Тридцать третья попытка

🎵 Lorien Testard — Visages — Nocturne pour un Masque de Joie Сухие сады закончились не сразу. Они не оборвались стеной, не было ощущения, что они просто уступили место новой земле, и это не позволило экспедиции почувствовать облегчение от смены пространства; они редели постепенно, как болезнь, которая слишком долго жила в теле и уходила не потому, что её победили, а потому что нашла себе другое место. Чёрные деревья становились ниже, стеклянные плоды — мутнее, земля под ногами теряла сухой звон и начинала пружинить, будто под тонким слоем пыли лежало что-то мягкое, тёплое и терпеливо ждущее давления. Сатору шёл рядом с Сугуру и уже переставал притворяться, что это случайность. Он всё ещё мог бы объяснить своё положение рационально: проводник впереди, сильнейший рядом, удобная схема защиты, правильное распределение рисков, если кто-нибудь решит выскочить из-за сухого ствола и сожрать половину отряда до завтрака. Но рациональные объяснения становились неприятно тонкими каждый раз, когда Сугуру менял шаг, и Сатору менял свой в тот же ритм, раньше мысли, будто их тела сговорились за спинами у обоих. После ночи со стеклянной каплей он почти не спал. Ему не было страшно — Сатору вообще редко признавал страх достаточно явно, чтобы называть его по имени. Просто каждый раз, когда он закрывал глаза под повязкой, мир вспоминал о касании чужой руки и начинал расползаться по краям. Мокрая краска, сухой сад, дождь по камню, женский голос, требующий отпустить кого-то, и тепло ладони Сугуру поверх его пальцев — всё это перемешивалось в такую раздражающую кашу, что проще было лежать с открытыми глазами под тканью и слушать, как лагерь дышит. Сугуру тоже не спал. Сатору знал это по слишком ровному молчанию с другого края костра. Если человек действительно спит, он никогда не молчит так собранно. Утром Сугуру сказал, что к полудню они дойдут до Острова Многоликого. Рэн переспросил: — Острова Многоликого? — Так его называют в журналах. — А на самом деле? Сугуру посмотрел на линию горизонта, где сухие сады наконец уступали место чему-то светлому и резкому, будто скала или стена вырастала прямо из воздуха. — На самом деле лучше не давать этому месту слишком человеческих названий. Сатору, конечно, не смог пройти мимо. — О, началось. “Не называйте”, “не смотрите”, “не наступайте”, теперь ещё и города обидчивые. У тебя когда-нибудь бывает инструкция, которая не звучит как записка от очень тревожного мертвеца? — Бывает. Обычно она короткая. — Например? — Беги. — Фу. Никакой художественности. Сугуру на этот раз даже не усмехнулся. Его лицо с самого утра стало жёстче, чем в сухих садах, почти закрытым. Он проверял дорогу чаще, чем нужно, останавливался перед каждой развилкой, долго прислушивался к пустому воздуху и несколько раз велел отряду обходить участки земли, которые выглядели совершенно безопасными. Когда один из стрелков тихо спросил Юту, не слишком ли проводник осторожничает, ближайший белый камень под его ногой раскрылся изнутри розовыми мясистыми лепестками, и из него на мгновение показался чужой глаз. Сатору раздавил камень в пыль, даже не повернув головы, а Сугуру сказал только: “В следующий раз спрашивай громче, чтобы место тоже успело ответить”. После этого вопросов стало меньше. К Острову Многоликого они вышли, когда солнце стояло почти над головой, но свет вокруг почему-то сделался вечерним. Перед ними поднимались стены. Огромная каменная арка, покрытая рельефами лиц, открывала проход на площадь, за которой виднелись колоннады, полукруглые амфитеатры, крытые галереи, узкие мосты между башнями и фасады домов с окнами, похожими на пустые глазницы. Всё было серо-белым, вытертым, слишком чистым там, где должно было зарасти пылью, и слишком живым там, где камень давно обязан был умереть. На стенах висели маски. Десятки, сотни, тысячи: деревянные, костяные, бумажные, металлические, человеческие, звериные, детские, старческие, смеющиеся, плачущие, гладкие, покрытые трещинами, с золотыми ртами, с зашитыми глазами, с улыбками, которые не обещали ничего хорошего. Некоторые были прибиты гвоздями. Некоторые висели на красных нитях. Некоторые, Сатору был почти уверен, поворачивались вслед за ними. — Добро пожаловать в место с нормальным вкусом, — сказал он. — Наконец-то декор, который открыто сообщает, что сейчас всем станет хуже. — Не трогать маски, — сказал Сугуру. — Я уже скучаю по моменту, когда ты выдашь новый совет. — Не отвечать, если маска заговорит твоим голосом. — Вот. Уже лучше. — Не смеяться, если услышишь смех. — Хуже. Ты убиваешь атмосферу. — Не смотри на ту, что будет похожа на тебя без повязки. Сатору хотел ответить сразу, но фраза пришла к горлу и там застряла, как косточка. Он повернул лицо к Сугуру. Тот смотрел на ворота, а не на него, но линия челюсти была напряжена. — А ты часто видел меня без повязки? — спросил Сатору легко, почти лениво. Сугуру не сразу ответил. Слишком много пауз для человека, который якобы не знал его до вчерашнего дня. — Достаточно, чтобы понять, что некоторым вещам лучше оставаться закрытыми. — Ты сейчас назвал мои глаза “некоторыми вещами”? Смело. Почти интимно. — Ты всё слышишь как приглашение. — Только когда собеседник старается звучать так, будто уже пожалел. Юта шёл позади них и делал вид, что не слушает, но у него это получалось плохо. Шоко слушала открыто, без всяких попыток выглядеть прилично. В какой-то момент Сатору поймал её взгляд и почти сказал: “Ну что, доктор, поставишь диагноз на двоих?” — но не сказал, потому что лицо у неё было не насмешливое. Шоко смотрела на Сугуру с той же усталой настороженностью, с какой смотрела на трещины в низине: не как на врага, а как на место, где одна ошибка может открыть что-то, что лучше было бы оставить под землёй. У входа в город стояла фигура. 🎵 Lorien Testard — Visages — Idèal Mental Сначала Сатору решил, что это статуя: тонкая, высокая, белая, почти без плоти, с длинным изогнутым лезвием вместо посоха. Потом фигура повернула голову, и все остановились. Её лицо закрывала гладкая белая маска с узкой прорезью рта, но за спиной висел целый сноп чужих лиц, нанизанных на тонкие крючья, как высушенные травы. Маски тихо постукивали друг о друга на ветру. Ветра при этом не было. — Жница, — тихо сказал кто-то из отряда. — Не её имя, — ответил Сугуру так же тихо. — Не повторять. Фигура склонила голову. Казалось, она услышала и его, и слово, и то, что не было сказано. Её лезвие коснулось земли, оставив на пыли тонкую белую борозду. Маски за её спиной зашелестели, и из этого шороха сложился голос — сухой, женский, старый не возрастом, а количеством концов, которые он видел. — Тридцать третья попытка пришла шумно. Рэн поднял меч. Сатору положил пальцы на край повязки, но Сугуру неуловимо качнул головой. Не сейчас. — Мы не ищем боя с тобой, — сказал капитан. Жница повернула маску к нему, но говорила не ему. — Белый всё ещё любит говорить чужими устами? Сатору улыбнулся. — Белый предпочитает, когда странные дамы с коллекцией лиц обращаются лично. Так интимнее. Маски за её спиной тихо засмеялись. Смех был не её. Он принадлежал десяткам людей — мужчинам, женщинам, детям, старикам, тем, кто умер недавно, и тем, кто умер так давно, что от них остался только звук. Юта побледнел. Шоко стиснула зубы. Сугуру стоял неподвижно, но Сатору увидел, как его пальцы почти коснулись ножа. — Я уже собрала свой урожай, — сказала Жница. — Ты пришёл спорить с пустым полем. Сатору не понял, почему эти слова ударили в грудь. Урожай. Пустое поле. Собрала. Вроде бы обычная угроза. Пророчество местной твари, театральная дрянь, желание напугать экспедицию перед входом. Но Сугуру рядом перестал дышать на полсекунды, и из-за этого фраза стала тяжелее. — Поздравляю, — сказал Сатору. — Надеюсь, урожай был вкусный. Жница наклонила голову ещё сильнее. — У мёртвых нет вкуса. Это живые цепляются за волосы, руки, голос и имя, пока земля терпит их невоспитанность. Сугуру резко сказал: — Достаточно. Одно слово. Не громкое, но в нём было столько запрета, что даже Рэн обернулся. Жница медленно повернула маску к Сугуру. Сноп лиц за её спиной зашептал, и среди шёпота Сатору на миг услышал: святой, предатель, проводник, любимый, мёртв… Звук оборвался, потому что Сугуру шагнул вперёд. — Мы пройдём, — сказал он. — Ты опять ведёшь его к лицам. — Я веду его к барьеру. — Ты ведёшь его к тому, что он выбирает не видеть. — Уйди с дороги. Жница засмеялась уже своим голосом: без радости. Потом отступила к стене, и маски за её спиной развернулись к отряду пустыми глазницами. — Идите. Многоликий любит тех, кто не знает собственного лица. Когда они проходили мимо, Сатору почувствовал, как воздух рядом со Жницей стал холоднее. Словно холод камня, пролежавшего под землёй. Он хотел сказать что-нибудь, чтобы сбить это ощущение, но Сугуру шёл рядом слишком напряжённый, и впервые за всё время Сатору не захотел усугублять. Это было настолько непривычно, что он чуть не усугубил из принципа. 🖼️ https://i.postimg.cc/BbbHZ013/Glava-4-1.png Внутри Острова Многоликого стояла тишина, которую нельзя было назвать пустой. Пустая тишина просто ждёт звука; эта — помнила слишком много звуков и выбирала, какой вернуть первым. Шаги экспедиции отдавались от стен мягко, приглушённо, будто город не отражал их, а впитывал. Маски висели везде: над дверями, в нишах, на колоннах, в пустых окнах, на сломанных фонарях, на статуях, у которых не осталось собственных лиц. Иногда между ними попадались человеческие кости, но так аккуратно встроенные в общий узор, что не сразу было понятно, где заканчивается украшение и начинается чья-то смерть. На одной площади из рёбер была сложена арка. На другой в фонтане лежали черепа, заполненные сухими лепестками. Вода в фонтане не текла, но лепестки всё равно двигались, как язык во рту. — Это был город? — спросил Юта. — Когда-то, возможно, — ответил Сугуру. — А теперь? — Теперь это место, где роли пережили людей. — Роли? — переспросил Рэн. Сугуру остановился у стены, на которой висела маска с закрытыми глазами и слишком широкой улыбкой. — Здесь нельзя быть просто собой. Многоликий не ест тела сразу. Сначала он выбирает, кем тебе приходилось быть, чтобы выжить. Потом заставляет эту роль жить отдельно от тебя. — И что происходит с человеком? Сугуру посмотрел на маску. — Иногда он радуется, что лишнее забрали. Недолго. Сатору склонился к ближайшей маске, не касаясь. Она была белая, с чёрными линиями вокруг глаз, с улыбкой, почти похожей на его собственную, если бы кто-то вырезал её ножом по памяти и ошибся в доброте. — А если ролей много? — спросил он. — Тогда Многоликий будет сыт. Маска открыла глаза. Сатору успел отступить, но не раньше, чем она заговорила его голосом: — Всё нормально, я справлюсь. Фраза была сказана легко, весело, почти небрежно. Так, как он сам говорил её сотни раз людям, которые хотели верить и не замечать, что “справлюсь” иногда значит “мне нельзя развалиться на ваших глазах”. Сатору поднял руку, и маска треснула по вертикали, осыпавшись белой пылью. Где-то далеко в городе кто-то засмеялся его смехом. — Не отвечать, — сказал Сугуру. — Я и не отвечал. Я вёл дискуссию силовыми методами. — Он теперь знает твой голос. — Все знают мой голос. Он великолепен. — Он знает, каким ты его прячешь. 🖼️ https://i.postimg.cc/m2MhYk4v/Glava-4-2.png Сатору хотел ответить, но в этот момент по крышам побежали первые масочные твари. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Clea Они были мелкие, быстрые, почти детские по размеру, но с руками, длинными и тонкими, как сухие ветки. На лицах у них были чужие маски — некоторые слишком большие, некоторые надетые вверх ногами, некоторые прибитые прямо к коже чёрными гвоздями. Они не рычали. Они смеялись. Не своим смехом, конечно: каждый падальщик нёс на лице голос того, чью роль украл. Один смеялся старческим голосом. Другой — женским, хриплым от слёз. Третий, спрыгнув с крыши на мостовую перед Ютой, рассмеялся голосом ребёнка и вдруг сказал: “Я не боюсь”. Юта замер. Всего на мгновение, но твари хватило бы и половины. Сатору сжал пространство перед ним, но Сугуру уже был там: нож вошёл падальщику под маску, провернулся, сорвал её вместе с куском лица. Изнутри хлынула не кровь, а густая чёрная жижа, пахнущая железом, пылью и старым храмом. Тварь задёргалась, пытаясь удержать маску руками, но Сугуру наступил ей на грудь и добил вторым ударом, коротким и точным. Сатору разнёс сразу троих на крыше. Тела расплющило об камень, маски лопнули, из трещин посыпались зубы — не твариные, человеческие, мелкие и крупные, молочные и жёлтые, будто каждая маска хранила во рту чужие способы молчать. Один падальщик успел прыгнуть на спину стрелку; его маска была лицом Рэнa, только без глаз. Рэн сам отсёк тварь мечом, и маска, падая, сказала его голосом: “Я доведу вас”. Капитан побледнел, но не остановился. Бой длился недолго и всё равно успел стать грязным. Юта двигался осторожно, но с каждым ударом увереннее; его меч рассекал бумажную кожу, костяные пальцы, лоскуты чужих лиц, и каждый раз из ран вырывались не крики, а фразы: “я хороший”, “я сильный”, “я не виноват”, “я сделал как надо”, “я спасу”, “я не плакал”, “я не помню”. Последнее прозвучало рядом с Сатору. Он развернулся слишком резко и стёр тварь в белую пыль до того, как увидел её маску. Шоко не сражалась красиво. Шоко вообще не делала ничего красиво, если речь шла о выживании. Она била скальпелем, ампулами, коротким клинком, локтем, коленом, ругалась так тихо и злобно, что даже падальщики, казалось, умирали с неловкостью. Когда одна тварь надела маску с её лицом и сказала: “Я не устала”, Шоко выстрелила ей в рот почти в упор. — Врёт, сука, — сказала она и перезарядила. Когда последняя мелкая тварь умерла, улица была залита чёрной жижей, белой пылью и осколками масок. Некоторые осколки продолжали шевелиться. Один у сапога Сатору пытался сложиться в улыбку. Он раздавил его каблуком. — Аксон знает, что мы здесь, — сказал Сугуру. — Судя по гостеприимству, он давно мечтал познакомиться. — Это ещё не он. — Я понял. Это были официанты. Сугуру посмотрел на него так, будто хотел сказать сразу несколько вещей и выбрал ни одной. — Дальше будет театр. — Конечно. Маски, роли, зрители, сцена. Место хотя бы последовательно в своей дурновкусице. — На сцене не верь тому, что услышишь. — Я вообще редко верю тому, что слышу. Особенно от красивых проводников с прошлым, которое они прячут хуже, чем думают. — Тогда не верь тому, что услышишь от себя. Вот это уже заставило неприятно поежиться. 🖼️ https://i.postimg.cc/G36x34qn/Glava-4-3.png Театр находился в центре города. К нему вела широкая улица, вымощенная плитами, на каждой из которых было вырезано лицо без глаз. Экспедиция шла по этим лицам, и казалось, что камень под ногами мягко прогибается от каждого шага, будто все они наступали не на мостовую, а на закрытые веки. По обе стороны улицы стояли высокие фигуры в плащах — сначала их приняли за статуи, потом одна повернула голову, и стало ясно, что это не статуи, а пустые костюмы, набитые масками изнутри. Они не нападали. Только кланялись, когда отряд проходил мимо, и шептали роли: капитан, врач, ученик, сильнейший, проводник, свидетель, жертва, любимый, убийца, мёртвый. Слова наслаивались друг на друга, теряли адрес, становились общим хором. На “любимый” Сатору обернулся к Сугуру почти машинально. Сугуру смотрел прямо перед собой. На “мёртвый” он не изменился вообще. И именно говорило лучше любой реакции. 🖼️ https://i.postimg.cc/dtqrVGG3/Glava-4-4.png Театр оказался не зданием, а огромной открытой чашей, будто город сам раскрыл грудную клетку и оставил внутри сцену. Каменные ряды уходили вверх в серую полутьму, и на каждом месте сидела маска. Не человек в маске — именно маска, отдельная, пустая, положенная на сиденье так аккуратно, словно зритель вышел ненадолго и оставил лицо занять место. Над сценой висел круглый проём, через который должно было быть видно небо, но неба там не было. Только чёрная глубина и в ней слабое белое свечение, похожее на глаз, который ещё не решил, открываться ли полностью. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Visages — Portrait Imparfait В центре сцены стоял Многоликий. 🖼️ https://i.postimg.cc/TwdfD20x/Glava-4-5.png Аксон был огромен. Он напоминал человека, если человека разобрать на роли и собрать заново с чужим пониманием симметрии. Длинное тело, слишком тонкая талия, множество рук, каждая держит маску; плечи покрыты слоями лиц, как чешуёй; вместо головы — гладкая пустота, на которую маски поднимались и опускались одна за другой. Деревянная, костяная, золотая, детская, звериная, человеческая. Ни одна не задерживалась дольше вдоха. Под его ногами сцена была покрыта сухими лепестками и чёрными пятнами, но Сатору сразу понял, что это не лепестки. Это были старые губы, снятые с лиц и высушенные. — Какой милый, — сказал Сатору. — У него проблемы с гардеробом или с самоопределением? Аксон повернулся к нему. На гладкую пустоту лица легла белая маска с чёрной повязкой на глазах. Сатору замолчал. Маска улыбнулась его улыбкой. — Всё нормально, — сказал Аксон его голосом. — Я справлюсь. Слова прокатились по театру, и все маски на сиденьях повторили шёпотом: справлюсь, справлюсь, справлюсь, справлюсь. Сатору почувствовал, как под повязкой болезненно дёрнулся глаз. Не из-за силы аксона. Из-за интонации. Слишком точной. — Неоригинально, — сказал он. — Я уже слышал это от твоих мелких уродцев. Аксон сменил маску. Теперь на нём было лицо Сатору без повязки — или то, что город считал его лицом: белые волосы, светлые глаза, слишком красивая улыбка, в которой не осталось ничего человеческого. Маска сильнейшего. Сатору узнал её не потому, что видел себя так, а потому что видел этот взгляд у других: надежда, страх, голодная вера в то, что если кто-то стоит достаточно высоко, он уже не имеет права падать. — Я не падаю, — сказал Аксон его голосом. — Я позволяю миру думать, что у него есть низ. Первая атака пришла без предупреждения. Маски со зрительских рядов сорвались в воздух, закружились и ударили вниз белыми лезвиями. Сатору раскрыл технику, не снимая повязки, и пространство над отрядом согнулось невидимым куполом. Маски разбивались об него, осыпаясь пылью, но каждая разбитая тут же порождала голос. “Сильнейший”. “Шут”. “Спаситель”. “Оружие”. “Учитель”. “Смеётся”. “Смеётся”. “Смеётся, чтобы не…” — Заткнись, — сказал Сатору и сжал ладонь. Купол взорвался наружу. Маски разлетелись по театру, врезались в ряды, разбились сотнями белых осколков. Отряд бросился в стороны: Рэн повёл людей к правой колоннаде, Юта прикрывал Шоко, Сугуру ушёл влево, ближе к сцене, слишком быстро, слишком уверенно. Многоликий повернулся к нему всеми руками сразу. На его лицо легла новая маска. Не Сатору. Сугуру. Точнее, то, как Многоликий видел Сугуру: вытянутое, почти святое лицо с закрытыми глазами, чёрные волосы, золотая трещина от лба до подбородка, губы, сложенные в мягкую улыбку человека, который благословляет тех, кого ведёт на смерть. — Святой, — сказал хор масок. Сугуру остановился. Аксон сменил маску. Та же линия скул, те же волосы, но рот стал красным, широким, руки маски были по локоть в чёрной жиже. — Убийца. Ещё смена: лицо молодое, почти доброе, но за глазами — пустота человека, который однажды решил, что цель оправдывает любую кровь. — Предатель. Ещё: маска без глаз, только улыбка, усталая, направленная куда-то мимо всех. — Проводник. Ещё: маска с мягким ртом, слишком человеческая, нежная. — Любимый. Сатору почувствовал, как что-то в нём резко дёрнулось, хотя слово не было обращено к нему. Или было. Или он сам зачем-то шагнул туда, где оно могло задеть. Сугуру стоял неподвижно, но лицо его побледнело так, как не белеют от страха перед боем. Так белеют от удара в место, которое уже много раз ломали. Многоликий поднял последнюю руку. На его гладкое лицо опустилась чёрная маска без рта, с двумя закрытыми глазами. Она была почти простой. Почти мирной. — Мёр… Сатору ударил раньше, чем слово закончилось. Техника сорвалась с него не как продуманное движение, а как отказ мира продолжать фразу. Пространство между ним и аксоном сжалось в белую линию, прошило сцену, разорвало несколько рук, раскололо маски на плечах существа и отбросило его назад так, что камень под ногами вздыбился. Сатору даже не понял, что сделал, пока театр не ответил глухим стоном, а Сугуру не повернулся к нему — резко, потрясённо, почти испуганно. — Не смей, — сказал Сатору. Сам не понял кому. Аксону? Маскам? Слову? Сугуру, который стоял и позволял этому месту называть себя так? Многоликий поднялся, и все оставшиеся маски на зрительских местах повернулись к Сатору. — Спаситель, — прошептал хор. На этот раз слово ударило сильнее, чем “мёртвый”. 🎵 Lorien Testard and Alice Duport-Percier — Visages — Aria pour un Masque de Colère Сцена раскрылась под ногами. Из камня поднялись фигуры — не твари, не люди, а роли в человеческой форме. Первая была в белом, высокая, без лица, с повязкой на глазах и руками, раскрытыми так, будто могла удержать весь театр. Сильнейший. Вторая — с широкой нарисованной улыбкой, в плаще, обвешанном сладостями, с колокольчиками на рукавах. Шут. Третья — с множеством чужих рук, цепляющихся за её плечи, спину, шею. Спаситель. Четвёртая — гладкая, металлическая, без рта, с телом, сделанным не из плоти, а из натянутой техники. Оружие. Пятая — в длинном тёмном плаще, с детскими масками, привязанными к поясу. Учитель. Шестая стояла чуть дальше, согнувшись от беззвучного смеха; из-под её повязки текла чёрная краска, но рот всё равно улыбался. — Какая роскошная выставка, — сказал Сатору, хотя сердце стучало слишком громко. — Мне льстит, что вы потратили столько времени на мою персону. Фигуры двинулись. Сражаться с собой оказалось не сложно. Сложно было не узнавать. Сильнейший бил точно, широко, красиво, копируя его манеру так, как её видели другие: без усилия, без боли, без цены. Сатору разорвал ему грудь первой же связкой техники, и внутри не оказалось ничего, кроме белого света и тысяч чужих взглядов. Шут подскочил сбоку, смеясь его смехом, и попытался накинуть на шею гирлянду из зубов; Сатору раздавил его о колонну, но улыбка на разбитом лице осталась. Спаситель бросился к Юте, не атаковал — прикрыл его собой от несуществующей угрозы, а потом попытался утянуть мальчика под сцену вместе с собой. Юта рассёк ему руки, Шоко вонзила ампулу в шею, и фигура распалась на крики тех, кого не успели спасти. Оружие добралось до Сатору вплотную. Оно не говорило, не нуждалось. Его тело было знакомой геометрией: минимум лишнего, максимум воздействия, техника без человека. Оно ударило туда, где у Сатору после ночи со стеклянной каплей всё ещё болел глаз, и на секунду повязка стала слишком тесной. Мир под ней вспыхнул белым. Сатору выдохнул, улыбнулся и стёр фигуру так чисто, что даже осколков не осталось. — Не люблю конкурентов, — сказал он. Но голос вышел хриплее. Учитель не пошёл на него. Учитель повернулся к Юте. На детских масках у его пояса вдруг проступили лица — не настоящие, скорее возможные. Мальчик с розовыми волосами, девочка с молотком, подросток с тёмными глазами и звериной тенью за плечами, ещё кто-то, кого Сатору не знал и всё равно почему-то почувствовал болью. Учитель сказал его голосом: “Я сделаю вас сильными, потому что мир не оставил вам права быть детьми”. Юта замер. Сатору сорвался. Он оказался между фигурой и Ютой так быстро, что воздух треснул. Ударил и разнёс Учителя от плеча до бедра, потом ещё раз, потом вдавил остатки в камень, пока детские маски не лопнули одна за другой. Чёрная жижа брызнула на его пальцы. Он смотрел на неё секунду слишком долго. — Годжо-сан, — тихо сказал Юта. — Живой? — спросил Сатору, не оборачиваясь. — Да. — Вот и славно. Продолжай в этом духе. У тебя получается лучше, чем у многих. Шестая фигура всё ещё смеялась. Та, что смеялась, чтобы не кричать. Она стояла в центре сцены, под Многоликим, и смех её постепенно становился тише, пока не превратился в сухое, почти детское всхлипывание. Сатору не стал ждать, что она скажет. Он поднял руку — и Сугуру вдруг оказался рядом. — Нет, — сказал он. — Отойди. — Не убивай её так. — Ты сейчас защищаешь мою уродливую копию? Романтично. — Если уничтожишь её силой, Аксон возьмёт то, что под ней. — А под ней? Сугуру смотрел на фигуру, но говорил ему: — То, что ты не хочешь слышать. Сатору рассмеялся коротко и зло. — Все сегодня так заботятся о моём внутреннем мире. Тронут. Шестая фигура подняла лицо. Под повязкой у неё не было глаз — только две мокрые белые дыры. Она улыбнулась. Сатору увидел эту улыбку и вдруг понял: если она заговорит, голос будет не его нынешним. Другим. Тем, который снился в белой комнате. Тем, который, возможно, когда-то сказал что-то у камня с датой. Он ударил. Сугуру не успел остановить его, но успел перенаправить. Его рука легла на запястье Сатору, резко, точно, без права на мягкость. Техника ушла не в фигуру, а в пол сцены, разорвала камень рядом, подняла фонтан чёрной пыли и сухих губ. От касания Сугуру мир опять смазался по краям — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Сатору увидел: театр на миг стал другим местом, белым, плоским, с запахом спирта; Многоликий — тенью у края постели; Сугуру — человеком, который держит его руку и говорит что-то беззвучно. Сатору выдернул запястье. — Не трогай меня во время боя. — Тогда не бей туда, куда тебя зовут. — Я разберусь без твоих загадок. — Ты уже пробовал. Фраза вырвалась у Сугуру слишком быстро. Сатору замер. Многоликий воспользовался этим. Аксон сорвал с себя сразу несколько лиц, и под ними наконец показалась гладкая пустота без черт. Потом на эту пустоту легла новая маска — лицо Сатору. Не роль. Не сильнейший, не шут, не учитель. Просто Сатору, слишком точный для подделки: линия рта в момент перед шуткой, угол подбородка, белые волосы, повязка, за которой скрыто не высокомерие, а отказ смотреть. Маска повернулась не к нему. К Сугуру. И сказала его голосом: — Ты опять привёл меня сюда. Театр замолчал. Даже бой на секунду прекратился, будто все твари, маски и роли хотели услышать, что будет дальше. Сатору стоял с поднятой рукой и не понимал, почему от этой фразы по спине прошёл холод. “Опять”. “Привёл”. “Меня”. Сюда — куда? В театр? К аксону? К роли? К тому, что он не хочет слышать? Он посмотрел на Сугуру. Сугуру выглядел так, будто его ударили в лицо не словами, а воспоминанием. — Нет, — сказал он. Не аксону. Не Сатору. Самому себе. — Не так. Многоликий сменил маску. Теперь это был Сугуру — но уже не святой и не убийца, а уставший человек у погасшего костра. Тот самый, которого они нашли. Маска посмотрела на Сатору глазами Сугуру и сказала голосом Сугуру: — Ты снова не помнишь. Сатору перестал улыбаться. Секунда растянулась. Под повязкой загорелась белая боль. Где-то далеко, не в театре, кто-то звал его по имени. Шоко крикнула что-то — возможно, предупреждение, возможно, просто “Сатору”, — но звук не дошёл сразу. Мир стал слишком тонким. За маской Сугуру, за голосом Сугуру, за театром, за сухими губами под ногами будто проступала другая сцена: не каменная, не круглая, не с масками. Узкая. Тёмная. Снег или пепел. Чёрные волосы. Его собственная рука. Сатору сорвал повязку полностью. Мир взорвался деталями. Многоликий был не телом, а узлом ролей, каждая роль — нить, каждая нить уходила в стену, в маску, в старую запись, в чужой страх. Сатору видел, где Аксон держит театр, где театр держит город, где город держит их голоса, как остаточный контур внутри существа пульсирует глубоко под слоями лиц — чёрный, плотный, похожий на застывшую тушь, в которой ещё шевелились чужие выражения. Он видел Сугуру — слишком ярко, слишком больно. Вокруг него нити не просто тянулись. Они обрывались. Снова и снова. Как будто мир пытался привязать его к ролям, но под каждой ролью находил не человека, а место, где человек уже однажды закончился. Сатору закрыл один глаз, но второй оставил открытым. — Нашёл, — сказал он. Многоликий бросил на него все оставшиеся роли разом. Сатору ударил в ядро точно, жестоко, как если бы наконец увидел не лицо, а шов, за который можно потянуть и распороть всё существо. Пространство сцены сложилось внутрь, треснуло, и техника вошла в Аксона тонкой невозможной линией. Многоликий выгнулся. Все маски на нём открыли рты. Хор ролей закричал разом: сильнейший, шут, спаситель, оружие, учитель, святой, предатель, убийца, проводник, любимый, мёртвый, мёртвый, мёртвый… Сугуру бросился к нему — к аксону или к Сатору, Сатору не понял. Одна из рук Многоликого, ещё целая, с лицом Учителя на ладони, ударила сверху. Сатору увидел траекторию, но тело Сугуру уже было под ударом. Техника сработала раньше мысли. Руку аксона разорвало в воздухе. Сугуру замер на полушаге, обернулся. В его взгляде было слишком много. Благодарность — нет, не совсем. Ужас — да. Понимание — хуже всего. Сатору рявкнул: — Двигайся! Сугуру двинулся. Нырнул под вторую руку, вонзил нож в трещину, которую открыл удар Сатору, провернул, словно вскрывал замок, а не живое богоподобное существо. Юта ударил с другой стороны, Рэн повёл оставшихся по флангу, Шоко вогнала две ампулы в чёрные пульсирующие наросты на сцене, и Многоликий начал разваливаться не телом, а представлением о себе. С него сыпались лица. Каждое падало на камень и на секунду становилось человеком: кто-то тянул руки, кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то пытался надеть себя обратно на пустоту. Потом все они превращались в пыль. Аксон рухнул на колени. Последняя маска, лицо Сатору, снова поднялась к Сугуру. — Ты опять… Сатору не дал договорить. Он сжал пальцы, и голова Многоликого раскололась пополам. Раскрылась, как скорлупа, внутри которой вместо мозга лежала чёрная маска без прорезей. Вокруг неё пульсировал остаточный контур — густой, тёмный, переливающийся белыми прожилками, похожий на мёртвый нерв мира. Он не светился. Он вспоминал свет. Театр выдохнул. Маски на зрительских местах одна за другой повернулись лицом вниз. Некоторые упали. Некоторые осыпались. Некоторые тихо заплакали чужими голосами и замолчали. Сатору вернул повязку на глаза не сразу. Он стоял над поверженным Аксоном, тяжело дыша, и мир ещё продолжал быть слишком открытым: он видел тонкие края сцен, видел, как роли пытаются доползти обратно к людям, видел Шоко, которая смотрит на него с таким страхом, будто не Аксон сейчас чуть не раскрылся, а он сам. Видел Юту, бледного, но живого. Видел Сугуру. Сугуру стоял ближе всех к ядру. На камне перед ним лежала чёрная маска без прорезей. Простая. Пустая. Почти мирная. Та самая, на которой Многоликий не успел закончить слово. Рэн подошёл осторожно. — Это остаточный контур? Шоко, уже собравшая себя обратно в врача, присела на корточки рядом, но не коснулась. Остаточный контур под маской шевелился медленно, как густая тушь под тонкой плёнкой. — Да, — сказала она. — Похоже на то. — Его нужно забрать. — Нужно. Никто не двигался. Потому что Сугуру стоял перед маской и смотрел на неё так, будто это не ключ к барьеру, а вещь, которую он уже однажды держал и не пережил. Сатору, у которого всё ещё болел открытый глаз, шагнул ближе. — Сугуру. Имя вышло само. Не “проводник”. Не “ты”. Не насмешка. Просто имя. Сугуру вздрогнул почти незаметно. Потом сделал то, чего никто, кроме, возможно, Шоко, не понял: отступил. — Я не буду к ней прикасаться, — сказал он. Рэн нахмурился. — Почему? Сугуру смотрел на маску без прорезей. Голос его был ровным, но ровность эта держалась на последней нитке. — Потому что некоторые лица не надевают дважды. Сатору хотел спросить, какое лицо. Хотел сказать, что это опять не ответ. Хотел разозлиться, потому что злость была проще, чем странная пустота под рёбрами. Но в театре всё ещё лежала тишина после слов Многоликого: “Ты опять привёл меня сюда”. “Ты снова не помнишь”. И впервые за долгое время Сатору не был уверен, что хочет услышать объяснение сразу. Шоко достала защитный контейнер и щипцами подняла остаточный контур вместе с чёрной маской. Контур потянулся за ней вязкой нитью, словно не хотел покидать мёртвое тело аксона. В какой-то момент белая прожилка внутри него дрогнула и сложилась в крошечную улыбку. Сатору увидел это даже через повязку. — Мерзость, — сказал он. — Полезная мерзость, — ответила Шоко. — Самый отвратительный вид мерзости. Она закрыла контейнер. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Вверху, в круглой дыре над сценой, наконец показалось небо. Серое, сухое, обычное. Почти. Сатору поднял лицо и на секунду подумал, что небо стало чуть ниже, будто театр всё-таки забрал у них что-то, просто они ещё не поняли, что именно. Сугуру отошёл к краю сцены и вытер нож о плащ. Рука у него не дрожала. Совсем. Это было неправильно. После такого должна была дрожать. Сатору подошёл и остановился рядом, не глядя на него напрямую. — Ты опять привёл меня сюда, — сказал он тихо. Сугуру замер. — Что это значило? Долгая пауза. За их спинами отряд собирался, Рэн отдавал короткие распоряжения, Юта помогал раненому стрелку, Шоко проверяла контейнер с остаточным контуром. Жизнь уже пыталась продолжаться, как обычно делает после боя: грубо, не спрашивая разрешения у тех, кого задело глубже кожи. — Аксон лгал, — сказал Сугуру. Сатору усмехнулся. — Ты слишком долго думал. — Да. — Опять? — Да. Сатору повернул к нему лицо. Повязка скрывала глаза, но не улыбку. Улыбки, правда, почти не осталось. — Когда-нибудь ты ответишь мне нормально? Сугуру посмотрел на него. Усталость в его лице была такой глубокой, что на мгновение Сатору стало неловко за собственную злость. Неловкость он тоже возненавидел. — Если дойдём, — сказал Сугуру, — ты сам всё услышишь. — От кого? Сугуру опустил взгляд на сцену, где чёрная пыль от Многоликого ещё лежала поверх камня, как сгоревшая кожа роли. — От себя. Сатору ничего не ответил. Это было бы слишком похоже на то, что он испугался, а он не испугался. Просто где-то внутри, за повязкой, за техникой, за смехом, за всеми удобными лицами, которые Многоликий сегодня пытался сорвать и надеть обратно, что-то очень тихо подняло голову. И не сказало ни слова.