Тридцать третья попытка

🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — World Map — Dèchire la Toile Утро пришло в низину не светом, а разрешением двигаться. Небо над лагерем посерело, угли в костре умерли окончательно, синее свечение под трещинами ушло глубже, будто земля за ночь насытилась чужими голосами и теперь лениво переваривала то, что успела услышать. Люди собирались быстро и молча: после ночи, в которой тварь говорила голосом дочери капитана, даже самые разговорчивые начали понимать ценность тишины. Никто не называл имён без необходимости. Кто-то, забывшись, окликал товарища, тут же осекался и оглядывался на тёмные щели в земле, ожидая, что они раскроются в ответ. Низина не раскрывалась. Она только лежала вокруг лагеря неподвижно. 🖼️ https://i.postimg.cc/6pj0DVQC/Glava-3-1.png Сугуру стоял у края каменного круга и смотрел на восток, туда, где между двумя сломанными скалами действительно проступала тропа. Ещё ночью там была ровная смертельная поверхность, сейчас — узкая полоса матовой земли, чуть светлее остальной, с рассыпанными по ней мелкими чёрными камнями. Она выглядела не безопасной, а временно не голодной. Сугуру поднял с земли длинную ветку, бросил её на середину тропы и дождался, пока та ляжет, перекатится, остановится. Земля не съела её. Тогда он повернулся к остальным. — Идём сейчас. Не позже. Через час тропа сдвинется к югу, и вы решите, что можно пройти напрямую. Нельзя. Там слой тоньше, чем кажется, и он любит тяжёлых людей с уверенностью в сапогах. Рэн, который за ночь стал старше лет на пять, посмотрел на него исподлобья. Вчера он ещё пытался командовать Сугуру как неизвестным найденышем у костра; утром уже не мог позволить себе эту роскошь. Низина слишком убедительно доказала, что экспедиция знает меньше, чем этот человек с чёрными волосами, спокойным голосом и манерой говорить так, будто все вокруг опаздывают к выводам, которые он сделал давно. — Ты пойдёшь с нами, — сказал Рэн. Это было не предложение, но и не приказ. Скорее признание неприятного факта. Сугуру чуть наклонил голову. — До следующей зоны. — Почему только до следующей? — Потому что дальше у вас может появиться достаточно причин прогнать меня. — Или достаточно причин не отпускать. — Это хуже. Сатору, стоявший рядом с Шоко и изображавший человека, который совершенно не слушает, фыркнул. Голова после ночного снятия повязки болела неприятно, тонко, будто где-то под глазницей оставили маленькую раскалённую занозу. Шоко уже дважды пыталась подступиться к нему с проверкой, но оба раза получила такую улыбку, что любой другой врач на её месте отступил бы ради сохранения нервной системы. Шоко не отступала. Просто запоминала момент, чтобы потом ударить точнее. — Драматично, — сказал Сатору. — “У вас появятся причины прогнать меня”. “Дальше станет хуже”. “Не называйте имена, не дышите, не живите без письменного разрешения”. Ты случайно не выступал раньше на похоронах? Публика бы рыдала от восторга. Сугуру взглянул на него через плечо. На этот раз в его взгляде не было вчерашней потрясённой усталости; он будто успел собрать лицо заново и оставить наружу только то, что могло выдержать утро. — Сомневаюсь, что на похоронах ценят точные инструкции. — Зависит от покойника. Некоторые при жизни были настолько глупыми, что инструкции пригодились бы даже после. — Ты говоришь из опыта? — Я говорю из таланта. — Талант обычно предполагает результат. — Сейчас я обижусь и спасать тебя буду менее охотно. — Если будешь спасать меня так же, как вчера чуть не разбудил всю низину, я постараюсь умереть заранее, чтобы не мешать твоему стилю. Рэн кашлянул. Один из стрелков, совсем молодой, не выдержал и улыбнулся, но тут же спрятал лицо, будто за улыбку в этой зоне могли убить. Юта смотрел на них с осторожным изумлением, как на людей, которые посреди минного поля внезапно начали перебрасываться ножами и попадали не в горло, а точно в ритм. Шоко молчала. Слишком долго. Сатору почувствовал её молчание почти осязаемо: оно стояло между ним и Сугуру, как тонкая стеклянная перегородка, через которую врач смотрит на больного и ждёт, вспомнит ли тот, что стекло уже было разбито. 🎵 Lorien Testard — Old Lumière — When The Dust Settles Сугуру пошёл первым. Это тоже вызвало споры, но короткие. Рэн хотел отправить разведчика, Сугуру сказал, что разведчик умрёт на двенадцатом шаге, потому что слишком привык доверять левой ноге. Разведчик обиделся, сделал пробный шаг и едва не провалился в трещину, которая раскрылась именно там, куда он собирался поставить левый ботинок. После этого возражений стало меньше. Сатору шёл сразу за Сугуру, хотя формально должен был держаться в центре, чтобы защищать отряд со всех сторон. Он объяснил это тем, что ему “не нравится вид на чужие затылки, кроме особенно эстетичных случаев”, и никто не стал уточнять, к какой категории он относит затылок проводника. Шоко услышала. Сатору был уверен, что услышала. У неё даже бровь чуть дрогнула, а это у Шоко считалось почти истерикой. Тропа через низину оказалась узкой. Сугуру шёл по ней так, будто читал невидимую строку под ногами: иногда останавливался без предупреждения, иногда делал шаг в сторону там, где стороной был почти обрыв в гладкую тёмную землю, иногда поднимал руку, и весь отряд замирал, пока где-то впереди трещины перестраивались бесшумной синей вязью. Он не объяснял каждое решение. Только бросал короткие указания: “Не наступать на светлые камни”, “Не смотреть вниз, если услышите своё имя”, “Если запахнет мокрой шерстью, закрыть рот”, “Тот куст не куст”. Куст действительно оказался не кустом. Когда один из снабженцев слишком близко прошёл мимо белых костяных веток, они раскрылись, как пальцы, и попытались поймать его за рукав. Сатору раздавил существо в плоское пятно одним движением пальцев, а Сугуру даже не обернулся, только сказал: “Я предупреждал”. — Ты предупреждаешь так, будто тебе платят за количество недосказанности, — заметил Сатору. — Если бы мне платили за то, что ты не слушаешь, я бы уже купил город. — Амбициозно. Но город унылый. Купи лучше кондитерскую. — Ты всегда думаешь о сладком, когда под ногами смерть? — Я многозадачный. — Ты шумный. — А ты душный. — Зато я ещё живой. Фраза выскочила легко, как будто случайно, и тут же оборвалась. Сатору услышал в ней не то, что было сказано, а то, что не должно было прозвучать. Сугуру тоже услышал. На секунду его шаг сбился — едва заметно, почти незаметно для всех, кроме Сатору, который почему-то уже успел выучить, как ровно этот человек двигается, когда контролирует себя до последнего сухожилия. — Ну пока да, — сказал Сатору после паузы. — Опять же, не благодаря твоему оптимизму. — Не привыкай. — К твоему оптимизму? — К “пока”. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — World Map — Gustave's Legacy Сатору улыбнулся, но ответить не успел. Впереди тропа сделала резкий изгиб, и низина наконец выпустила их на каменистый склон, где земля под ногами стала нормальной, грубой, мёртвой, но хотя бы честно твёрдой. Отряд поднялся наверх почти бегом — не от страха, конечно, никто не хотел признавать страх, — и остановился только у развалин старой дозорной башни. Башня была сложена из чёрного камня, расколотого по диагонали, и напоминала гигантскую маску, у которой отломили половину лица. Внутри сохранились стены, несколько нижних комнат и ржавый металлический ящик, забитый камнями для веса. На ящике был знак экспедиции: круг, перечёркнутый вертикальной линией. Старый знак, не нынешний. Рэн присел рядом, провёл пальцами по ржавчине и нахмурился. — Это из двадцать девятой, — сказал он. — Или двадцать восьмой. До смены маркировки. — Здесь была экспедиция? — спросил Юта. — Здесь многие были, — ответил Сугуру. Сатору посмотрел на него. — Удивительно содержательно. Продолжай, я буквально чувствую, как становлюсь образованнее. Сугуру не повёлся. Он стоял у пролома в стене, откуда открывался вид на низину, и смотрел не на ящик, а на дальнюю линию холмов. Ветер трепал выбившиеся пряди у его виска. В дневном свете он выглядел не менее уставшим, но теперь усталость стала резче, почти благороднее: не слабость, а след того, что человек слишком долго видел, как ломаются чужие надежды, и перестал удивляться звуку. 🖼️ https://i.postimg.cc/dtnmyRrb/Glava-3-2.png Рэн сбил замок с ящика. Внутри оказались свёрнутые карты, несколько испорченных ампул, три жетона с именами, кусок ткани с засохшей тёмной коркой и тонкая жестяная трубка для документов. Карты рассыпались почти сразу, стоило их развернуть; бумага стала серой пылью, будто в ней умерло всё, кроме очертаний рек, которых на местности уже давно не было. Жетоны Рэн убрал в карман молча. Документную трубку передал Шоко: почему-то все автоматически решили, что если в старом мире что-то можно прочитать, это сначала должна увидеть она. Шоко открыла трубку осторожно. Внутри был узкий лист, покрытый мелким почерком. Чернила местами выцвели, местами расползлись, но текст ещё держался за бумагу с упрямством человека, который хотел быть найденным и одновременно боялся, что его поймут. — Читай вслух, — сказал Рэн. Шоко не сразу ответила. Её взгляд скользнул по первым строкам, задержался, стал пустым. Потом она подняла глаза на Сугуру. Тот не повернулся, но Сатору увидел, как напряглась его спина. Будто бы в этом жесте читалось усталое “опять”. — Шоко, — сказал Сатору слишком мягко, и сам себе не понравился. Она моргнула, вернулась в лицо и начала читать. — “Двадцать девятая экспедиция. День неизвестен. Счёт времени после пересечения низины нарушен. Трое потеряны на голосах. Двое стерты Белым зрением до имён, имена записаны отдельно, если запись сохранится. На третий день встретили человека с чёрными волосами. Он знал дорогу и не называл своего прошлого. Утверждал, что не принадлежит ни одной экспедиции, но говорил о зонах так, будто видел их смерть с обеих сторон. Капитан счёл его угрозой. Проводник спас отряд у сухих садов. После этого капитан перестал спорить.” Дальше размыто. В развалинах стало тихо. Сатору медленно повернул голову к Сугуру. — Человек с чёрными волосами, который знает дорогу и не называет прошлого, — протянул он. — Какая редкая примета. Наверное, совпадение. В мире полно загадочных брюнетов с отвратительной привычкой быть полезными. Сугуру наконец обернулся. Лицо у него было спокойным, но спокойствие это выглядело как тонкая ткань, натянутая поверх чего-то тёмного и очень старого. — Наверное. — Ты даже не попробуешь возмутиться? — А должен? — Для приличия. “Я не знаю, кто это”, “меня оклеветали старые бумаги”, “у всех чёрных волос есть право на частную жизнь”. — У всех старых бумаг есть право ошибаться. Шоко снова посмотрела в документ. И снова молчала на полсекунды дольше, чем было нужно. — Там есть продолжение, — сказал Юта. — Есть, — ответила Шоко. — Читай, — велел Рэн. Она вдохнула, и Сатору почему-то понял, что ей не хочется. Не потому что текст страшный. Потому что текст удобный. Слишком удобный. Он сам не знал, откуда взял это слово, но оно прилипло к документу сразу: удобный. Удобная старая запись, найденная в удобных развалинах сразу после встречи с удобным загадочным проводником. Мир как будто заботливо подкладывал объяснение под ноги, чтобы никто не споткнулся о более глубокую яму. Шоко продолжила: — “Проводник сказал, что некоторые дороги открываются только тем, кто уже терял себя на них. Мы спросили его имя. Он ответил после паузы, но я не записываю его здесь: низина слушает. Если кто-то найдёт эту запись, не доверяйте ему полностью, но и не гоните сразу. Иногда прошлые экспедиции оставляют после себя не только мёртвых.” Дальше обрыв. Последняя строка почти не читается. “Он смотрел на белого…” — дальше пятно. — Белого? — переспросил Сатору с улыбкой, от которой у Юты стало ещё тревожнее. — Это уже нахально и оскорбительно. Меня могли бы назвать красивее. — Может быть, там “белого зверя”, — сказал Рэн. — Может быть, там “белого идиота”, — предложила Шоко. — Доктор, ты ранишь мою тонкую организацию. — Она выживет. К сожалению. Сугуру ничего не сказал. Это молчание становилось всё менее похожим на уклончивость и всё больше — на тяжёлую привычку человека, который знает, что любое сказанное слово станет верёвкой. Сатору поймал себя на том, что злится. Не на старую запись, а на Сугуру. Потому что рядом с ним всё время возникала пустота ровно такой формы, чтобы в неё хотелось сунуть руку. — Ну? — сказал Сатору. — Выживший из двадцать девятой? Двадцать восьмой? Первой? Нулевой? Или ты у нас местный миф в удобной человеческой упаковке? Сугуру медленно перевёл взгляд с документа на него. — Если скажу, что не помню, ты поверишь? — Нет. — Тогда зачем спрашиваешь? — Люблю смотреть, как люди выбирают между ложью и плохой ложью. — А правда? — Правда обычно делает вид, что она выше всего этого, и приходит последней, когда уже все устали. Сугуру усмехнулся. Едва заметно и без радости. — Тогда, возможно, тебе стоит беречь силы. Эти слова опять прозвучали не как ответ, а как знание. Сатору почувствовал, как внутри поднимается то самое раздражение, острое и спасительное. Ему хотелось подойти ближе, сорвать с Сугуру хоть одну нормальную фразу, вытрясти из него прямое “да, мы знакомы”, “нет, ты сошёл с ума”, “я видел тебя раньше”, “не смотри на меня так”, что угодно, лишь бы это перестало быть бесконечной игрой в полутени. Но вместо этого он засунул руки в карманы и отвернулся. — Скучно, — объявил он. — Старые документы, старые тайны, старые мужчины с драматичными паузами. Я ожидал большего от дороги к концу мира. — Конец мира редко старается развлекать, — сказал Сугуру. — Значит, ему нужен я. — Вот в этом, боюсь, ты прав. Фраза была такой лёгкой, почти шуткой. И именно поэтому Сатору на секунду стало легче так резко, что он разозлился ещё сильнее. Их разговоры почему-то входили в ритм без подготовки: выпад, ответ, поворот, насмешка, короткое касание острия об острие. Будто они не знакомились, а вспоминали правила давно освоенной драки. Сатору не любил, когда тело знало партию, которой голова не учила. 🎵 Lorien Testard — Sacred River — River Dream Они задержались в башне на час. Рэн решил переписать сохранившиеся строки в новый журнал, Шоко проверила запасы и заставила двух человек сменить повязки на старых ранах, Юта вышел наружу вместе с Сугуру, чтобы набрать воды из тонкого ручья у основания скалы. Сатору, конечно, пошёл следом. Он убеждал себя в том, что сделал это не потому что ему было интересно. Просто в башне стало слишком душно от чужих версий. 🖼️ https://i.postimg.cc/zBcYvHpK/Glava-3-3.png Ручей оказался узким, холодным и подозрительно чистым. Вода шла между камнями без единого звука, как будто боялась привлечь внимание низины. Юта присел наполнить фляги, Сугуру стоял рядом, следя за склоном. Сатору уселся на обломок стены выше них, положил подбородок на ладонь и с удовольствием мешал всем своим присутствием. — Почему вы не возвращаетесь в город? — спросил Юта вдруг. Сугуру посмотрел на него. Юта не поднял глаз от фляги, но вопрос явно дался ему не случайно. Он был осторожен, почти вежлив, но под ним лежало то же, что мучило всех: если Сугуру выжил, если знает дорогу, если уже проходил эти места, почему не пришёл к стенам, не рассказал, не предупредил, не стал тем, кем город сделал бы любого полезного выжившего, — легендой, оружием, надеждой, заключённым, всем сразу. Сугуру долго молчал. Ручей бежал беззвучно. Сатору хотел сказать что-нибудь язвительное про то, что сейчас они дождутся старости раньше, чем ответа, но почему-то не сказал. — Некоторые места перестают быть домом, если слишком долго пытаться в них вернуться, — произнёс Сугуру. Юта поднял голову. — А если там кто-то ждёт? — Тогда хуже. — Почему? — Потому что однажды ты возвращаешься не к ним, а к их ожиданию. И понимаешь, что оно пережило всё, кроме тебя настоящего. Сатору смотрел на него сверху и вдруг чувствовал, как слова падают не туда, куда должны — в него самого, под повязку, под кожу, в белую пустоту, где не было детства, не было первого боя, не было лица человека, который звал по имени из сна. “К их ожиданию”. “Кроме тебя настоящего”. Он не понимал, почему от этого хочется одновременно рассмеяться и ударить Сугуру так, чтобы тот наконец сказал что-нибудь простое. — Звучит как причина купить новый дом, — сказал Сатору. Голос получился бодрее, чем нужно. — Желательно с хорошей ванной и запасом сладкого. Сугуру посмотрел на него снизу вверх. — Ты всегда лечишь боль недвижимостью и сахаром? — Нет. Иногда ещё великолепной внешностью. — Да, это, должно быть, помогает окружающим страдать меньше. — Наконец-то признание. Юта тихо улыбнулся в флягу. Сатору заметил и решил великодушно не комментировать. Сугуру тоже заметил, но его лицо смягчилось почти незаметно. Юта вообще странно действовал на людей: рядом с ним даже самые острые старались не резать слишком глубоко. Или это только Сугуру старался. Сатору вдруг стало неприятно от этой мысли, хотя никакого права на неприятность у него не было. 🎵 Lorien Testard — Monoco's Station — Twirling Voices Когда они возвращались к башне, на склоне зашевелилась тень. Тварь была маленькой, меньше той, что напала ночью, но двигалась отвратительнее: не бежала, а складывалась и раскладывалась, как скомканная бумажная фигура. У неё были тонкие ноги, слишком много суставов и голова, обтянутая чужой тканью. На ткани проступали буквы. Не все сразу, по одной, как мокрые чернила: С, а, т, о… Сатору остановился раньше, чем буквы успели закончиться. Существо раскрыло рот — под тканью, без разреза, просто ткань провалилась внутрь чёрной дырой — и попыталось произнести имя. Сугуру метнул нож. Без лишней дуги и без пафоса. Короткое движение кисти, и лезвие вошло твари в голову так точно, будто Сугуру убил не существо, а саму возможность звука. Ткань на морде разошлась, оттуда вырвалась густая чёрная пыль, пахнущая старым архивом и кровью. Тварь упала, ещё несколько секунд складываясь в невозможные углы, потом затихла. На земле осталась полоска ткани. На ней было начато имя, но последняя буква смазалась. Сатору смотрел на ткань. — Какая забота, — сказал он наконец. — Ты убил её до того, как она успела сделать мне комплимент. Сугуру подошёл к твари, выдернул нож и вытер его о сухую траву. — До того, как она успела назвать тебя. — Все вокруг почему-то уверены, что моё имя — это редкое блюдо, которое нельзя произносить без последствий. — В некоторых местах имя — это не звук. Это дверь. — И кто же входит? — То, что ждало за ней. Сатору наклонил голову. — Ты всегда отвечаешь так, будто у тебя внутри сидит старик с книгой плохих пророчеств? — Не всегда. — Когда ты не такой невыносимо загадочный? — Когда сплю. — Сомневаюсь. Ты, наверное, и во сне выдаёшь мрачные предупреждения даже мебели, на которой спишь. Сугуру убрал нож. На его пальцах осталась тонкая чёрная пыль. Сатору заметил, что тот не стряхнул её сразу, а на мгновение посмотрел так, будто пыль могла сложиться в знакомый знак. Потом стёр о рукав. — Если мебель достаточно глупая, чтобы идти на голос, её стоит предупреждать. — Мебель хотя бы полезная. — Сложно спорить. — Ты только что назвал меня менее полезным, чем шкаф? — Ты сам пришёл к этому выводу. Не буду отнимать у тебя радость открытия. Сатору рассмеялся. Сугуру на секунду посмотрел на него так, будто этот смех был не звуком, а ожогом, который уже много раз обжигал одно и то же место. Потом выражение исчезло. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Pour que Naisse un Bouquet Когда они вернулись, Рэн уже переписал документ. Оригинал Шоко убрала в защитную папку, хотя бумага, казалось, стала крепче после прочтения, как будто выполнила задачу и теперь могла позволить себе существовать дольше. Сатору заметил это и не сказал. Странности множились слишком аккуратно. Но аккуратность можно было объяснить близостью Белого зрения, старыми зонами, сбоями времени, прошлой экспедицией, чем угодно. Мир и раньше был уродливым. Не обязательно искать умысел в каждом уродстве. К полудню они вышли из развалин и двинулись дальше по сухому плато. Сугуру теперь официально шёл с ними. Рэн сказал это перед всем отрядом, будто назначал временного проводника, но Сатору услышал, как люди за спинами сразу начали шептаться. “Из прошлой экспедиции”. “Двадцать девятая”. “Может, он доходил до аксонов”. “Может, он знает, как пройти к Сирене, одной из аксонов”. “Может, он видел Художника”. Шёпот разрастался, менял форму, становился увереннее с каждым повторением, и в нём было не только любопытство, но и то особое голодное благоговение, с которым в городе произносили слово “аксон”. Не бог, не тварь, не проклятие в привычном смысле — что-то огромное, древнее и слишком близкое к самому устройству мира; существа-узлы, вокруг которых местность меняла законы, память становилась плотью, а смерть переставала быть простым концом. О них знали не из учебников: учебники давно сгорели, сгнили или начали противоречить сами себе. Всё, что город имел, — обрывочные журналы невернувшихся экспедиций, карты с выжженными краями, записи на обратной стороне молитв и чужие последние строчки, где дрожащей рукой повторялось одно и то же: чтобы добраться до Монолита, нужно пройти барьер, а барьер не берут ни силой, ни кровью, ни обычной техникой. Его можно вскрыть только остаточными контурами аксонов — тем, что остаётся в их ядрах после смерти, плотным следом невозможной техники, пережившей собственное тело. Никто до конца не понимал, что такое остаточный контур: сердце, осадок проклятия, мёртвый нерв мира или цвет, выжатый из существа, которое не должно было умирать. В самых старых журналах встречалось другое слово — “хрома”, слишком красивое для того, что приходилось вырезать из мёртвых богоподобных тварей. Сатору терпеть его не мог, хотя сам не помнил, когда впервые услышал. Но предыдущие экспедиции успели умереть достаточно, чтобы оставить городу это знание. Поэтому слух о Сугуру становился опасным быстрее, чем шаги по сухому плато. Если он действительно видел аксонов и выжил, значит, он был не просто человеком у погасшего костра. Он мог знать, как убить невозможное и вырезать из него то, что откроет дорогу к Монолиту. Человек, найденный у погасшего костра, превращался в объяснение прямо на глазах. Выживший. Проводник. Тот, кто вернулся не полностью. Тот, кто знает, но молчит. Шоко шла рядом с Сатору, и её молчание стало почти невыносимым. — Если ты будешь молчать громче, — сказал он, — у кого-нибудь лопнут перепонки. — Не знала, что тебе мешает чужое молчание. — Только когда оно самодовольное. — Моё молчание не самодовольное. — Тогда трагическое. Ещё хуже. Она посмотрела вперёд, на Сугуру, который показывал Рэну, где лучше обойти гряду белых камней. — Людям нужны версии, — сказала Шоко. — А тебе? — Мне нужны факты. — И какой у нас факт? Она не сразу ответила. — Он знает дорогу. — Неплохо. Ещё? — Он знает тебя. Сатору улыбнулся, не поворачивая головы. — А вот это уже интереснее. Решила перестать делать вид, что я единственный параноик в отряде? — Я не сказала, что ты его знаешь. — Тонкая разница. — Я сказала то, что сказала. — А чего не сказала? Шоко достала сигарету, но не зажгла — слишком опасно было давать огню лишний повод в зоне, где даже камни иногда слушали. Она покрутила её между пальцами и спрятала обратно. — Много чего. — Я заметил. У вас с ним прямо соревнование. Кто дольше продержится на недомолвках, тот получает приз — моё раздражение в подарочной упаковке. — Твоё раздражение не приз. Это фоновый шум. — Наглая женщина. — Живи с этим. Фраза вышла обычной, но ударила странно. “Живи с этим”. Сатору на миг увидел не плато, затянутое серым днем, и не спину Сугуру впереди, а белую комнату и Шоко без пальто, в медицинском халате, с лицом, на котором не осталось ни цинизма, ни сил, только злость, удерживающая её на ногах. “Живи с этим, придурок. Просто живи с этим”. Видение оборвалось так быстро, что Сатору успел только сжать зубы. Шоко заметила. Конечно, заметила. — Голова? — спросила она. — Твой голос. Лечится расстоянием. — Не снимай повязку. — Я не собирался. — Врёшь. — Учусь у тебя. 🎵 Lorien Testard — Spring Meadows — Cloud of Anxiety Она не стала спорить. Впереди Сугуру вдруг остановился и поднял руку. Отряд замер. На плато наступила звенящая тишина. Сначала Сатору не понял, что изменилось, потом услышал: ветер исчез. Полностью. Даже ткань плащей перестала шуршать. Белые камни вокруг дороги дрогнули, и между ними проступили тонкие фигуры — не твари в обычном смысле, а что-то вроде людей, вырезанных из пыли. У них были длинные руки, впалые грудные клетки и лица, на которых вместо черт висели обрывки старых записей. Бумага шевелилась, как кожа. На одном лице мелькнул кусок карты. На другом — чья-то подпись. На третьем — строка из найденного документа: “не называл своего прошлого”. — Не читать, — сказал Сугуру. Разумеется, кто-то прочитал. Молодой стрелок, тот самый, который улыбнулся утром, слишком долго смотрел на бумажное лицо ближайшей фигуры. Его глаза расширились, губы шевельнулись. Фигура метнулась к нему, раскрывая грудь: внутри не было органов, только ряды мелких сухих страниц, сложенных, как жабры. Шелест ударил по воздуху, и стрелок начал задыхаться, будто ему в горло набили бумагу. 🎵 Lorien Testard — Spring Meadows — Battling Breeze Сатору шагнул вперёд, но Сугуру оказался быстрее в другом направлении: не к твари, а к стрелку. Он ударил его по лицу ладонью, резко, без церемоний, сбивая взгляд, и одновременно ножом рассёк ближайшую пыльную фигуру от плеча до бедра. Из разреза высыпались не кишки, а строки. Чернила брызнули на камни чёрными каплями, некоторые тут же собрались в буквы и попытались поползти к людям. Юта выхватил меч и отсёк ещё одну фигуру; его удар был неровным, злым, но сильным. Бумажная кожа разлетелась, сухие страницы вспыхнули изнутри синим огнём и погасли без дыма. Сатору снял повязку не полностью — только с одного глаза, ровно настолько, чтобы мир стал набором линий, ошибок и слабых мест. Пыльные фигуры были связаны с белыми камнями тонкими нитями текста — записью. Каждая тварь держалась на чьём-то прочитанном, чьём-то поверенном, чьей-то версии, которую мир успел сделать плотью. Сатору поднял руку и разорвал все нити сразу. Фигуры сложились внутрь себя. Не умерли — скомкались, как страницы, вырванные из книги и смятые в кулаке. Чёрные чернила брызнули на плато, пятная белые камни. Одна капля попала на сапог Сатору и на миг вытянулась в тонкую букву “Г”. Он стёр её о камень прежде, чем она успела стать чем-то ещё. — Фу, — сказал он, возвращая повязку на место. — Ненавижу литературу без редактора. Стрелок кашлял на земле, выплёвывая мокрые серые клочья. Шоко уже была рядом, заставляла его дышать, проверяла горло, ругалась. Сугуру стоял над рассечённой фигурой, глядя на обрывок бумаги, прилипший к его рукаву. Сатору подошёл ближе и прочитал раньше, чем тот успел стряхнуть: “Он смотрел на белого так, будто…” Дальше бумага почернела и рассыпалась. — Так будто что? — спросил Сатору. Сугуру стряхнул пепел. — Если бы текст хотел, чтобы его дочитали, он бы постарался выжить. — Удобно. У тебя все вокруг умирают ровно перед объяснением? — Не все. — Рад за избранных. — Не уверен, что им стоит радоваться. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Sirène — Robe de Jour Сатору вдруг оказался очень близко. Не специально. Просто шагнул к обрывку, потом к Сугуру, потом расстояние между ними стало таким, что обычные люди в таком расстоянии либо дрались, либо целовались, либо срочно вспоминали о приличиях. Сатору о приличиях помнил редко и с презрением. Сугуру, судя по лицу, помнил слишком хорошо и ненавидел себя за это. — Ты мог бы просто сказать, — произнёс Сатору тише. — Кто ты. Сугуру посмотрел на него. Вблизи его глаза были темнее, чем казались у костра, и в этой темноте не было удобной загадочности. Там было что-то живое, злое, измученное. Что-то, что хотело ответить и не имело права. — Мог бы, — сказал он. — Но не скажешь. — Нет. — Потому что я не поверю? — Потому что ты поверишь не тому. Сатору усмехнулся, но в горле стало сухо. — Какая роскошь — заранее знать, во что я поверю. — Это не роскошь. — А что? Сугуру отвёл взгляд первым. С болью, которую удалось спрятать слишком поздно. — Последствие. Сатору хотел схватить его за ворот, развернуть обратно, потребовать нормального ответа, но Шоко окликнула их — резко, по делу, спасая от чего-то, что могло стать слишком настоящим на пустом плато. Нужно было идти. Стрелок мог двигаться, но говорить пока не мог; Рэн приказал ускориться, пока бумажные твари не собрались снова; Юта молча смотрел на чёрные пятна чернил на камнях и выглядел так, будто понял больше, чем хотел. 🎵 Lorien Testard — Amber and Sap Дальше они шли почти без разговоров. Документ из башни теперь лежал у Шоко, но его будто читали все сразу, каждый в собственной голове. Версия о Сугуру росла и крепла. Выживший из прошлой экспедиции. Возможно, из нескольких. Возможно, человек, которого зоны не отпустили. Возможно, тот самый проводник, о котором старые записи предупреждали и просили не гнать. Эта версия была удобной, плотной, почти тёплой. В неё можно было завернуться, как в плащ: не всё понятно, зато не надо смотреть глубже. Сатору ненавидел её именно за это. 🖼️ https://i.postimg.cc/MGR8HpNd/Glava-3-4.png К вечеру плато начало спускаться к сухим садам. Когда-то здесь, наверное, росли деревья; теперь от них остались тонкие чёрные стволы, похожие на обугленные кисти, воткнутые в землю щетиной вверх. На ветвях висели не листья, а маленькие стеклянные капли. Внутри каждой капли, если присмотреться, дрожала крошечная сцена: люди идут по дороге, люди кричат у ворот, женщина держит мальчика, Шоко стоит у крыши обсерватории, Сатору поворачивается к числу, Сугуру сидит у погасшего костра. Капли были слишком малы, чтобы обычный человек увидел детали, но Сатору увидел. Даже через повязку. Или ему показалось, что увидел. — Не трогать плоды, — сказал Сугуру. — Это плоды? — спросил Юта с отвращением. — Здесь так считают. — А что будет, если тронуть? — Увидишь то, что дерево успело украсть у проходивших. Иногда оно отдаёт назад. Иногда забирает ещё. — Весёлое место, — сказал Сатору. — Надо будет отправить сюда городских детей на экскурсию. Образовательно, травматично, с сувенирами. — Ты был ужасным ребёнком? — спросил Сугуру. Сатору открыл рот — и не нашёл ответа. Вопрос был простой. До смешного простой. В любой другой ситуации он выдумал бы историю за секунду: про гениального младенца, который унижал воспитателей ещё до того, как научился ходить; про то, как его красота ослепила половину района; про то, что он родился уже с претензиями к качеству мира. Но за вопросом “ты был ребёнком?” внезапно ничего не оказалось. Белое. Пустое. Ни одной комнаты. Ни одного лица. Ни одного голоса, говорящего ему “не лезь”, “ешь нормально”, “спи”, “Сатору”. Только имя без прошлого, техника без начала и город, где он уже был сильнейшим, будто родился сразу высоким, дерзким, в повязке и с готовой привычкой смеяться перед смертью. Сугуру понял. Сатору увидел это по лицу и тут же возненавидел. — Разумеется, ужасным, — сказал он слишком громко. — Я и сейчас великолепен, представляешь, что было в детстве? Катастрофа с пухлыми щеками. — Не представляю, — тихо ответил Сугуру. — Тебе повезло. — Возможно. Опять это “возможно”. Опять фраза, которая звучит так, будто внутри неё лежит тело. Они остановились на ночлег в сухих садах, у каменной стены, где деревья стояли реже, а земля не звенела под ногами. Сугуру обошёл место по кругу, проверил капли на ближайших ветвях, велел никому не спать под деревьями и не смотреть в отражения дольше трёх вдохов. Рэн даже не спорил. Люди устали. После низины, документа, бумажных тварей и дороги, где каждый шаг мог оказаться чьей-то старой ошибкой, всем хотелось простых приказов. Не трогать. Не смотреть. Не называть. Не отходить. Не умирать, если получится. Сатору сидел у стены, откинув голову на камень. Глаз под повязкой всё ещё болел, но теперь боль стала терпимее. Шоко проверила стрелка, заставила Юту выпить что-то от дрожи в руках, потом подошла к Сатору и молча протянула флягу. Он понюхал, поморщился. — Это опять твоё лекарство, которое на вкус как месть? — Да. — Ты когда-нибудь думала сделать лекарства приятными? — Да. Потом познакомилась с тобой и решила, что страдание воспитывает. — Я твой главный педагогический провал. — Не главный, — сказала Шоко и тут же отвернулась к сумке. Сатору замер. В этой паузе было слишком много. Не главный. Значит, был кто-то ещё? Значит, она снова сказала лишнее? Или он опять услышал не то? Он хотел спросить, но Сугуру прошёл мимо с охапкой сухих веток, и вопрос сам сгорел, не успев стать звуком. Костёр в сухих садах разожгли маленький, закрытый камнями. Он горел неровно, то краснея, то почти белея, и стеклянные капли на дальних деревьях ловили его свет. В одной из них Сатору увидел, как человек с чёрными волосами стоит у чьей-то постели. В другой — белые руки на тёмной ткани. В третьей — камень с цифрами, которые опять не успели стать буквами. Он отвернулся. Голова ответила благодарной болью, как будто память сказала: правильно, не смотри. Сугуру сел неподалёку, не слишком близко, но и не далеко. Удивительно точное расстояние. Достаточно, чтобы говорить тихо. Достаточно, чтобы при опасности успеть. Достаточно, чтобы Сатору бесился от того, как естественно это ощущается. — Почему “Сугуру”? — спросил Сатору, глядя в костёр. — Что? — Имя. Почему без фамилии? — В этой дороге фамилии мало кому помогают. — Уклончиво. Три из десяти. — Ты оцениваешь ответы? — Да. Пока ты проваливаешься, но мне нравится твоя настойчивость. — А у тебя есть фамилия? Сатору усмехнулся. — Годжо. — Ты говоришь её так, будто это не фамилия, а предупреждение. — Может, так и есть. — Кому? — Всем. Сугуру чуть повернул к нему голову. Огонь подчеркивал линию его скулы, тень от волос падала на щёку, и Сатору вдруг подумал, что хотел бы увидеть его без этого кострового красного, при нормальном свете. Потом сразу подумал, что мысль идиотская. Потом — что нормальный свет в этом мире вообще бывает редко. Потом — что “в этом мире” прозвучало у него внутри странно, будто мог быть другой. — Тебе нравится быть предупреждением? — спросил Сугуру. — Мне нравится, когда люди быстро понимают, что лучше не мешать. — Это не одно и то же. — Опять философ у костра. — Опять шумный человек, который отвечает не на вопрос. Сатору рассмеялся и повернул к нему лицо. — Ты правда уверен, что мы не знакомы? Сугуру посмотрел в огонь. Долго. Так долго, что Сатору уже пожалел о вопросе, а это было возмутительно. — Я уверен, — сказал Сугуру, — что тебе лучше считать, будто нет. — Вот это уже не ложь. Это трусость. Пальцы Сугуру на колене чуть сжались. — Возможно. — Ты раздражаешь. — Ты тоже. — Но я хотя бы стараюсь быть обаятельным. — У тебя не всегда получается. — Врёшь. — Думаю перед тем, как солгать, помнишь? Сатору улыбнулся. И ненадолго стало почти хорошо. От этого захотелось сделать что-нибудь разрушительное: сказать гадость, уйти, снять повязку, коснуться его, проверить, правда ли кожа Сугуру будет такой же знакомой, как голос. Он не сделал ничего. Только сидел рядом с костром и слушал, как сухие сады тихо звенят стеклянными плодами в темноте. Позже, когда лагерь улёгся, Сатору поднялся, чтобы обойти периметр. Формально это была проверка. Фактически — попытка избавиться от ощущения, что Сугуру сидит слишком близко даже на расстоянии. Он прошёл вдоль стены, мимо деревьев, стараясь не смотреть в капли, но одна всё равно качнулась прямо у лица. Внутри мелькнуло что-то белое и чёрное: два силуэта, один тянется к другому, второй отступает или падает, не разобрать. Сатору резко отвернулся и задел плечом сухую ветвь. 🎵 Lorien Testard, Alice Duport-Percier, Victor Borba — We Lost Капля сорвалась. Он поймал её раньше, чем она разбилась. Пальцы сомкнулись вокруг холодного стекла, и мир на мгновение погрузился в тишину. — Не трогай, — сказал Сугуру за спиной. Сатору обернулся слишком резко. Сугуру подошёл бесшумно, лицо спокойное, но глаза — нет. Он смотрел не на каплю, а на руку Сатору. — Ты с таким лицом говоришь “не трогай”, будто я держу собственное сердце, — сказал Сатору. — Хотя, учитывая местный дизайн, не исключено. — Отдай. — Попроси. — Сатору. Имя опять прозвучало слишком правильно. Без усилия, как будто Сугуру не учился произносить его вчера, а возвращался к нему из места, где оно было единственным, что ещё имело форму. Сатору хотел сказать, что это уже становится привычкой и ему не нравится. Но капля в руке вдруг стала тёплой. Внутри неё дрогнул свет, и он увидел — почти увидел — лицо Сугуру совсем близко, только другое: моложе, измученнее, с кровью у губ и выражением странного спокойствия. “Ничего страшного”, — сказал кто-то без звука. Или не сказал. Или это сказал сам свет. Сатору пошатнулся. Сугуру шагнул вперёд и накрыл его руку своей, чтобы разжать пальцы. Касание было коротким. Совсем. Кожа к коже, тепло к холоду, чужая ладонь поверх его пальцев. Но в ту же секунду пространство вокруг смазалось. Не закружилось, именно смазалось, как мокрая краска под неосторожным движением кисти. Деревья растеклись длинными чёрными полосами, костёр стал красным пятном, лица спящих — бледными овалами без черт, небо провисло тяжёлым тёмным слоем, а Сугуру перед ним на миг потерял края, будто мир не мог решить, где заканчивается его тело и начинается память о нём. Под повязкой у Сатору резко заболели оба глаза. Он услышал — не ушами — звук дождя по камню. Потом чей-то голос, женский, злой, дрожащий: “Отпусти его”. Потом собственное дыхание, сорванное и страшное. Сатору выдернул руку. Капля упала на землю и разбилась без звука. Внутри не оказалось ничего — ни света, ни сцены, ни крови. Только прозрачная пыль. Мир снова стал нормальным: сухие деревья, маленький костёр, тёмный сад, Сугуру в двух шагах, слишком настоящий, осязаемый и слишком неподвижный. — Что это было? — спросил Сатору. Голос почти не дрогнул. Сугуру смотрел на свою руку так, будто касание обожгло его сильнее, чем Сатору. — Нестабильная зона, — сказал он. — Ты слишком долго думал. Сугуру поднял на него глаза. — Да. На этот раз он не стал добавлять про ложь. Сатору сжал пальцы той руки, которой касался Сугуру, и почувствовал, что кожа всё ещё помнит тепло. Это было невозможно раздражающе. Он хотел списать всё на сухие сады, на стеклянные плоды, на Белое зрение впереди, на старую запись из башни, на проклятые зоны, которые подсовывали людям образы, чтобы они сходили с ума быстрее. Это было разумно. Удобно. Почти убедительно. Он так и сделал. — В следующий раз предупреждай до того, как мир решит заняться рисованием акварелью, — сказал Сатору и отвернулся первым. Сугуру не ответил сразу. Когда ответил, голос у него был тихий. — В следующий раз постараюсь. И почему-то от этих слов стало ясно: следующий раз уже был. Не впереди. Где-то позади, в месте, которого Сатору не помнил. Он ушёл к костру, не оглядываясь, и всю ночь чувствовал на пальцах чужое тепло, а под повязкой — тонкую белую боль, похожую не на рану, а на начало воспоминания.