Тридцать третья попытка

🎵 Lorien Testard — Flying Waters — Electric Tides За городскими воротами мир не становился шире — только сильнее давил эмоционально, намекая на провал и этой экспедиции. Внутри стен люди хотя бы могли притворяться, что улицы, крыши, лавки, узкие окна, запах хлеба и мокрого камня складываются в порядок, который однажды можно будет защитить; снаружи порядок кончался почти сразу, как кончается тонкая кожа над старой раной. Дорога уходила между серыми холмами, потом распадалась на несколько троп, потом и вовсе становилась воспоминанием о дороге: пыль, плоские камни, сухие колючие травы, низкий туман, который не стелился, а лежал неподвижно, как забытая простыня. Вдалеке, за спинами, город ещё держал башню и число, но стоило пройти пару часов, и белые цифры перестали быть видны; от них осталось только чувство, что небо над затылком помнит больше, чем должно. Сатору шёл впереди не потому, что его назначили, а потому что люди сами почему-то отступали на полшага, когда он менял темп. Это было удобно и раздражало одновременно. Он двигался легко, почти лениво, с руками в карманах, с повязкой на глазах, с бумажным цветком у ремня и с таким выражением лица, будто вся экспедиция была прогулкой, на которую его затащили из чистого неуважения к его утренним планам. На самом деле утренних планов у него не было. У него вообще редко были планы, если не считать “не умереть”, “не дать умереть тем, кто ещё может пригодиться” и “купить что-нибудь сладкое, если мир внезапно проявит признаки цивилизации”. Но роль человека, которого невозможно напугать, сидела на нём слишком хорошо, чтобы снимать её перед первым же туманом. Шоко шла чуть позади, проверяя отстающих взглядом человека, который способен определить будущую рану по походке за десять минут до того, как её получат. Юта держался ближе к середине отряда, молчаливый, напряжённый, с мечом так аккуратно за спиной, будто боялся не того, что оружие подведёт его, а того, что оно откликнется слишком быстро. Рэн и двое разведчиков сверялись с картой, хотя карта уже начала врать: ещё утром на ней была отмечена дорога через сухой овраг, теперь овраг оказался правее, а на месте дороги росли низкие белые кусты без листьев, похожие на кости маленьких животных, воткнутые в землю корнями вверх. Никто не сказал, что это плохой знак. В экспедициях плохие знаки были не предупреждением, а погодой. 🖼️ https://i.postimg.cc/s2Dyxmj3/Glava-2-1.png Первую тварь они встретили ближе к полудню, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы туман наконец дрогнул и расползся по камням тонкими грязными лентами. Существо сидело посреди дороги на задних лапах и будто ждало, пока его заметят. Сначала оно показалось собакой, потом — ребёнком, потом — мешком из бледной кожи, в который забыли вложить правильные кости. У него не было лица; там, где должен был быть рот, кожа натянулась гладко, как недописанная страница, зато на спине дрожали десятки маленьких ушей, обращённых в разные стороны. Когда один из молодых стрелков выругался шёпотом, уши разом повернулись к нему. — Не дыши громко, — сказал Сатору почти весело. 🎵 Lorien Testard — Stone Wave Cliffs — Warding Blades Стрелок, разумеется, вдохнул. Тварь бросилась не на него, а на звук. Она не побежала — она стёрла расстояние между собой и отрядом одним рваным движением, оставив на дороге белёсую полосу, будто кто-то провёл по пыли влажной тряпкой. Сатору поднял руку раньше, чем остальные успели выхватить оружие. Пространство перед тварью сжалось, хрустнуло и распалось невидимым ударом; существо лопнуло не кровью, а густой серой массой, в которой на мгновение проступили незаконченные черты десятка лиц. Одно лицо было совсем детским. Другое — старым. Третье смотрело прямо на Сатору без глаз, и он вдруг почувствовал неприятный, почти физический укол: будто это лицо пыталось вспомнить его раньше, чем он вспомнит его. Он сжал пальцы, и остатки твари вдавило в землю тонким мокрым пятном. — Прелестно, — сказал Сатору. — Местная фауна всё ещё страдает от отсутствия вкуса. — Она реагировала на звук, — тихо сказал Юта, подходя ближе. — Но не на любой. На голос. — Рад, что у тебя есть уши. Береги их. 🎵 Lorien Testard — Stone Wave Cliffs — Sandfall Шоко присела у серого пятна, коснулась земли кончиком металлического инструмента и тут же отдёрнула его, когда масса на камнях зашевелилась, пытаясь собрать себя обратно в форму. Сатору раздавил её окончательно, на этот раз без жеста, просто раздражённым усилием. — Не трогай, — сказал он. — Очень содержательная медицинская рекомендация, спасибо, — ответила Шоко, но инструмент убрала. — Она не местная. — А кто у нас вообще местный? Камни? И те выглядят так, будто их сюда притащили умирать. — Не местная для этой зоны, — уточнила Шоко. — Такие обычно появляются ближе к Белому зрению. Белым зрением в городских картах называли не место даже, а предупреждение, оставленное предыдущими экспедициями вместо нормального названия. На старых листах оно всегда стояло дальше, чем хотелось бы, и ближе, чем казалось безопасным: светлая пустая область без границ, с несколькими кривыми пометками на полях — “не доверять теням”, “не читать вслух”, “ложь оставляет след”, “не смотреть слишком долго на белые стены”. Кто-то из вернувшихся когда-то написал, что там обычное зрение сдаётся первым, потому что мир начинает белеть не снаружи, а изнутри предметов, слов и людей; с тех пор название прижилось, как приживаются все плохие названия, если после них погибает достаточно свидетелей. Сатору видел эти записи перед выходом из города. Видел схемы, пустые квадраты, зачёркнутые маршруты, чужие попытки описать место, которое то становилось пустыней, то галереей, то городом без теней. Ничего из этого не объясняло, почему тварь из белых окраин оказалась здесь, так далеко от своей зоны. Сатору повернул к Шоко голову. Повязка скрывала глаза, но не то, как резко изменилось внимание. — Мы ведь ещё не у Белого зрения. — Нет. — Какой неприятный способ сказать “что-то не так”. — Ты всё-таки умеешь слушать, когда хочешь. — Я умею слушать всегда. Просто чаще всего вокруг говорят чушь. Она посмотрела на него с тем самым выражением, от которого у него начинала болеть голова ещё до того, как появлялась причина. Сатору улыбнулся шире, чем нужно, и пошёл дальше. Шоко не стала его останавливать. Это у неё тоже было невыносимое: она знала, когда лучше молчать, и от этого любое её молчание звучало как приговор. К вечеру дорога вывела их в низину, где воздух стал суше, а трава исчезла совсем. Земля под ногами была тёмной и потрескавшейся, но в трещинах светилось что-то тусклое, сине-белое, как угли под пеплом. Рэн приказал идти осторожнее. Один из разведчиков бросил вперёд камень; он коснулся земли, и трещины вокруг него на мгновение раскрылись тонкими светлыми линиями, словно кто-то подслушивал шаги снизу. Камень провалился без звука. Место, где он лежал секунду назад, стало гладким, ровным, совершенно целым. — Дальше по карте должен быть старый лагерь, — сказал Рэн. — Если не сдвинулся. — Оптимистично, — сказал Сатору. — Мне нравится, когда люди добавляют “если” к вещам, от которых зависит наше выживание. — Если у вас есть лучший маршрут, Годжо, я с радостью послушаю. — У меня есть роскошная самоуверенность и смутное желание идти туда, где меньше воняет. Обычно достаточно. — Обычно? — переспросил Юта. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Loin d'Elle Сатору открыл рот, чтобы ответить, и замолчал. Слово “обычно” вдруг оказалось лишним. Оно подразумевало опыт, повтор, прошлые дороги, похожие низины, провалы под ногами, чужие команды, дым костров, чьё-то раздражённое “Сатору, перестань идти туда, где воняет, только потому что тебе любопытно”. Голос вспыхнул в памяти так быстро, что его невозможно было поймать за смысл. Низкий, спокойный, сухой, с той интонацией, которой не запрещают, а заранее знают, что ты всё равно не послушаешься. Сатору резко повернул голову в сторону. Там ничего не было. Только тёмная земля, синие трещины и ветер, который нёс запах старого пепла. — Годжо-сан? — снова позвал Юта. — Всё ещё звучит слишком похоронно, — сказал Сатору. — Надо будет придумать тебе тренировку для голоса. — Я спросил, вы в порядке. — А я ответил, что у тебя проблемы с подачей. Внимательнее. Юта посмотрел на Шоко. Шоко, конечно, ничего не сказала, но Сатору почти услышал, как она мысленно записывает симптом. “Кратковременный провал. Реакция на триггер. Раздражение при вопросе. Отрицание.” Прекрасно. Если он однажды умрёт, Шоко наверняка напишет на его могиле не имя, а историю болезни в трёх томах. Они пошли дальше медленнее, обходя светящиеся трещины. Несколько раз земля под ногами пыталась сделать вид, что твёрдая, но Сатору чувствовал фальшь раньше, чем видел: пространство в таких местах натягивалось неправильно, слишком гладко, без привычного сопротивления. Он предупреждал коротким щелчком пальцев или ленивым “не туда”, и люди послушно меняли шаг. С каждой такой мелочью на него смотрели внимательнее. Сатору чувствовал это кожей. Надежда, страх, раздражение, уважение, желание спрятаться за его спиной и одновременно ненависть к тому, что такая спина вообще существует. Он давно привык. Или думал, что привык. Старый лагерь они нашли уже в сумерках. Сначала показался дым. Тонкий, почти прозрачный, поднимающийся из-за каменного выступа в ложбине. Рэн поднял руку, отряд остановился. Дым за пределами города означал либо людей, либо тварей, которые научились притворяться людьми, либо место, где люди были недавно и перестали ими быть. Все три варианта были одинаково неприятны, просто по-разному. Сатору шагнул вперёд прежде, чем Рэн успел отдать приказ. — Годжо, — сухо сказал капитан. — Да-да, дисциплина, осторожность, не лезь первым, ты нам нужен живым, я всё это уже читал в скучных книгах. — Мы не знаем, что там. — Вот сейчас и узнаем. — Ты не бессмертен. Сатору остановился на секунду и улыбнулся через плечо. — Какая смелая теория. Шоко тихо выругалась, но пошла за ним. Юта — тоже. Рэну не осталось ничего, кроме как жестом отправить двух стрелков по флангам и последовать следом. Они обогнули выступ, и ложбина раскрылась сразу: круг камней, остатки старых палаток, несколько сломанных стоек, обугленные колья, низкий почти погасший костёр, в котором тлело больше пепла, чем огня. И человек у костра. 🖼️ https://i.postimg.cc/26gfHf4q/Glava-2-2.png Он сидел на перевёрнутом ящике, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, длинные чёрные волосы собраны небрежно, будто он завязал их только затем, чтобы они не мешали смотреть на огонь. Плащ на плечах был дорожный, потёртый, тёмный, у края рукава виднелась засохшая кровь — не слишком свежая, не слишком старая. Рядом лежал изогнутый нож, кусок ткани, фляга и маленькая железная миска с чем-то горько пахнущим. Он не вскочил, не потянулся к оружию, не спросил, кто они такие. Даже головы не поднял сразу. Просто шевельнул веткой в костре, и под серым пеплом вспыхнул слабый красный глазок. Сатору остановился. Не потому что испугался. Нет. Страх у него был устроен иначе, более высокомерно. Но тело вдруг отказалось делать следующий шаг легко. Воздух между ним и незнакомцем стал плотнее, как перед грозой, только гроза почему-то должна была случиться внутри грудной клетки. Сатору не видел его глаз через повязку, не видел черт лица в обычном смысле, но всё равно знал: линия плеч, угол наклона головы, пальцы, спокойно держащие ветку, — всё это было неправильно знакомым. Не “я тебя помню”. Хуже. “Я должен помнить”. Будто память стояла за закрытой дверью и молча прижимала ладонь к дереву с другой стороны. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Monoco's Station — Tics Tacs Человек у костра наконец поднял голову. На его лице не было удивления. Вот это Сатору заметил сразу и почему-то разозлился. Любой нормальный человек, увидев вооружённую экспедицию в опасной зоне, должен был напрячься, обрадоваться, испугаться, схватиться за нож, попросить помощи или хотя бы изобразить вежливую заинтересованность в том, чтобы его не убили. Этот — только посмотрел. Усталость на его лице была не дорожной, не после боя, не от голода. Так устают не за день и не за год. Так устают от повторения, от слишком длинной дороги, которая каждый раз обещает конец и каждый раз оказывается кругом. Его взгляд скользнул по Рэну, по стрелкам, по Юте, задержался на Шоко — совсем на мгновение, но Шоко это мгновение заметила, потому что её лицо стало неподвижнее. Потом взгляд вернулся к Сатору и задержался. Сатору вдруг понял, что хочет снять повязку. Просто чтобы увидеть его нормально. Желание было настолько резким и нелепым, что он тут же спрятал руки глубже в карманы, как будто пальцы могли предать его первыми. — Уютно, — сказал он вместо этого. — Не хватает только вина, музыки и меньшего количества подозрительных людей у костра. Незнакомец посмотрел на него ещё секунду. Потом угол его рта едва заметно дрогнул. — Вино закончилось. Музыка здесь привлекает тех, кого лучше не приглашать. А подозрительные люди пришли с тобой. Голос оказался низким, спокойным. Он вошёл в Сатору не через слух, а куда-то ниже, под рёбра, в то место, где всё ещё лежало не пойманное утром почти-имя. Сатору почувствовал, как раздражение становится сильнее. Прекрасно. Чужой человек у погасшего костра, в зоне, где земля ест камни, смотрит на него так, будто давно устал ждать, и ещё имеет голос, от которого внутренности ведут себя неприлично сентиментально. — Ты один? — спросил Рэн. — Сейчас — да. — Из какой экспедиции? — Не из вашей. — Это не ответ. — Это самый безопасный ответ из доступных. Рэн положил руку на рукоять меча. Незнакомец не двинулся. Сатору почему-то знал, что тот успеет первым, если захочет, хотя его нож лежал на земле, а поза оставалась почти расслабленной. Не потому что быстрее Рэнa — потому что уже решил, где будут стоять все, когда начнётся драка. — Имя, — сказал капитан. Человек у костра помолчал. Совсем коротко, но Сатору услышал эту паузу так, как слышат щелчок капкана. — Сугуру, — сказал он. Имя легло в воздух неправильно. После него мир на мгновение перестал шуметь. Сатору ждал продолжения — фамилии, происхождения, объяснения, хоть чего-нибудь, что сделало бы это имя обычным. Ничего не последовало. Только костёр тихо треснул, выбросил искру и снова почти погас. Сугуру. Сатору повторил имя про себя и не узнал его. Именно это и было невыносимо. Не пустота, нет; пустоту можно было бы высмеять, растоптать, проигнорировать. Здесь была не пустота, а боль от невозможности узнать. Будто он смотрел на закрытую книгу, которую когда-то знал наизусть, и теперь не мог прочитать даже обложку. — Су-гу-ру, — протянул Сатору вслух, пробуя имя на вкус, будто оно могло выдать себя интонацией. — Просто Сугуру? Смело. Загадочно. Непрактично для могильной плиты, но уважаю минимализм. Шоко резко посмотрела на него. Сугуру не изменился в лице. Только пальцы на ветке чуть сильнее сжались, и тонкая сухая древесина хрустнула. — В этой зоне не стоит говорить о могилах, — сказал он. — О, так зона у нас с чувствами? — Пространство здесь слышит имена. Иногда — слова, которые слишком похожи на имена. Иногда — то, что человек не сказал, но успел подумать. — Как неудобно. Мне теперь думать тише? — Тебе — особенно. Ответ был слишком быстрым. Слишком точным. Привычным. Кто-то из стрелков усмехнулся, не выдержав, и тут же осёкся, вспомнив, где находится. Сатору медленно наклонил голову, улыбаясь уже не для толпы, а для одного человека у костра. — Мы знакомы? Сугуру посмотрел на него. Дым от почти погасшего костра тянулся между ними тонкой серой линией, и на секунду Сатору показалось, что эта линия не плывёт, а дрожит, будто её кто-то держит за оба конца. — Нет, — сказал Сугуру. Пауза была ничтожной. Меньше вдоха. Меньше шага. Но Сатору услышал её всем телом. — Ты слишком долго думал. — Я всегда думаю перед тем, как солгать. Рэн тихо выругался. Юта посмотрел то на одного, то на другого. Шоко закрыла глаза так, словно на секунду ей стало физически больно, а потом снова стала врачом, уставшей женщиной, человеком, который держит лицо, пока остальные позволяют себе эмоции. Сатору рассмеялся. — Нравится, — сказал он. — Наконец-то человек, который экономит мне время и сразу признаётся. — Не обольщайся, — ответил Сугуру. — Это не обещание честности. — А жаль. Я уже почти проникся. — Ты быстро проникаешься к неприятным людям? — Только если они сидят в смертельно опасных местах у костра и делают вид, что ждали не нас. 🖼️ https://i.postimg.cc/BnfnS2Pn/Glava-2-3.png Сугуру опустил взгляд к огню. В этом движении было что-то такое, от чего Сатору вдруг захотел, чтобы он снова посмотрел. Глупое желание. Непозволительное. — Я не ждал вас, — сказал Сугуру. — Я ждал, когда тропа снова откроется. — Снова? — спросил Юта. Сугуру посмотрел на мальчика чуть мягче и добрее, чем на остальных. Как на человека, которого не хочется ломать раньше времени, хотя мир всё равно возьмёт своё. — Эта низина двигается. Каждые несколько часов безопасные места меняются. Если пойти сейчас, потеряете как минимум троих до второго поворота. — Откуда ты знаешь? — спросил Рэн. — Я смотрел. — Долго? — Достаточно. — Для человека, который просто “смотрел”, ты слишком уверен. — Не все знания становятся полезнее, если рассказать, откуда они. 🎵 Lorien Testard — Falling Leaves — Cave Рэн явно хотел продолжить допрос, но земля за пределами лагеря вдруг тихо щёлкнула. Все обернулись. Светящиеся трещины в низине начали менять рисунок: тонкие линии вспыхивали, гасли, переползали, соединялись в новые петли, и там, где минуту назад была относительно безопасная тропа, теперь лежала гладкая тёмная поверхность без единого камня. Один из разведчиков сделал шаг назад, ботинок задел край старой трещины, и земля под его пяткой раскрылась узкой синей щелью. Сугуру бросил ветку в костёр, поднялся и сказал спокойно: — Замри. Разведчик замер. Даже дышать перестал. — Вес на правую ногу. Медленно. Не поднимай левую, сдвинь её назад по земле. Если оторвёшь подошву, трещина решит, что ты уже принадлежишь ей. — Решит? — выдавил разведчик. — Удобное слово. Не спорь с удобными словами, когда у тебя нога в пасти. Сатору почувствовал, как угол его рта снова дёрнулся. Сугуру говорил не громко, но все послушались так, будто он отдавал приказы давно и имел неприятную привычку оказываться правым. Разведчик медленно сдвинул ногу назад. Трещина потянулась за подошвой тонкой светящейся ниткой, дрогнула, затем схлопнулась. Мужчина отшатнулся, его тут же схватили за плечи. — Уводите людей к костру, — сказал Сугуру. — Не называйте друг друга по именам до утра. Не свистите. Не пойте. Не молитесь вслух, если ваши боги имеют имена и достаточно плохой слух, чтобы откликнуться. — А если твари придут? — спросил Рэн. — Они уже знают, что вы здесь. Вопрос только в том, насколько вы им интересны. — Обнадёживает, — сказал Сатору. — Ты всегда такой душа компании? Сугуру повернулся к нему. В сумерках его лицо стало резче: скулы, тень под глазами, тёмные волосы, несколько прядей, выбившихся у виска. Сатору опять почувствовал это почти-узнавание, не в голове — в пальцах, в горле, в том идиотском месте, где люди обычно хранят слабости и делают вид, что это принципы. — Нет, — сказал Сугуру. — Иногда я хуже. — Теперь точно нравится. — Это пройдёт. Сатору хотел ответить. Обязательно хотел. Но фраза застряла, потому что “это пройдёт” прозвучало не как колкость. Как усталое знание. Как если бы Сугуру уже видел, что именно проходит, что остаётся и сколько раз человек может снова понравиться тому, кто его забыл. 🎵 Lorien Testard — World Map — Waiting Canvas Лагерь ожил осторожными движениями. Люди ставили палатки внутри каменного круга, стараясь не шуметь; Шоко развернула походный лазарет у полуобвалившейся стены; Юта помогал переносить ящики и всё время косился на Сугуру, не скрывая настороженности. Рэн пытался снова допросить проводника, но Сугуру отвечал так мало и точно, что каждый следующий вопрос выглядел глупее предыдущего. Да, он знает дорогу через низину. Нет, ночью идти нельзя. Да, утром тропа откроется на восток, если синий свет уйдёт под камни. Нет, костёр разжигать ярче не стоит. Да, он пойдёт с ними до следующей зоны. Нет, это не услуга. Нет, он не объяснит почему. Сатору слушал, сидя на камне у края лагеря и делая вид, что занят последним куском сладкого хлеба. На самом деле он изучал Сугуру — не глазами открыто, а всеми другими способами, которыми умел. Вес, дыхание, ритм движений, паузы перед ответами, положение рук относительно ножа, то, как он никогда не становился спиной к низине и всегда замечал, когда кто-то произносил слишком громко начало имени, даже если не оборачивался. Опасный. Усталый. Слишком собранный. Не испуганный. Не спасённый. И знакомый. Сатору ненавидел вещи, которые не подчинялись объяснению. Он мог жить с неизвестностью, если она была достаточно большой: проклятые зоны, аксоны, число на башне Монолита, смертный цикл, мир, который иногда делал вид, что не обязан быть последовательным. Это было, в целом, нормально. Но незнакомец, рядом с которым тело чуть расслаблялось, как будто знало его запах, его расстояние, его молчание, — это уже было личным оскорблением. — Ты сейчас прожжёшь ему дыру в голове, — сказала Шоко, присев рядом. — Через повязку? Льстишь моим талантам. — Я не про глаза. — Доктор, ревность тебе не идёт. — Если бы я ревновала каждый раз, когда ты находишь себе опасную проблему с красивым лицом, я бы уже умерла от истощения. Сатору лениво повернулся к ней. — Он красивый? — У тебя повязка не на весь мозг, не притворяйся. — Уходишь от ответа. — Да, красивый. Да, опасный. Да, знает больше, чем говорит. Нет, не надо тащить его к нам только потому, что тебе стало интересно. — Поздно. Его уже тащит сюжет. — Какой ещё сюжет? — Наш. Мрачный, затянутый, с плохой логикой и прекрасным главным героем. Шоко долго смотрела на него, потом достала сигарету, но не зажгла. Просто покрутила между пальцами. Сатору знал: если она не курит, значит, думает слишком тяжёлые вещи. — Ты правда его не помнишь? — спросила она наконец. Вопрос прозвучал тихо. Слишком тихо и осторожно для обычного любопытства. Сатору почувствовал, как внутри что-то резко закрывается. Не потому что он хотел скрыть ответ. Потому что ответ сам спрятался раньше, чем он успел его найти. — А должен? Шоко отвела взгляд первой. Это было почти победой. Почти. — Нет, — сказала она. — Наверное, нет. — Что-то все сегодня слишком долго думают перед тем, как солгать. — Учусь у лучших. — У меня? — У тебя — только плохому. 🎵 Lorien Testard — Old Lumière — Fragments Tell Stories Она всё-таки зажгла сигарету, прикрыв огонёк ладонью. Сугуру на другом конце лагеря едва заметно повернул голову на вспышку. Сатору заметил это и почему-то запомнил. Узнавание света. Или неприязнь к нему. Потом Сугуру снова отвернулся, помогая одному из стрелков передвинуть палатку дальше от трещин. Ночь за городом пришла не темнотой, а исчезновением краёв. Сначала пропал дальний склон, потом дорога, потом низкие камни, потом лица людей за пределами круга костра стали казаться недорисованными. Небо над лагерем было чёрным, но не глубоким; Сатору поймал себя на мысли, что оно похоже на закрытую крышку чего-то огромного. Костёр оставили почти погасшим, как сказал Сугуру. Тонкие красные угли дышали под пеплом, и этот слабый свет делал всех старше. Люди говорили шёпотом, без имён. Вместо обращений использовали жесты, кивки, “эй”, “ты”, “доктор”, “капитан”, “белый” — последнее, очевидно, относилось к Сатору, и он щедро решил не убивать автора за недостаток воображения. 🎵 Lorien Testard — The Reacher — Vers le Sommet Где-то за кругом камней несколько раз шуршало. Потом послышался голос. Женский, молодой, испуганный. — Рэн. Капитан дёрнулся так, будто его ударили. Шоко схватила его за рукав раньше, чем он успел повернуться. Голос повторил тише: — Рэн, помоги. Сатору поднял голову. Голос был хороший, казался настоящим. В нём дрожало всё, что должно дрожать в живом человеке: холод, боль, надежда, обида. Только паузы между словами были слишком ровными. — Не отвечай, — сказал Сугуру. Рэн стоял белый как мел. Губы его дрогнули. — Это моя дочь. — Нет, — сказал Сугуру так, как говорят человеку, который стоит у края и должен услышать не утешение, а факт. — Это место выучило её имя из тебя. Из темноты донёсся тихий плач. Сатору встал. — Сиди, — сказал Сугуру. — Мне? — Сатору даже улыбнулся. — Смелый вечер продолжается. — Оно хочет, чтобы кто-то вышел на звук. Если выйдешь ты, оно поймёт, что здесь есть кто-то вкуснее. — Я польщён. — Я серьёзно. — А я очарователен. У каждого свои недостатки. Сатору сделал шаг к границе каменного круга. Тёмная земля за ним шевельнулась, хотя ветра не было. Шоко тихо выдохнула сквозь зубы. Юта потянулся к мечу. Сугуру оказался рядом с Сатору так быстро, что это почти стало ответом на вопрос, который никто ещё не успел задать. Он не схватил его, но встал на пути — не прямо перед ним, чуть сбоку, достаточно близко, чтобы остановить движением плеча. Сатору почувствовал его тепло, и это было невыносимо. — Отойди, — сказал он тихо. — Нет. — Ты так разговариваешь со всеми сильнейшими самоубийцами или я особенный? — Ты не самоубийца. — О, мы знакомы уже достаточно, чтобы ты ставил мне диагнозы? 🖼️ https://i.postimg.cc/2jXP7mzv/Glava-2-4.png Сугуру посмотрел на него снизу вверх не потому, что был ниже намного, а потому что Сатору стоял слишком прямо, слишком вызывающе, слишком бело среди этого почти погасшего красного света. Взгляд Сугуру был тёмным, спокойным и таким усталым, что Сатору на секунду перестал слышать голос из темноты. — Ты не хочешь умереть, — сказал Сугуру. — Ты хочешь проверить, остановит ли тебя кто-нибудь вовремя. Фраза ударила слишком точно. Сатору улыбнулся. — Как трогательно. У нас тут философ у костра. — Отойди от края. — Попроси лучше. Сугуру моргнул. На его лице мелькнуло что-то старое: раздражение, боль, нежность, желание ударить и желание прикрыть собой одновременно. Сатору не понял, откуда знает, как это назвать. В следующую секунду из темноты выскочила тварь. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — The Reacher — Orphelin Она была длинная, низкая, с грудной клеткой наружу и множеством тонких рук, каждая из которых держала по маленькому чужому рту. Рты шептали имена — Рэн, мама, Лио, сестра, капитан, Сатору, Сатору, Сатору, — и на последнем имени пространство вокруг костра резко сжалось. Сатору сорвал повязку с одного глаза раньше, чем подумал. Мир стал слишком ярким. На мгновение он увидел тварь не телом, а переплетением голосов, белых нитей и голодных пустот; увидел, как низина слушает; увидел, как синий свет под трещинами тянется к их ногам; увидел Сугуру рядом — и вокруг него что-то чёрное, глубокое, не похожее на проклятие, не похожее на тень, скорее на дыру в месте, где память должна была иметь форму. У Сатору заболел глаз. Он ударил. Тварь разорвало вдоль всех её ртов. Звуки оборвались не сразу: несколько имён ещё секунду лежали на земле, дёргаясь, как отрубленные пальцы, потом угли в костре вспыхнули белым, и всё стихло. Повязка вернулась на место почти автоматически. Сатору стоял неподвижно, чувствуя, как под тканью горячо пульсирует глаз. — Я сказал, не выходить на звук, — произнёс Сугуру. — А я не вышел. Видишь? Послушный. — Ты снял повязку. — Не знал, что мы уже на стадии личных претензий. — Ты мог разбудить всю низину. — Но не разбудил. Принимаю благодарность сладостями. Сугуру смотрел на него слишком пристально. На место под повязкой, будто знал, как именно болит. — Сядь, — сказал он. — Ты всё время отдаёшь мне приказы. Люди обычно платят за такую смелость жизнью или хотя бы достоинством. — Сядь, Сатору. Имя прозвучало просто. Без “Годжо”. Без дистанции и слишком естественно. В лагере никто не дышал. Сатору медленно наклонил голову. — Осторожнее, — сказал он почти ласково. — Ещё немного — и я решу, что ты всё-таки меня знаешь. Сугуру не отвёл взгляда. — Сядь, — повторил он уже без имени. Сатору сел. Не потому что подчинился. Конечно, нет. Просто голова действительно болела, и спорить стоя было неудобно. Шоко подошла сразу, проверила его пульс, попыталась коснуться края повязки, но Сатору поймал её за запястье. — Не надо. — Я должна посмотреть глаз. — Нет. — Сатору. — Все сегодня слишком полюбили моё имя. Заводите очередь. Шоко сжала губы. Сугуру отошёл к костру, будто давал им пространство, но Сатору чувствовал его внимание спиной. Это было самое странное: чужое внимание обычно раздражало, давило, требовало ответа. Это — держало как рука у края крыши, как голос, который не просит, потому что знает, что просьба только спровоцирует. 🎵 Lorien Testard — Près de Lui После нападения лагерь долго не спал. Рэн сидел у стены, закрыв лицо руками; никто не говорил с ним о голосе дочери. Юта чистил меч, хотя не успел его вынуть, и выглядел виноватым за сам факт бесполезности. Шоко всё-таки заставила Сатору выпить горькую дрянь из маленькой металлической фляги, пообещав, что если он выплюнет, она найдёт способ влить остаток через нос. Сатору сказал, что её нежность однажды погубит мир, выпил и сразу пожалел, что мир всё ещё цел. Сугуру сидел у костра, подкладывая в угли крошечные ветки так, чтобы пламя не поднималось выше ладони. Ночь тянулась. Где-то ближе к самому глухому часу Сатору всё-таки уснул. Ненадолго и плохо: не столько сон, сколько провал между двумя мыслями. Ему снилось белое, просто белое, слишком близкое к глазам. Где-то в этом белом кто-то говорил его имя. Низкий, спокойный голос, сорванный на самом краю. “Сатору”. Потом ещё что-то, но слово распалось до того, как стало смыслом. Он попытался повернуться на голос, но тело не слушалось; на лице была ткань, во рту — вкус железа, рядом кто-то дышал так, будто старался не заплакать. Потом белое треснуло. Сатору проснулся резко, без движения. Костёр почти погас окончательно. Угли под пеплом едва светились, лагерь спал неровным тревожным сном, земля за кругом камней молчала. Шоко сидела у стены, склонив голову, но Сатору знал: не спит, просто экономит силы. Юта свернулся у ящиков, держа руку на ремне меча. Рэн, кажется, всё ещё смотрел в темноту, где его звали чужим голосом. Сугуру сидел у костра и смотрел на Сатору. Так смотрят на того, кого уже видели мёртвым, живым, мёртвым снова, слишком много раз в разных вариантах одного и того же кошмара. Так смотрят на человека, которого хоронили не землёй, а собственной памятью, и всё равно каждую ночь находили у костра — дышащего, упрямого, ничего не помнящего. Сатору не понял этого. Не мог понять. Но тело поняло раньше него и на секунду перестало защищаться. — Что? — спросил он тихо, хрипловато после сна. Сугуру моргнул, и выражение исчезло. Остался только усталый проводник у почти погасшего костра, странный человек из опасной зоны, который слишком много знал и слишком мало объяснял. — Ничего, — сказал он. Сатору усмехнулся, хотя сердце почему-то билось так, будто он проснулся не от сна, а от падения. — У вас с Шоко одинаково отвратительная привычка врать одним словом. — Значит, у тебя есть вкус к отвратительным привычкам. — Возможно. Они помолчали. В тишине за пределами лагеря что-то шевельнулось, но не подошло ближе. Сугуру бросил в угли последнюю тонкую ветку. Она вспыхнула, осветив его лицо снизу, и Сатору вдруг почти увидел — не глазами, не памятью, а болью — как это лицо могло бы выглядеть при дневном свете, рядом, слишком близко, когда не надо держать нож, дорогу, ложь и целый мир между ними. Потом огонь снова просел. — Спи, — сказал Сугуру. — Опять приказ? — Совет. — А если не послушаю? Сугуру посмотрел на него с усталой, почти незаметной усмешкой. — Тогда, подозреваю, ничего нового не случится. Сатору хотел спросить, что это значит. Хотел сказать, что не любит людей, которые делают вид, будто знают его лучше, чем он сам. Хотел снять повязку и наконец увидеть, почему рядом с этим человеком воздух болит. Вместо этого он лёг обратно, повернувшись к костру лицом, и долго смотрел в темноту под тканью, пока сон снова не начал подбираться к нему осторожно, как тварь, которая выучила его имя, но ещё не решилась произнести вслух. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться, был взгляд Сугуру. Невыносимо знакомый, как память, которая уже стояла рядом, но всё ещё не имела права назвать себя.