утягивает подругу танцевать, давая Кислову шанс выдохнуть.       — Ты же не думаешь, что мне этого достаточно, правда? – спрашивает он, чуть склоняя голову в сторону Хенкина.       — Хочу больше. Только не надо опять про шантаж, это же пиздец какая тупость. Как будто мы в сериале на Первом. Смирись, ты мне нравишься, и я не отстану. Не после того, что случилось. И расслабься наконец, я же не тащу тебя в загс. Прошу только дать шанс узнать поближе.       Произнеся это, Киса подносит стакан к губам и осушает несколькими глотками. Лёд со дна неприятно холодит зубы. Теперь его действительно мутит. Образ Артёма, словно натянутая на глобус текстура, вспученная и деформированная, не отпускает. Пульс учащается, грудь сдавливает под напором лёгких. Очередной подступающий панический приступ он теперь ни с чем не спутает.       Боря пропускает мимо ушей разговор с Настей и отвлекается лишь в тот момент, когда шею обдаёт горячим тембром. И чем больше Иван говорит, тем сильнее хочется взорваться вполне очевидным для обоих вопросом: нахрена так убиваться из-за неразделённой любви? Но трезвость глушится очередным глотком, и Хэнк припадает к Кисе поближе.       — Не, мы не в сериале. Мы в документалке на НТВ, – на чужой коже, где касались его губы полчаса назад, уже проступает тёмный след. Зря, правда, надеялся, что будет достаточно больно.       — Тут состав преступления можно сразу на двоих делить. У тебя статья за кражу и домогательства, у меня за действия сексуального характера без чёткого согласия. Ближе только одна камера будет и общая душевая.       Хэнку хочется верить, что вся эта тирада Ивана про симпатию сломается заезженной пластинкой, как только он продышится свежим воздухом и выветрит из себя наивные мечты о возвышенном. Прогибаться под чужие чувства он не собирается, так какая разница, трахнет он Кису ещё раз или нет.       Ваня бы с удовольствием задержался рядом с объектом своих больных терзаний и даже ответил бы на эти саркастичные заявления, но нарастающий приступ едва позволяет соображать.       — Я напишу, – проговаривает Ваня на развороте сдавленно и в ответ не смотрит, спустя секунды растворяясь в толпе.       В одиночестве бар кажется местом разоблачения всех тайных переживаний. Хэнк перед ним будто на паперти со святой водой, что обжигает лёгкие. Он же, блять, не такой. И в этом вся суть природы. Он косится на Влада и просит прощения – «я согрешил, так отпусти мне это». Но Влад сейчас так далеко, как потерянная звезда на чёрном полотне, тянется к другой такой же, улыбчивой, нежной и абсолютно холодной. Стыд – последнее, что хочется испытывать перед ними.

***

      Пошатываясь, Киса проталкивается к выходу, то и дело кого-то задевая. Горизонт перед глазами плывёт. Блистер выпадает из пальцев и теряется под ногами посетителей. Глаз от пола Ваня не отрывает, знает – со всех сторон на него смотрят безжизненные лица. Но больше всего пугает их молчаливость.       Звуки возвращаются только на улице. Перегнувшись через перила, он делает несколько глубоких вдохов, борясь с подступающей тошнотой. И так не вовремя вибрирует в кармане телефон.       — Да, – грубовато выдает Кислов в трубку, выискивая взглядом такси.       — Что с голосом? Ты что, опять пьяный в клубе? – суровый отцовский голос раздаётся скрежетом в динамике.       — Что ты, папа, на прогулку вышел воздухом подышать.       — Два раза я звал тебя на ужин, и оба раза ты меня проигнорировал. Даю тебе последний шанс. Не приедешь – жди в гости, – с угрозами у отца всегда было всё в порядке.       — Не заводись, дела были, приеду я с Алиной твоей познакомиться.       — Она очень ждёт и расстраивается. Думает, что ты ей не рад.       — Смотри-ка, мы уже отлично друг друга понимаем.       — Не ёрничай. Жду завтра в семь.       — У меня машина в ремонте.       — Я пришлю за тобой.       В динамике вязнет тишина. Плотно сжав зубы, Ваня что есть мочи пинает валяющуюся на тротуаре жестянку.       — Сука, сука, сука, – агрессивно падает в пространстве сдавленное и бессильное.       Один плюс – разговор с отцом возвращает сознанию трезвость. Домой Ваня добирается одновременно злым и довольным. Находит время на душ, где на долгие минуты проваливается в яркие воспоминания произошедшего. Истома тянет новым импульсом азарта, и он отдаётся порыву – ведёт пальцами по члену, обожая в такие моменты свою бурную фантазию. Вот уже сзади к нему прижимается Хэнк, его пальцы ласкают, его дыхание горячим паром в замкнутой коробке оседает на плечах. Кажется, он даже чувствует касания губ. Собственные стоны нескромно режут тишину студии.       киса: я на тебя сейчас в душе подрочил, мне понравилось       киса: вообще я думал, что ты понежнее       киса: ну знаешь, этот твой щенячий взгляд, печальный такой, добродушный       киса: и тут такой экспромт. я без претензии, было охуенно       киса: но сидеть нормально теперь пару дней не смогу точно       Первые сообщения в Телеге – и уже такой эксклюзивный знак качества. С чувством выполненного долга Ваня бросает телефон на тумбочку, а себя животом на кровать, почти сразу забываясь тревожным сном.