Химеры наших желаний

«...Нежные руки?» Он разглядывает собственные ладони так, будто впервые осознаёт, что они у него есть. «Она сказала, что у меня нежные...» Он морщится, будто от кислого. И этого после того, как она сама унизила его, говоря, что все заслуги – это лишь его внешность? После того, как его прилюдно унизила комиссия? Ох как эти «нежные» руки сомкнулись бы на её нежной шее... Он одёргивает себя. Так резко, будто ему прописали смачную оплеуху. Мда. Самое время для рефлексии… Но картинка уже всплывает перед глазами: пальцы смыкаются у неё на шее. Тонкая кожа, пульс под подушечками. Она вся горит, прямо как во сне. В том сне, который он так и не досмотрел, потому что проснулся в холодном поту с бешено колотящимся сердцем. Но сейчас он вышел из аудитории не потому, что организм отреагировал на воспоминания. Тогда зачем? Зачем он запер дверь? Вопрос повисает в воздухе, холодный и липкий. Чтобы что? Наказать свою студентку? Он взрослый мужчина, мать его, профессор, будет поступать, как обиженный ребёнок? Закроет дверь и будет ждать, пока она попросится обратно? И для чего? Чтобы поставить её на место? Нет. Очевидно же, что дверь просто заклинило. Старый замок, ржавое крепление, дурацкое стечение обстоятельств. Тогда почему он стоит за дверью, слушая, как она скребётся по ту сторону? Такой падалью он себя давно не чувствовал… Он дёргает дверь, уже готовый выпрыснуть на девочку свою очередную порцию ядовитых слов, но той в аудитории уже нет. Только распахнутое настежь окно. Кажется, он преодолевает расстояние до окна за секунду. Та-что-бесит уже почти внизу, поднимает на него полный недоумения взгляд, и её рука соскальзывает. Медленно. Даже слишком. Внутри всё обрывается. Проваливается быстрее, чем она летит. Тело напрягается так, будто это он сейчас шлёпнется на газон университета. Звук глухой, такой, от которого сводит зубы. Но – повезло. Она падает на куст. Секунда. Две. Три. Он перекидывает ногу, чтобы прыгнуть за ней, но она поднимается. У неё наверняка вывих. Но она встает как ни в чем не бывало, с расцарапанным лицом. Точно черепно-мозговая травма. Полученная явно за долго до сегодняшнего дня. Иначе как вообще объяснить, что она решила лезть в чёртово окно? – Я помогу... Мысль обрывается. Он даже не уверен, сказал это вслух или просто подумал. «Себе помоги», – отвечает собственный голос в голове. – Чем, добить? – произносит та, будто сама сидит у него в голове. Ту-что-бесит надо было срочно отвезти в больницу, пока она не стала той-что-отправилась-в-мир-иной. Хоть и выглядела она очень даже живой. Она убеждает, что подождёт пока он спустится, лишь бы не прыгал за ней. Не подождёт. Но выйдя за дверь аудитории, он осознаёт для себя одну важную истину. Он не сможет её отвезти домой. Повезет в красный сектор – сдаст себя. Попросит её адрес, и она назовёт деревню в соседнем городе, лишь бы подальше от дома. В больницу? Там тоже спросят настоящие документы. Он прислоняется лбом к двери. Холодное дерево немного приводит в чувство. Где-то внутри, под рёбрами, всё ещё колотится испуганной птицей образ того, как она шлёпнулась в этот чёртов куст. Ну и как поступить?.. Пальцы сами набирают номер. – Приезжай, – сжимает он телефон так сильно, что кажется, секунда — и экран треснет. – Работаю на опережение. Спускайся. Фонари на парковке горят через один, и от этого пятна света выглядят как дыры в темноте – рваные, неровные, будто небо прокололи и забыли зашить. Ржавое корыто припарковано прямо перед университетом. А красноволосый ублюдок развалился на капоте его машины с таким видом, будто это шезлонг. – Ты бы ещё час спускался, чтобы твоя блондиночка успела скайфордскую границу пересечь. Свалила она, пока ты копошился там. – Она могла тебя увидеть, придурок. – Мне кажется, она так головой шибанулась, что не заметила бы, если бы я приземлился сюда на межгалактическом крейсере, – фыркает он, официально второй человек после Бэйкер, которого хочется прикопать. – Зато знаешь, что видел я? Твою испуганную физиономию. Не похоже на тебя. Ты же у нас весь такой нуарный романтик. Кофе, сигареты, пафос можно вёдрами сливать. С тебя хоть книгу пиши. – Я б такое дерьмо читать не стал. – А я бы почитал. Хотя, знаешь, здоровая самокритика – уже путь к успеху! Но чпокнуть твою акробатку она тебе не помо... Внутри будто обрывается канат. Тот страх, что клубился под рёбрами, выплёскивается наружу слепой яростью. – Я сейчас тебя самого… Хватает его за воротник и одним рывком стряхивает с машины; Ред падает на асфальт, как мешок картошки. Глухой удар, шорох куртки по бетону, сдавленный хрип. Он садится в машину. Запах кожи, чистоты, его личного пространства. Ред, отряхиваясь, залезает на пассажирское сиденье. Хлопает дверью. слишком громко, этот звук режет по нервам. – И всё же я массы, что тебе аплодируют, — Ред отряхивает рукав, будто ничего не случилось. – Такая тупость заслуживает, чтобы ей восхищались тысячи... Нет. Миллионы. – Миллион – это ровно то количество синяков, которые ты получишь, если не заткнёшь свой рот. Он заводит машину. Двигатель урчит мягко, утробно, но звук доносится будто сквозь вату. Это даже успокаивает. – Всё равно ты фигуристый идиот. – Фигуральный? – Нет. Идиот ты натуральный. И, видимо, меня за такого же держишь. Думал, ты быстрее догадаешься, кто она такая. Он затормозил так резко, что машина сзади чуть не врезалась в кузов. – И как давно ты знаешь?! – Это было понятно ещё после истории с Алексом. Но смотреть за твоими потугами было весело... Э! На дорогу смотри, а не на меня! Так заигрался, что начал переживать за девчонку? – Я переживаю, что меня уволят, если студентка разобьётся. Ред усмехается. Коротко, хитро, довольно. – Ага. Конечно. А ладошки вспотели от страха за карьеру? Он замирает, только сейчас заметив, что хват скользит на руле. Тишина в машине густая, как патока. – Ой, только не начинай со своими мрачными взглядами, – Ред тянется назад, выуживает с заднего сиденья пакет. – И так курьером личным подрабатываю, шмотьё твоё вожу. Сложно в своей машине сменку положить, чтобы везде в костюме не шарахаться? Он хмурится. Как будто этот придурок сам не знает, что одна (теперь буквально) отбитая на голову студентка имеет привычку лезть, куда не просят, включая его машину. Пакет шуршит. Ред копается в нём так медленно, будто хочет выбесить ещё больше. Пахнет цитрусами. – Будешь мандаринку? А то побледнел. Сам знаешь, как вирус сейчас людей косит… … Я так и стояла у чужих ворот с кружкой в руках и привкусом тщетности бытия на языке. Непонятно, почему та самая тщетность локализовалось конкретно на вкусовых сосочках... Зато очевидно было, что в доме напротив никто не жил. Бред какой-то, я же была в полной ясности безредисочного сознания! Может, прошлая ночь мне тупо приснилась? Тогда выходило, что тот чудик в шарфе – часть моего сознания. Или, как бы сказала Ева, моя теневая сторона, та, которую я активно пытаюсь подавить. Может, я что-то в себе не принимаю, и мне не хватает… шерстяного шарфа? Я уставилась на замок, не зная, стоит ли вообще лезть во всё это. «Мы имеем проекцию подавленной потребности в тактильном комфорте. Шарф – архетип защиты, утробного тепла», – да, именно так бы вещала Ева, обязательно облокотившись о косяк и томно потягивая газировку. – «Ты не принимаешь свою уязвимость. Хочешь казаться сильной и независимой, а на деле мечтаешь, чтобы кто-то закутал тебе шейку, подал какао и...» Я дернула замок, и он просто... отвалился. Отбой. Какао не понадобится. Ворота приоткрылись, дав обзор на след от шин на том месте, где я вчера тормозила на мотоцикле. Значит, чудик таки не плод моего воображения. Я шагнула внутрь и… – Капибарышня? Я взвизгнула, и кружка вылетев из рук, разбилась о бетон. – Прости, я не хотел! Я ожидала увидеть хозяина дома, вернувшихся охранников или даже кого-то из нашей прислуги, но никак не того, кто стоял передо мной. – Да... стин? – Не-стин, – он ухмыльнулся и наклонился, чтобы собрать осколки. – Не стоит. Ты порежешься… – перехватила его руку, и он замер. И я замерла. Он изменился. Пауза затянулась. Я, осознав, что всё ещё держу его, отдёрнула руку. – Надумал переезжать в красный сектор? Он засмеялся. Негромко, но как-то по-новому, свободно. – Тебя искал. Казалось, моя ментальная челюсть упала рядом с разбитой кружкой. – Как ты сюда попал?.. – Легче, чем я думал, – хмыкнул он беззаботно. – Особенно когда охрана слушает попсу. Три автографа и фото на память сделали своё дело. Вот так просто? Блин, не стоило в своё время Кешу отговаривать от кружка пения, наверное. Сейчас бы тоже ко мне в гости ходил, как к себе домой... – И о чём ты хотел поговорить? Он посерьёзнел, шагнув ближе: – Это вопрос жизни и смерти. Эрика… будешь моей девушкой? … В университете почти пустынно перед началом занятий. Он идёт по коридору, привычно не обращая внимания на окружающих. Перед дверью со всё ещё погнутой табличкой (чёртова Бэйкер) он останавливается и приводит её в порядок. При этом привычно втягивая носом воздух: запах мыла, свежей рубашки, легкого парфюма. Его. Только его и никаких мандаринов. За дверью шум сильнее, чем обычно: женские голоса перекрикивают друг друга, и он невольно прислушивается. – ...я сидела тут до этой сучки! – И что? Я первая пришла! – Вы угомонитесь когда-нибудь, вашу мать? Голова трещит! – повышает голос один из студентов. – Задрали. Это, бля, финанализ, а не концерт BTS. Возмущенные возгласы девушек прерывает скрип двери, когда он наконец входит в аудиторию. И на секунду замирает, опешив: за первой партой среднего ряда, которую сегодня не занимает Та-что-бесит, кое-как, пихая друг друга локтями, сидят сразу трое студенток. Остальные при виде его поправляют волосы. Кто-то одергивает юбку, кто-то смотрит слишком откровенно голодно. Мужская же часть аудитории куда менее... заинтересована. Парни цокают, утыкаются в телефоны, зевают и откровенно дают понять, что клали они и на него, и на его предмет в целом. Почему он раньше этого не замечал?.. Он вспоминает её слова. «Вам бы преподавать голым, профессор Аллен». Бесит. Он сгоняет всех троих студенток с насиженного места и смотрит на часы. Бэйкер нет. Радоваться бы, но сегодня не до этого. Может, она всё таки в больнице? Перелом? Вывих? Или хуже — сотрясение, внутреннее кровотечение, или она могла потерять сознание по дороге… – Тема сегодняшнего занятия – управление инвестиционными рисками, — одергивает себя он, беря мел. Старается чтобы голос звучал ровно. – Риск и доходность связаны напрямую. Чем выше риск, тем выше потенциальная доходность. Он оборачивается к аудитории, и взгляд невольно скользит к пустующему месту за первой партой. Может, она просто опаздывает? Он замирает и чувствует, как мел крошится в руках. Нет, она точно в больнице. Руки работают быстрее, чем мозг успевает отбросить бредовую идею, и он вытягивает телефон. В новостях точно появится информация, если Лакрес… Он понимает, что пялится в телефон посреди собственной лекции. – Кхм. Перевёл на беззвучный режим, – бормочет он и чувствует, что краснеет. Он? Краснеет? – Сегодняшняя тема войдёт в экзаменационные билеты, – резко переключается он, оборачиваясь к доске. – Так что рекомендую хотя бы попытаться конспектировать. Также напоминаю, что завтра вам необходимо будет сформировать группы на троих и выбрать тему для проекта, над которым вы будете работать до конца семестра. Он снова окидывает взглядом аудиторию. И задерживается на первой парте, как будто Бэйкер могла материализоваться там по волшебству. Да если и сдаст его предмет, то только по волшебству… Почему его вообще это волнует? Ещё пару дней назад он просил ректора её отчислить. – Итак, продолжим, – голос срывается, он откашливается. – На чём я остановился? Никто не отвечает. Парни поднимают взгляды от телефонов. В глазах девушек восхищение сменяется удивлением. – Риски, – наконец, подсказывает один из студентов. – Риски... – задумчиво протягивает он, пытаясь поймать мысль. Ах. Инвестиции. – Итак, брокер формирует инвестиционный портфель... Кто-то в аудитории давится воздухом. Один из студентов маскирует кашлем смех. Он хмурится. – Кто-кто формирует? – переспрашивает брюнетка в третьем ряду. – Брокер. – Так брокер или брейкер? – окончательно срывается на смех парень у окна. – Я сказал «брокер», – рявкает он. – Вы сказали «брейкер», профессор. По аудитории проносится волна сдавленного смеха. Он автоматически вытирает руки о брюки, но только размазывает о них мел, подтаявший во вспотевших ладонях. – Не отвлекаемся, – цедит он сквозь зубы. Позорище. … В кабинете ректора пахнет кофе и… огруцами. Хоть не мандаринами. Ректор за столом, кажется даже не замечает его присутствия. Пора бы научится ходить громче. – Кейджи! – Ректор хватается за сердце. – И давно ты тут? – Минуту, сорок три секунды, – кидает он взгляд на часы. – Сынок, в снайперы податься не хочешь? – нервно смеется мужчина, сгребая бумаги. – Уже. Подрабатываю в свободное от преподавания время, – сухо отвечает он, замечая телефон Бэйкер на краю стола, рядом с ноутбуком ректора. И накрывает телефон папкой, аккуратно пододвигая к себе. – Вот за что я тебя ценю, так это за хорошее чувство юмора, – добродушно усмехается ректор, возвращая внимание к своему сандвичу. Да-да. Именно за юмор… Он аккуратно двигает папку к краю стола и ловит упавший телефон в ладонь, пряча его за спиной, как виноватый школьник. Чёртовы брюки без карманов… Он не учитывает, что девчонка не перевела телефон в беззвучный режим. Попсовая мелодия про химер прорезает мирную тишину кабинета так резко, что он едва не подскакивает. Ректор шумно вздыхает: – Вот угораздило же Бэйкер забыть выключить звук. Он ещё и заблокирован, сам я не выключу, а от этого Дастина уже уши вянут... – мужчина привычно тянется к краю стола, чтобы заглушить звонок, но, не увидев телефона, удивлённо моргает. Твою ж мать. – Чуть не упал, – он с едва скрываемым раздражением кидает телефон обратно на стол, – хорошо, что успел поймать. – Ну вот. Чуть не разбил чужое имущество, – хлопает себя по лбу мужчина. – О, Кейджи! Ты же разбираешься во всём этом? Выключи ей звук, а? Он, скрывая удовлетворение, кивает. Покопавшись для вида, пытается разблокировать экран, то не выходит – снова блокировка лицу. И когда только поставить успела... Но звук всё же выключает. Ректор довольно хмыкает и забирает телефон, кидая его в ящик стола, запирая на ключ. – Ну, теперь-то точно в сохранности будет. Облажался. Второй раз за день.. и по ощущениям, не последний. … «Будешь моей девушкой?» – слова Дастина весь день набатом стучали в висках. Я сидела на мягком диване, и чувствовала, что тону в нем, будто в болоте. Казалось, ещё секунда, и начну моргать азбукой Морзе, чтобы меня начали вытаскивать. Смерть от удушения диваном, да ещё и в прямом эфире… Ах да. Прямой эфир. Как я докатилась до жизни такой? Признаюсь, слова про девушку меня не на шутку напугали. Ладно, я не испугалась, я обос… …новала для для себя себя этот страх, как нормальную реакцию на происходящее. Потом была поездка, подписание каких-то бумажек с телеканалом... Свои я подмахнула не глядя – раз личный менеджер Дастина одобрил, то и мне можно. И вот мы сидели в студии. Напротив меня человек, которого я знала как скромнягу с задней парты, а теперь его лицо красуется на билбордах по всему городу. Я покосилась на Дастина. Он казался расслабленным, но, справедливости ради, и я в голос от нервов не орала. – Не дрейфь, Капибарышня, – шепнул он, перехватив мой взгляд, – я рядом. – Вот это и пугает, – ответила я, но улыбнулась. – Даже не знаю, как ты затащил меня сюда. – Ой, не начинай, – закатил он глаза. – Давай, либо публично признаём, что встречаемся, либо так же хором отрицаем. А то эти слухи портят репутацию. И мою, и твою. – Репутация, у меня-то? Ладно, в наличии одна штука. Отдам в добрые руки. – Тридцать секунд! – крикнул кто-то из съёмочной группы. Ведущий занял своё место, поправил галстук, улыбнулся своему отражению в камере. – Пять, четыре, три… Я вдохнула. – Две, одна. Яркий свет залил студию, на секунду лишив меня зрения. – Добрый вечер, Скайфорд! В эфире «Без Названия» – вечернее шоу, которое вы не забудете. И сегодня у нас в гостях тот, чьи песни вы слушаете, когда встречаете новый день, принимаете душ… – Опорожняете кишечник, – добавила я. Зал замер, а потом залился хохотом. Я вжалась в диван, надеясь, что он окончательно поглотит мою горящую от стыда физиономию. Кто ж знал, что чёртов микрофон уже включён… – Именно для этого я и пишу музыку. Всё для вашего комфорта, народ! – Дастин поднял руки, сглаживая мой прокол. Ведущий, холёный мужчина с идеальной укладкой и глазами акулы, подался вперёд, сверкая голливудской улыбкой: – Итак, в гостях Дастин, человек с самой комфортной музыкой, – в зале снова раздались смешки, - и его очаровательная спутница, Эрика – да-да, та самая – Лакрес! Раздались оглушительные аплодисменты. «Та самая» – это ведь титул, к которому стремится каждый... – Дастин, начну с главного. Ваша песня «Химеры наших желаний» – это уже не просто хит, это Скайфордское достояние! Ходят слухи, что вы посвятили её Эрике… – А вы верите всем слухам? Ведущий нервно засмеялся. – Я верю фактам. А факты говорят, что вы учились в одном университете. – Ну да, – кивнул Дастин, – в одной группе. Там ещё человек двадцать было. Каждому по песне – считай, альбом. Ведущий не сдавался: – Но слухи не рождаются на пустом месте. Говорят, ваши чувства зародились ещё тогда, на лекциях. Что между вами была химия. Дастин пожал плечами. – Между нами была экономика. Иногда даже финанализ, но никак не химия. Зал снова загоготал. А меня скрутило от непрошеных воспоминаний о завтрашней лекции у Цербера. – Хорошо, хорошо. Но ведь вы не просто так пришли сегодня вдвоём? Это же ваше первое совместное интервью. Дастин выразительно посмотрел на меня, явно отдавая мне право голоса. Я также выразительно зыркнула в ответ. Ну уж нет, дружок, ты меня сюда затащил, сам и выкручивайся. – Ну-у-у, – протянул он, – мы просто решили развеять слухи. Потому что если я ещё раз увижу заголовок «Тайный роман Дастина и Эрики», я подам в суд. Вот прям на самого себя. – На себя? – уточнил ведущий. – Ага, – кивнул тот абсолютно серьезно. – Потому что если у меня есть отношения, я должен об этом знать. А я не знаю. Значит, плохо слежу за своей личной жизнью. Зрители снова захохотали. Ведущий, похоже, понял, что пришла пора доставать тяжелую артиллерию: – Дастин, раз уж мы заговорили о чувствах и слухах. Ваша песня, которая сейчас на вершине всех чартов – в клипе монстры, хаос, абсолютная вакханалия. Все думают, что это метафора страсти. Но я слышал другую версию: что эта песня – про вас и Эрику. Про то, что ваше желание друг друга так и остались химерами. Это правда? – Красивая версия. Правда, красивая. Жаль, что неправильная. – Неужели? Тогда раскрой секрет нашим зрителям. – Песня про то, что желания вообще редко сбываются так, как мы их задумывали, – пожал плечами Дастин так, будто говорил очевидные вещи. – Ты хочешь одного, получаешь другое. Или получаешь, но понимаешь – не то. Или не получаешь и думаешь – а может, оно и к лучшему? Химеры как раз про это. Про то, как мы сами себя обманываем. – А монстры в клипе? – Монстры – это и есть наши желания, когда они вырастают до размеров, с которыми мы не можем справиться. Они дерутся, потому что внутри нас вечно война. «Хочу, но нельзя». «Могу, но страшно». «Страшно, но хочется». Он затих, смотря куда-то в сторону, прежде чем перевести взгляд прямо в камеру. В студии стало тихо. Ведущий неловко откашлялся: – Так, значит, вы с Эрикой… – Знаете, в чём главная проблема химер? – перебил его Дастин. – Не в том, что они существуют. А в том, что мы сами их создаём. Придумываем себе чувства, которых нет. Достраиваем за людей то, чего они никогда не говорили. А потом обижаемся, что реальность не совпала с нашими фантазиями. Пауза. – Может, иногда проще просто спросить, чем додумывать? Ведущий открыл рот, но из наушников что-то щелкнуло. Он приложил руку к уху, и едва заметно кивнул. Видно, разговор пошёл не в то русло. – Дорогие друзья! Давайте прервёмся на короткую рекламу. Оставайтесь с нами, после паузы продолжим! – И как ощущения? – наклонился ко мне Дастин. – Захватывающе? – Засасывающие, – буркнула я. – Ты его классно заткнул. – Я на этих интервью собаку съел. Так что не переживай. – Трансляция через три, две… начали! Камера спустилась к ведущему, который снова уселся в кресле напротив нас, в этот раз обратившись ко мне. Я натянула улыбку. – Мы просим прощения за эту ситуацию. Конечно, ты никак не могла встречаться с Дастином…. – фух, всё разрешилось. – Ведь вы были в отношениях с Алексом. Ну, как говорится, начали за здравие, закончили за упокой. В тот момент очень хотелось самостоятельно закопаться рядом с упомянутым (и помянутым) Алексом. Тем более, там как раз была свободная могилка. И как теперь выйти из этого положения? Сказать, что я бы лучше встречалась с боевой креветкой, чем с этим полудурком? Так про мёртвых так, вроде, нельзя... – Эй, это же неэтичный вопрос, – снова взял на себя огонь Дастин. – Алекс был нашим одногруппником и другом, нам всё ещё больно вспоминать, что он… – Казалось, Дастин сейчас пустит слезу. Кто-то всхлипнул в зале. Чего уж там, даже я поверила, что Холл был нашим другом. – И у родителей его ещё траур… Ведущий не знал, как ответить. Глаза забегали, а прямой эфир шёл. Но рейтинги определено подскочили. – А давайте посмотрим нашумевший клип! – на экран быстро вывели видео, и я выдохнула со сменой темы. Вроде и слышала песню много раз, но клип увидела впервые. Ком встал в горле: жуткий тип в черепе какой-то рогатой твари стоял в центре кадра, а похожие Квазимоды в масках танцевали вокруг костра. Что-то во всём этом было знакомое: красные балахоны, странные люди, чаша с чем-то красным в руках у человека в маске... секунду, чаша? Я в шоке обернулась к Дастину, чтобы спросить, откуда он, чёрт его дери, взял такую идею для своего клипа, но вместо старого знакомого перед глазами висели образы из видео. Я больше не смотрела на экран, но видела, как мои пальцы погружаются в вязкую жижу красного цвета. Чувствовала на языке привкус тяжёлого воздуха: то ли ладана, то ли незнакомых благовоний. – ...чем здесь так воняет? – заплетающимся языком спросила, закрывая нос рукавом, пока мои руки рисовали знакомые ромбики на лбах культистов. – Надеюсь, не от меня? – Голос Дастина пробивался сквозь толщу воды, пока я видела перед глазами его улыбку... или всё же костёр и толпу перед ним? Ведущий что-то спросил, но я не расслышала за шумом музыки, совсем не похожей на попсовую песню про химер. В этом тексте было что-то о смерти и избавлении, об экстазе и... – Что может быть прекраснее смерти? – завыл знакомый уже голос маньяка, и я не выдержала. – Отвали уже, сучара! – заорала я... и резко вынырнула из очередного прихода. Толпа зрителей в зале вместе с ведущим недоуменно хлопали глазами, глядя на меня. А я всё ещё задыхалась от запаха. Гарь, ладан, вкус железа… От такой смеси начало подташнивать. – Мне надо выйти... продолжайте без меня, – я подорвалась с дивана и выбежала в коридор, пытаясь отдышаться. У лифта толпился народ, ждать было долго. Я выбежала на пожарную лестницу и замешкалась. Сверху доносились звуки городских улиц, и я поднялась на пару пролётов, обнаружив открытый выход на крышу. На высоте ветер ударил в лицо, холодный, резкий. Я подошла к перилам и облокотилась. Металл обжёг локти холодом. Внизу ночной Скайфорд светился, как новогодняя гирлянда. Люди и машины казались маленькими, как муравьи, и такими же суетливыми. Ветер трепал волосы, задувал под тонкую футболку. По коже побежали мурашки, но внутри будто отпустило, дышать стало легче. Я постояла ещё пару минут, глядя вниз... Пока позади с грохотом не захлопнулась дверь. Я подскочила, оборачиваясь. Сквозняк? Подошла к двери, дёрнула ручку. Заперто. Подёргала ещё, но бесполезно. И что выходило, я застряла? Глупость какая. Ладно, сейчас позвоню и меня… Не спасут. Телефон ещё вчера забрал ректор, а я прогуляла учебный день, проведя его с Дастином. Твою ж мать... Я кричала и колотила в дверь, пока не сорвала горло. Но тяжёлый металл не пропускал звук. Звёздное небо над головой затянуло тяжёлыми тучами. Ветер стал холоднее, злее даже Пахло приближающимся дождём и безнадёгой. И почему природа решила вспомнить о наступлении осени именно сегодня? … Именно сегодня Скайфордская погода вспоминает, что наступила осень. Как будто природа знает. Здесь пахнет по-особенному, так, что першит в горле: хвоей, сыростью и огромной дырой в душе. Вечернее небо кажется низким и давит, будто он сам давно мёртв и лежит глубоко под землёй среди вечных обитателей этого места. Ноги несут между серых гранитных плит по знакомому маршруту. Не поднимая глаз, он чуть не врезается в чью-то свежую могилу. Совсем новая, как и несколько других вокруг, появившихся за год с его последнего визита. Целый год. Стоило бы приходить почаще, но он не мог. Не потому что не хотел. Потому что больно, а время не лечит. Он садится прямо на влажную траву, замечая, как потемнел могильный камень. Делает попытку смахнуть корку грязи, но та не оттирается, только размазывается по граниту тёмными полосами. – Прости, – произносит он тихо, – хреновый я человек. Даже к тебе прихожу редко. Он кладет букет рядом с надгробием. Базовые, пустые слова о памяти и скорби стёрлись со временем, только имя всё ещё различимо. От запаха хвои слезятся глаза. Все дело в чёртовой хвое. – Я уже почти его нашёл, мам, – говорит он тихо, и ветер глотает его слова. – Почти.