Тридцать третья попытка

🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Lumière Число появилось за час до рассвета, когда город ещё притворялся спящим, но уже не мог удержать это притворство до конца: в домах горели свечи, на лестницах шептались соседи, у фонтанов стояли люди в ночных рубашках и пальто поверх голого тела, а над центральной площадью поднимался тихий, почти больничный гул — не крик, нет, крики начнутся позже, когда кто-нибудь не выдержит и первым назовёт вслух возраст, имя, сына, сестру, любовника, себя. Пока город только смотрел вверх, туда, где чёрная башня резала небо ровной невозможной линией, и ждал, когда мрак на её вершине дрогнет, соберётся, сгустится в знак, который все и так уже знали заранее, но всё равно надеялись увидеть другим.        Над башней вспыхнуло 33.        Сначала тонко, как царапина по стеклу, потом ярче, гуще, белее, пока цифры не стали казаться выжженными прямо на ночи. Свет от них не падал вниз нормальным светом: он не озарял мостовые, не золотил окна, не делал лица людей чётче. Он, наоборот, забирал у города форму. Под этим сиянием камень становился плоским, лица — серыми, тени — слишком длинными, а вода в каналах переставала отражать башню и вместо неё держала на поверхности только два белых знака, дрожащих так, будто кто-то пытался стереть их пальцами изнутри. 🖼️ https://i.postimg.cc/MpmKXhq4/Glava-1-1.png        Годжо Сатору стоял на крыше старой обсерватории, одной ногой на парапете, второй на мокрой черепице, и смотрел на число на Монолите через чёрную повязку так, словно она была не тканью, а ещё одним веком, которое можно держать закрытым усилием воли. Внизу город замирал, сверху белые цифры грызли небо, а он лениво ел засахаренную сливу из бумажного свёртка и делал вид, что ему скучно. Вышло почти убедительно. У него вообще многое получалось убедительно, если не знать, куда смотреть.        — Тридцать три, — сказал кто-то за его спиной.        — Наблюдательно, — отозвался Сатору. — Ты для этого сюда поднималась? А я думал, у врачей образование подороже.        Шоко Иэйри не стала отвечать сразу. Она поднялась на крышу бесшумно, хотя лестница внутри обсерватории скрипела так, что могла бы выдать даже мёртвого. На ней было длинное тёмное пальто, слишком старое для парадного выхода и слишком чистое для ночной беготни по городу, волосы собраны кое-как, под глазами залегли тени человека, который не спал не одну ночь и уже перестал притворяться, что когда-нибудь начнёт. Она курила, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Сатору не видел огонька, но чувствовал запах — горький, сухой, упрямый. Шоко всегда пахла дымом, спиртом и раздражением, будто однажды решила стать переносным лазаретом для чужих катастроф и с тех пор так и не передумала.        — Я поднималась проверить, не решил ли ты свалиться с крыши от драматизма, — сказала она наконец. — Но вижу, ты занят более серьёзным делом. Ешь сахар и раздражаешь мир фактом существования.        — Мир первый начал. Видела, что Художник опять написал? Безвкусица. Цифры белым по чёрному — это не пророчество, это математическая считалочка для погружения в депрессию.        Шоко выдохнула дым, подошла ближе и остановилась рядом, не у парапета, а в двух шагах от него. Сатору знал этот её жест: она никогда не хватала его за рукав, не просила слезть, не говорила “осторожно”, потому что “осторожно” с ним звучало бы оскорбительно. Но становилась так, чтобы успеть, если он всё-таки качнётся не туда. Это было глупо. Он мог удержаться в воздухе, разорвать падение, согнуть расстояние между крышей и землёй, сделать с собственной смертью что-нибудь неприлично элегантное. И всё равно Шоко стояла там, где стояла.        Почему-то это раздражало сильнее, чем число на Монолите.        — Опять смотришь на меня как на проблемный труп, — сказал Сатору и сунул в рот ещё одну сливу.        — Ты ещё не труп.        — Какая вера в пациента. Я тронут.        — Не пациент, — сухо сказала Шоко. — Головная боль.        Он усмехнулся, но улыбка вышла чуть поздно, будто лицо получило приказ, а потом отвлеклось по дороге. Внизу, на площади, кто-то заплакал. Не слишком громко, чтобы это было отчётливо слышно, просто один тонкий человеческий звук отделился от общей тишины и тут же пропал, задавленный другими вдохами, шагами, скрипом дверей. Сатору повернул голову на звук и увидел — не глазами, повязка оставалась на месте, но увидел — женщину, которая прижимала к груди мальчика лет двенадцати, хотя число забирало не его. Пока не его. Рядом стоял мужчина с седой щетиной и смотрел на башню так неподвижно, словно уже ушёл туда, куда его звали цифры.        Тридцать три.        🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — For Those Who Come After Город знал правила. В городе все знали правила с рождения, даже если рождение было просто короткой отсрочкой перед тем, как тебя однажды пересчитают. Каждый год число на чёрной башне Монолита менялось, и каждый год люди, чья жизнь совпадала с ним по возрасту, по метке, по странному внутреннему счёту мира, исчезали к закату третьего дня. Не падали на руки близким и не оставляли тела, которые можно было бы похоронить и проклинать над ними небо. Их стирали. Кто-то рассыпался пеплом, кто-то становился белой тенью на стене, кто-то просто переставал отвечать, хотя ещё секунду назад смеялся, кричал, целовал чужие пальцы, ругался из-за супа, держал ребёнка за руку. После исчезновения оставались вещи, места за столом, недопитое вино, незаконченные письма и люди, которым приходилось доказывать самим себе, что они не выдумали тех, кого у них забрали.        И каждый год город отправлял экспедицию.        Не потому что верил в победу. Верить здесь давно считалось неприличной роскошью. Экспедиции отправляли потому, что если перестать выходить за стены, останется только ждать очередного числа, а ожидание убивает медленнее и больнее. Экспедиции уходили на север, на юг, к пустыням, к белым зонам, к руинам, к аксоновым тропам, к тем местам, откуда иногда возвращались обрывки карт, изуродованные дневники, оружие без владельцев и люди, потерявшие столько памяти, что их имена приходилось пришивать к одежде. Большинство не возвращалось вовсе, но старалось оставить после себя что-то ценное и полезное для тех, кто придет после, там, в пустошах, среди скал, в снегах.        Сатору должен был уйти с тридцать третьей.        Конечно, должен был. Кто ещё, если не он.        — Ты сегодня хуже обычного, — сказала Шоко.        — Спасибо. Я старался.        — Я не про характер. Хотя он тоже невыносимый.        — У меня есть поклонники.        — У тебя есть люди, которые считают, что если ты умрёшь, им станет страшнее жить. Это не то же самое.        Сатору повернул к ней лицо, и белый свет числа лёг на повязку тонкой полосой, почти разрезом. Ему нравилось, когда люди пытались называть вещи точно; это экономило время. Ему не нравилось, когда Шоко делала это с ним. В её голосе всегда было что-то лишнее, слишком старое для их общих лет, слишком усталое для простого знакомства. Иногда она говорила так, будто уже произносила эти фразы раньше и знала, где он хмыкнет, где огрызнётся, где замолчит. Сатору не помнил, когда они впервые встретились. В его памяти Шоко просто была: с сигаретой, со скальпелем, с чужой кровью на рукавах, с выражением лица человека, который заранее ненавидит твою следующую травму. Это не казалось странным, если не думать об этом дольше пары секунд. Сатору обычно не думал.        Он вообще не любил слишком долгие мысли о прошлом. Прошлое было местом с плохим освещением: стоило подойти ближе, и оно начинало плыть, как мокрая тушь. Он помнил своё имя. Помнил, что он Годжо Сатору. Помнил, как работает его техника, хотя слово “работает” было слишком мелким для того, что происходило, когда он снимал повязку и позволял миру стать математикой, мясом, светом и ошибкой одновременно. Помнил вкус сладкого. Помнил, что ненавидит горькие лекарства и советы, начинающиеся с “тебе надо”. Помнил ощущение собственной силы — не уверенная гордость, а факт, как форма костей или дыхание. Но детство проваливалось в белое. Первые годы — белое. Родители, если они были, — белое. Учителя до города — белое. Первый бой — белое. Первый человек, которого он потерял, — белое, и это было хуже всего, потому что иногда ему казалось, что потеря была, а имени у неё нет.        Иногда он просыпался среди ночи от ощущения, что кто-то зовёт его издалека. Не громко, не отчаянно. Просто произносит его имя так, будто имеет на это право, и Сатору, ещё не открыв глаза, тянется к этому голосу всем телом, как к краю одеяла в холодной комнате. Потом просыпается окончательно, слышит только город, ветер, редкие шаги патруля и своё дыхание под повязкой, и злится. На голос, на себя, на пустоту, которая каждый раз успевает отнять слово раньше, чем он его запомнит.        — Ты опять не спал, — сказала Шоко.        — Ты тоже. Давай устроим клуб. Назовём “Люди с отвратительным режимом и превосходными лицами”. Тебя пустим по блату.        Она посмотрела на него сбоку. Не на повязку и не на руки, в которых он крутил бумажный свёрток со сладостями, а куда-то глубже, под весь этот шум. Сатору почувствовал взгляд физически и поморщился.        — Что?        — Ничего.        — У тебя “ничего” звучит как диагноз.        — Потому что ты регулярно даёшь материал.        — Шоко, ты очаровательна. Тебе кто-нибудь говорил?        — Да. Обычно перед тем, как потерять сознание от кровопотери.        Он рассмеялся, и смех легко сорвался с крыши вниз, в предрассветный город, слишком яркий, слишком живой, который ощущался неприлично беззаботным на фоне площади, где люди считали будущих мёртвых. Несколько голов поднялось. Кто-то узнал его силуэт — высокий, беловолосый, в чёрной повязке, на крыше так, будто законы гравитации были рекомендацией для менее занятых людей. Внизу по толпе прошёл шёпот. Годжо Сатору. Сильнейший. Экспедиция. Может быть, в этот раз. Может быть, наконец. Может быть, если он пойдёт, число не вернётся, не отсчитает тридцать два в следующем году, и Гоммаж не наступит.        Сатору ненавидел это “может быть” почти нежно. Оно липло к коже хуже крови.        — Они смотрят, — сказала Шоко.        — Пусть. Я сегодня особенно красивый.        — Они надеются.        — Это уже их проблема.        — Нет, — Шоко затушила сигарету о камень парапета и спрятала окурок в металлическую коробочку. Она никогда не бросала их где попало, даже на крышах, даже перед концом света. — К сожалению, когда люди надеются на тебя достаточно долго, это становится и твоей проблемой тоже.        Сатору хотел ответить что-нибудь острое, но в этот момент число на башне дрогнуло. Не изменилось — именно дрогнуло, как поверхность воды от невидимого прикосновения. Белые цифры на миг вытянулись, распались на линии, и Сатору увидел между ними не башню, а что-то плоское, серое, прямоугольное. Камень. На нём были знаки. Не цифры — буквы. Он не успел прочитать их, потому что в голове вспыхнула боль — резкая, белая, мгновенная, будто кто-то провёл иглой от затылка к глазницам.        Он качнулся. Шоко оказалась рядом сразу. Не “подошла”, не “успела”. Просто её пальцы уже крепко сжали его запястье.        — Сатору.        Он выдернул руку не сразу. На одну короткую секунду её хватка показалась знакомой не как жест Шоко, а как что-то из другого места: белый потолок, запах спирта, голос над самым ухом, “только не уходи опять”, чей-то злой выдох, ткань на глазах, свет, который нельзя вынести. Потом всё исчезло, оставив после себя только мокрую крышу, число 33 и Шоко, которая смотрела на него с таким лицом, будто он снова сделал то, что обещал не делать.        Снова?        — Расслабься, — сказал Сатору. Голос вышел почти нормальным. — Я просто решил добавить драматизма. Ты же сама жаловалась.        — Что ты видел?        — Твоё обеспокоенное лицо. Редкий экспонат. Надо было зарисовать.        — Сатору.        — Шоко.        Она не улыбнулась, даже уголком рта. Сатору почувствовал, как раздражение поднимается в нём, горячее и удобное, как старая куртка. Раздражаться было проще, чем признавать, что на миг ему стало страшно. Не за себя, а за то, что он почти вспомнил что-то, а потом потерял это так быстро, будто память не хотела быть найденной.        — Не снимай повязку сегодня без необходимости, — сказала Шоко.        — Я её и не снимал.        — Поэтому и говорю.        — Удивительный у тебя подход к причинно-следственным связям.        — Если начнёшь видеть слишком много до выхода из города, тебя придётся нести до ворот, а у меня нет настроения тащить твоё длинное высокомерное тело на себе.        — Моё тело великолепно и заслуживает уважения.        — Твоё тело заслуживает сна, нормальной еды и того, чтобы ты перестал обращаться с ним как с чужим инструментом.        Сатору замолчал на этот раз слишком резко. Шоко тоже поняла, что сказала что-то не то, хотя её лицо почти не изменилось. “Чужой инструмент” повисло между ними странно, неприятно, слишком точно для обычной перепалки. Сатору не знал почему. Он только почувствовал, как под повязкой глаза болезненно дёрнулись, будто хотели открыться сами, и удержал их закрытыми. 🎵 Lorien Testard — Lumière — Rêveries dans Lumière        Внизу начали звонить колокола. Низкий, тяжёлый звук пополз по городу, ударился о стены, вошёл в окна, в кости, в зубы. Первый звон означал появление числа. Второй — список отмеченных. Третий — сбор экспедиции. Сатору досчитал до второго и спрыгнул с парапета обратно на крышу.        — Пойдём, доктор, — сказал он слишком легко. — Раз уж мир опять не справился без моего участия.        — Мир много с чем не справился, — ответила Шоко и пошла к люку первой. — Не принимай всё на личный счёт.        — Поздно. Я уже купил себе корону.        — Надеюсь, она сдавит тебе голову достаточно сильно, чтобы ты перестал говорить.        Они спустились по узкой лестнице внутри обсерватории. Стены там были покрыты старыми картами звёзд, но звёзды на них давно не совпадали с небом: какие-то созвездия исчезли, какие-то меняли форму каждый год, некоторые линии были зачёркнуты чёрными чернилами, будто астрономы однажды решили, что ошиблись не в расчётах, а в самой идее смотреть вверх. Сатору провёл пальцами по одной карте на ходу. Бумага была сухой, шершавой, как будто кожаной. Под пальцами мелькнуло слово, которое он не успел разобрать; на секунду показалось, что это имя. Потом Шоко окликнула его, и слово стало просто пятном. 🎵 Lorien Testard — Lumière — Continuer à t'aimer (Lune)        На улицах уже двигались люди. Город умел собираться к катастрофе быстро: слишком много практики. У ворот казарм открывались склады, выдавали оружие, патроны, сухой паёк, бинты, ампулы, защитные плащи, карты с пустыми местами, где никто не хотел рисовать то, что видел. В монастырском дворе писцы зачитывали имена тех, кого число заберёт, и рядом с каждым именем кто-то либо плакал, либо каменел, либо смеялся с таким звуком, от которого хотелось вымыть руки. На площади у фонтана стояли добровольцы экспедиции. Некоторые были слишком молоды. Некоторые слишком стары. Некоторые смотрели на Сатору так, будто он уже вынес их всех обратно живыми и просто пока не сообщил подробности.        Юта Оккоцу ждал у ворот лазарета, держа меч в чехле обеими руками, как нечто живое и опасное. Он был бледен, собран, тих; из тех людей, которые не занимают места больше, чем нужно, но почему-то всё равно заставляют воздух вокруг себя становиться плотнее. Сатору видел его раньше — на тренировках, на кратких сборах, в тех мрачных коридорах, где сильных детей превращали в полезных взрослых и называли это подготовкой. У Юты были глаза человека, который уже знает, что любовь может стать проклятием. Сатору это не нравилось. Слишком узнаваемый взгляд для того, кто якобы ещё не успел прожить достаточно.        — О, наша юная трагедия уже здесь, — сказал Сатору, взмахнув рукой. — Отлично. Экспедиция спасена. Осталось найти кого-нибудь весёлого, и можно будет умереть с контрастом.        Юта поднял голову. Он, к чести своей, почти не вздрогнул.        — Доброе утро, Годжо-сан.        — Ужасное утро, но попытка засчитана.        — Вы тоже идёте?        — Нет, я просто нарядился, чтобы проводить всех красивым силуэтом. Конечно, иду.        Юта посмотрел на Шоко, будто хотел проверить, разрешено ли ему улыбнуться. Шоко закатила глаза и протянула ему маленький пакет с ампулами.        — Это для тебя. Если почувствуешь холод в пальцах или голос в голове начнёт звучать громче обычного, пьёшь синюю. Если кровь из носа — белую. Если Годжо начнёт вести себя ещё невыносимее, чем сейчас, просто отойди на безопасное расстояние, лекарства от этого нет.        — Я всё слышу, — сказал Сатору.        — Я рассчитывала.        Юта осторожно убрал ампулы. Сатору заметил, что мальчик — не мальчик уже, конечно, но в этом городе возраст вообще был плохой меркой — смотрит на число над башней не со страхом, а с какой-то тихой злостью. Хорошо. Злость держит лучше надежды.        У центральных ворот экспедицию уже выстраивали по отрядам. Капитаном формально назначили мужчину по имени Рэн, с лицом старого солдата и руками, которые не дрожали даже тогда, когда он подписывал собственное завещание. Формально — потому что все понимали: когда начнётся настоящее, они будут смотреть на Сатору. Это было в их позах, в паузах, в том, как люди освобождали ему дорогу, ещё не зная, куда он пойдёт. Сатору прошёл сквозь этот коридор ожиданий с безупречной лёгкостью, помахал какой-то старухе, подмигнул плачущей девушке, украл с подноса у снабженца кусок сладкого хлеба и сделал всё, чтобы никому не пришло в голову, что под кожей у него холодно. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Lost Voice        У ворот стояли семьи, ожидающие Гоммаж. С этим город никогда не справлялся достойно. Никто не знал, как правильно провожать людей, которые уходят не на войну даже, а в пространство, где законы иногда вспоминают, что они просто договорённость. Одни обнимали долго, до синяков. Другие держались на расстоянии, потому что прикосновение делало потерю слишком настоящей. Кто-то молился, кто-то торговался с богами, кто-то плевал в сторону Монолита. Ожидающие своего конца готовились к тому, чтобы навсегда потерять свой голос. Маленькая девочка лет пяти протянула Сатору бумажный цветок, неловко сложенный из старой страницы. Он взял его двумя пальцами, наклонился и торжественно сказал:        — Назначаю тебя главным поставщиком боевого настроения. Должность важная, зарплаты нет, уважение сомнительное.        Девочка не поняла, но улыбнулась. Её мать заплакала сильнее.        Сатору выпрямился и сунул бумажный цветок за ремень рядом с ножом. Шоко заметила. Конечно, заметила. Она вообще замечала всё, что он предпочёл бы оставить без свидетелей.        — Милосердный жест? — спросила она негромко.        — Ага. У меня сегодня распродажа доброты. Бери, пока не закончилось.        — Она у тебя обычно просроченная.        — Зато бесплатная.        Шоко посмотрела на него так, что улыбка опять чуть не съехала с лица. В этом взгляде было слишком много усталого знания. Не “я боюсь, что ты погибнешь”. Не “я волнуюсь за друга”. Хуже. “Я уже видела, как ты уходишь”. “Я уже ждала”. “Я уже держала тебя за руку, когда ты не отвечал”. Сатору не знал, откуда взял эти фразы. Они сами поднялись внутри, как пузырьки воздуха из глубокой воды, и лопнули, не оставив смысла.        Он отвернулся первым.        Третий колокол ударил перед самым рассветом. Ворота начали открываться. 🖼️ https://i.postimg.cc/jS4dCGtH/Glava-1-2.png        Городские ворота были огромными, чёрными, укреплёнными металлом, исписанными именами прошлых экспедиций так плотно, что новые уже вырезали поверх старых. Где-то под свежими зарубками прятались первые попытки, первая гордость, первая вера. Теперь имена были не памятником, а слоем защиты: если написать достаточно мёртвых на двери, может быть, сама смерть устанет читать и пройдёт мимо. Сатору провёл взглядом по резным строкам через повязку. Некоторые буквы казались выпуклыми, некоторые — вдавленными, некоторые на миг дрогнули и сложились в незнакомое имя, слишком длинное, слишком чёрное. Он моргнул, хотя под повязкой это всё равно никто не видел.        — Всё нормально? — спросил Юта рядом.        — Ты задаёшь опасно личные вопросы для человека, который ещё не угостил меня завтраком.        — Простите.        — Не извиняйся так быстро. Люди начнут пользоваться.        Юта кивнул слишком серьёзно, и Сатору вздохнул.        — Это была шутка.        — Я понял.        — По лицу не скажешь.        — Мне часто так говорят.        — Ужас. Нам срочно надо научить тебя выглядеть менее похоронно. Хотя ладно, сегодня тематично.        Рэн поднял руку. Перед воротами стало тихо. Даже плачущие замолчали, потому что у последнего момента была своя власть: если его перебить, он мог обидеться и стать ещё хуже. Капитан произнёс короткую речь. О долге, о городе, о числе, о тех, кто останется, о тех, кого уже нельзя вернуть, о надежде, которой никто не верил, но все продолжали передавать из рук в руки, как последнюю спичку. Сатору слушал вполуха. Речи были нужны живым, чтобы сделать шаг. Мёртвым они обычно не помогали.        И всё же, когда ворота раскрылись полностью и за ними показалась дорога — серая, пыльная, уходящая между холмами туда, где утренний туман лежал слишком ровно, как ткань на столе, — Сатору почувствовал короткий укол под рёбрами. Не страх или предчувствие. Узнавание. Будто он уже видел эту дорогу. Будто уже стоял здесь, под числом, среди голосов, с Шоко за спиной и чьим-то отсутствием рядом. Будто кто-то должен был идти с ним по левую руку, чуть позади, достаточно близко, чтобы в случае опасности сказать его имя не громче вдоха.        Сатору повернул голову, но слева никого не было.        — Идём? — спросила Шоко.        Он усмехнулся.        — Куда ты без меня.        — В более спокойную жизнь.        — Скучно. Ты бы умерла от тоски.        — Я врач. Я бы нашла способ пережить счастье. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Lumière — The Departure        Они вышли из города первыми рядами. За спиной поднялся шум: люди кричали имена, желали удачи, молились, ругались, обещали ждать, хотя все знали, что ожидание редко спрашивает разрешения, прежде чем стать вечностью. Сатору шёл легко, почти развязно, с руками в карманах, с бумажным цветком у ремня и чёрной повязкой на глазах. Белые волосы трепал утренний ветер. Число 33 горело над башней всё ярче, хотя солнце уже поднималось, и обычный свет должен был победить любой другой. Не победил. 🖼️ https://i.postimg.cc/vZtHDpbk/Glava-1-3.png        У самого края дороги Сатору остановился и обернулся.        Город стоял за ними серым пятном, башня Монолита — чёрной иглой, небо — тусклым холстом, на котором кто-то слишком уверенной рукой вывел две белые цифры. На миг, всего на один миг, 33 изменилось. Линии опустились ниже, стали строже, тяжелее, потеряли сияние и легли на тёмный прямоугольник камня. Цифры больше не были пророчеством. Они стали датой. Под ними проступили буквы, размытые, почти видимые, и Сатору почувствовал, как что-то внутри него рванулось к этому имени с такой силой, что мир вокруг дёрнулся, будто его потянули за край.        Он не успел прочитать.        Ветер ударил в лицо. Повязка плотно легла на глаза. Башня снова стала башней, небо — небом, число — числом.        — Годжо-сан? — тихо позвал Юта.        Сатору стоял ещё секунду, прислушиваясь к пустоте, где только что было почти-имя, почти-память, почти-боль. Потом улыбнулся так широко, что вся дрожь ушла в зубы.        — Всё нормально, — сказал он. — Просто подумал, что чёрному небу не идёт белый.        Шоко ничего не сказала. Только посмотрела на него — не как на товарища перед дорогой, не как на сильнейшего, от которого зависела экспедиция, не как на придурка, способного шутить перед концом мира.        Как на пациента, который снова открыл глаза и не узнал палату.        Сатору не увидел этого взгляда. Или сделал вид, что не увидел.        Экспедиция пошла дальше, и за их спинами город медленно закрыл ворота.