Под чужими звёздами

Алем проснулась в своей комнате в Минас Тирите. Она не помнила, как добралась сюда вчера — только усталость, каменные лестницы, чьи-то руки, поддерживающие под локоть. Комнату ей показала служанка — молчаливая женщина в сером платье, которая открыла дверь, кивнула и ушла. Алем осталась одна. Несколько дней она ни с кем не виделась, они почти не разговаривали. Алем видела Боромира в коридорах, в большом зале, на лестницах цитадели. Он всегда куда-то спешил, окружённый советниками и военачальниками. Она несколько раз порывалась подойти, заговорить, но он будто бы не замечал её. Или делал вид. — Боромир, — окликнула она однажды, когда он проходил мимо. Он обернулся, посмотрел на неё — быстро, мельком. — Потом, — сказал он и ушёл, не дожидаясь ответа. Алем осталась стоять в коридоре, чувствуя, как что-то сжимается внутри. Он занят, — проговорила она про себя. — У него совет, военачальники, Денетор. Ему не до меня. Но от этого становилось только тяжелее. Отдаление, оно не имело ничего общего с расстоянием. Они жили в одной цитадели, дышали одним воздухом, но между ними будто выросла стена. Он избегает меня, — поняла она. Она не знала. И это незнание тянуло где-то глубоко внутри. Комната оказалась большой, светлой, с высокими потолками. Огромная кровать с белоснежными простынями стояла у стены, и Алем боялась на неё лечь. Слишком чисто после месяцев в лесах и временных убежищах. Рядом с кроватью шкаф. Алем открыла его и замерла. Платья. Множество платьев. Разные — лёгкие, струящиеся, серебристые и золотистые, из плотной ткани, тёмно-синие, бордовые, зелёные. С кружевом, с вышивкой, с длинными рукавами и глубокими вырезами. Она долго перебирала их, чувствуя себя Золушкой перед балом, и наконец выбрала самое простое — тёмно-синее, без лишних украшений. Чтобы не слишком выделяться. У самого окна стояла массивная деревянная скамья. Тёмное, благородное дерево хранило следы столетий — поверхность отполирована многими поколениями, но резьба по-прежнему отчётлива. По краям сиденья и на подлокотниках вилась вязь из виноградных лоз и гроздей. Центральную спинку украшало Древо Гондора — не геральдическое, застывшее, как на знамёнах, а живое, с раскидистой кроной и корнями, уходящими вглубь. Поверх жёсткой основы был уложен плотный шерстяной матрас, обтянутый тканью цвета слоновой кости. Сверху небрежно, но со вкусом накинуто бархатное покрывало глубокого, почти ночного синего цвета — такое мягкое, что рука утопала в ворсе. Оно сползало на каменный пол, собираясь у ножек тяжёлыми складками. Алем подошла ближе, провела пальцем по резной спинке. Здесь можно будет сидеть вечерами. Смотреть на звёзды. Думать. Она ещё не знала, что это место станет её любимым. Я в Минас Тирите, — думала она. — В Белом Городе. И это всё ещё казалось сном.

***

На третий день Алем решила прогуляться. Она поднялась на верхний ярус города, туда, где росло Белое Древо. Оно стояло на площадке перед цитаделью — сухое, мёртвое, но всё ещё величественное. Алем смотрела на него, и перед глазами вставала сцена из фильма. Денетор бежит по этой площадке, объятый пламенем. А потом падает с отвесной стены. Она вздрогнула, прогоняя видение. Сбудутся ли эти события, если канон изменён? Его сыновья живы. Пока. Алем отошла к краю площадки, посмотрела вниз, на город, на реку, на далёкие горы. Внутри неё шёл свой, привычный уже диалог. Если Денетор сойдёт с ума — кто его остановит? Боромир? Фарамир? Я? Кто я, что бы осмелиться остановить наместника? А если у меня получится, что тогда? Может все-таки сыновья? Они не смогут. А если кто-то сможет, то кто это. И если остановит, что тогда? А вдруг он будет препятствовать коронации Арагорна? Он его недолюбливает. Вдруг он сделает так, что Арагорн не станет королём? Мысли неслись со скоростью отбывающего поезда. Она жестикулировала, сама того не замечая. Поднимала и опускала веки, что-то бубнила себе под нос, перебирала пальцами, словно нажимала на невидимые кнопки. — Опять битва в твоей голове? Алем обернулась. Боромир стоял в нескольких шагах, прислонившись к колонне. В его глазах плясал знакомый насмешливый огонёк — тот самый, что она видела на Карадрасе. — Ты всё время появляешься из ниоткуда, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты всё время думаешь слишком громко, — ответил он, подходя ближе. — О чём на этот раз? Алем посмотрела на Древо, потом на него. Зачем говорить со мной сейчас, если игнорировал все эти дни? — О будущем, — сказала она. — О том, что будет, когда война закончится. — Если закончится, — поправил Боромир. — Когда, — твёрдо сказала Алем. — Я в это верю. Он удивился её уверенности, потом кивнул. — Пойдём, — сказал он. — Гэндальф ждёт. Они пошли обратно, и на полпути встретили мага. Он стоял у окна, глядя на город, и его посох слабо светился в лучах заходящего солнца. — Сегодня пир, — сказал Гэндальф, оборачиваясь. — В честь возвращения героев. Вы оба должны присутствовать. Боромир кивнул. — Я пойду переоденусь. Он ушёл, а Гэндальф посмотрел на Алем. — Гэндальф, я не… — она хотела сказать что она не герой этого города, что ей нечего там делать, но маг перебил её, будто не слышал как она возражает. — Тебе тоже стоит, — сказал он, кивнув на её платье. — Не то чтобы оно плохое… но для пира лучше надеть что-то наряднее. Алем вздохнула. Она поняла, что спорить нет смысла. — Хорошо, — сказала она. — Постараюсь.

***

Пир в честь возвращения героев собрал весь цвет Гондора. Большой зал, длинные столы, много народа — военачальники, советники, знатные гондорцы. Алем сидела рядом с Гэндальфом, чувствуя на себе любопытные взгляды. Боромир и Фарамир были за столом напротив. Воздух был наполнен шепотом и вопросами: — Кто эта девушка? — Откуда она? — Почему сидит рядом с магом? Алем старалась не смотреть по сторонам, смотрела в тарелку. Еда была красивой — мясо, овощи, фрукты, изысканные соусы. Но она почти не ела. Волнение скручивало желудок. Потом вошёл Денетор. Он шёл медленно, но в каждом его шаге чувствовалась власть. Наместник. Хозяин этого города. Отец Боромира. — Сыновья мои вернулись, — сказал он, садясь во главе стола. — Один — из похода, другой — с поля боя. Мысли Алем метались по её голове и казалось, что она даже иногда кивает или беззвучно шелестит губами. Пир. Какой пир?! Там война идёт! Ауууу! Почему молчит Боромир? Он ведь знает, что там. Почему он не смотрим в мою сторону? — Жаль, что не все новости радостные, — продолжил Денетор выдернув Алем из её мыслей. — Не удержали Осгилиат, который так трудно отвоёвывали. Фарамир побледнел. — Мы сражались до конца, отец, — сказал он. — Но сил было недостаточно. Врагов больше, наши воины остались там, мы чудом уцелели. — Сил всегда недостаточно, — отрезал Денетор. — Нужна была стратегия. Он перевёл взгляд на Гэндальфа. — Маг, — сказал он, и в его голосе зазвучало нечто, похожее на уважение. — Я слышал, это ты спас моего старшего сына. Спасибо, твоя помощь не будет забыта. Гэндальф медленно поднялся. — Наместник, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, но твёрдо. — Герой, спасший вашего сына, не я. Она. Он указал на Алем. Все взгляды обратились к ней. Алем почувствовала, как земля уходит из-под ног. Денетор перевёл взгляд на Алем. Холодный, тяжёлый взгляд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Он рассматривал её — платье, руки, лицо. Всё, что могло выдать в ней чужачку. — Девушка? — спросил он, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с пренебрежением. — Что ж. Гондор должен быть благодарен. Он не сказал «тебе». Не поблагодарил. Просто констатировал факт и отвернулся к Боромиру. В этих его словах и жестах было столько преувеличенной наигранности, что Алем было трудно контролировать выражение своего лица. Гэндальф легонько толкнул её локтём, что бы она стёрла с физиономии надпись «Что за бред ты несёшь?!». — Вернулся без оружия врага, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Ещё и с багажом. Алем сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Вот оно. То, чего я боялась. Если он не остановится получит мой фирменный удар, правой в челюсть. Она почувствовала, как внутри поднимается злость. Горячая, колючая, непрошеная. И обида. Обида на Боромира, который сидел напротив и молчал. Который не встал, не сказал: «Она не багаж. Она спасла мне жизнь». Который просто сидел, сжав кулаки, и смотрел в стол. Гендальф увидел её напряжение и сказал наклонившись к ней так, что бы никто не слышал: — Не требуй многого от помутненного разума. Наместник не в себе и его сыновья понимают это — поэтому молчат. Алем опустила глаза, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Гости замолчали. Кто-то попытался сменить тему, заговорил о погоде, о видах на урожай, но Денетор продолжал сверлить сыновей тяжёлым взглядом. Один из гостей, пожилой военачальник, поднял кубок. — Господин Боромир, — сказал он. — Расскажите нам о вашем пути. Мы слышали лишь отрывки. Боромир кивнул, встал. — Я долго блуждал по забытым дорогам в поисках Дома Эльронда Полуэльфа. Я плохо знал дорогу, в пути потерял коня, много шел пешком. Потом добрые люди помогли мне и дали лошадь на которой я проехал остаток пути. После совета мы начали путь в Ривендейле, — сказал он. — Нас было десять. Он рассказывал о Мории, о Балроге, о гибели Гэндальфа — и Алем видела, как Гэндальф, живой и белый, сидит напротив и слушает. О Лориэне, о Галадриэль. Об Амон Хен. — Там, на вершине холма, на нас напали орки, — сказал Боромир. — И мой товарищ по бою спас меня от стрел, прикрыв щитом. Товарищ. Слово ударило Алем, как пощёчина. Не друг. Не спутница. Не… просто товарищ. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое, тяжёлое. Почему он не рассказывает остальное? Почему он скрывает правду? Она опустила глаза, боясь, что кто-то увидит в них то, что она не хотела показывать. — Она спасла мне жизнь, — закончил Боромир. Алем не подняла головы. — Слабость, — голос Денетора прозвучал как удар хлыста. — Слабость не дала тебе принести домой оружие врага. Боромир побледнел. — Отец… — Я все сказал, — перебил Денетор. — Можешь не заканчивать свой рассказ. Гости замолчали. Все они ничего не говорили понимая недуг наместника. Никто не осмеливался ему возразить. Алем чувствовала, как воздух в зале становится спёртым, тяжёлым. Она больше не могла. Алем тихо встала из-за стола. Никто не заметил, она вышла из зала, и когда дверь закрылась за ней, побежала. По лестнице, мимо стражников, мимо слуг, мимо портретов древних королей — вверх, в свою комнату. Она влетела внутрь, захлопнула дверь, повернула ключ. Прислонилась спиной к холодному дереву, закрыла глаза. Слёзы не шли. Вместо них — пустота. Тяжёлая, гнетущая. Алем отошла от двери, подошла к окну. Ночной город мерцал огнями — тысячи маленьких свечей, зажжённых в честь возвращения героев. Героев. А я здесь кто? Чужая. Всегда чужая. Зачем я здесь? Зачем я поехала с ним? Может, лучше было остаться с Арагорном и остальными. В Изенгарде. Там я хотя бы была нужна. Взгляд упал на скамью. Ту самую, что привлекла её утром. В тусклом свете луны резьба оживала — виноградные лозы вились по подлокотникам, гроздья тяжелели, птицы тянули ветви к небу. Алем опустилась на бархатное покрывало, провела пальцами по узору. И вдруг — неожиданно — перед глазами встал не Минас Тирит, не зал пира, не холодное лицо Денетора. Бабушкин дом. Летний вечер. Виноградные шпалеры, увитые лозами, тяжёлые гроздья, которые вот-вот сорвутся. Запах листьев после дождя. И Катя, её подруга, которая ворчала: «Ну сколько можно торчать у этой лозы, пойдём уже в дом». Алем закрыла глаза, чувствуя, как что-то тёплое и горькое одновременно поднимается внутри. Не боль. Не тоска. Тихая, щемящая нежность к тому, что осталось там — в другом мире, в другой жизни. Она отвернулась от окна, села обхватила колени руками. Платье — красивое, чужое — тяжело лежало на плечах.

***

Стук в дверь раздался, когда она уже думала, что останется одна на всю ночь. — Алем, открой. Голос Боромира. Она не ответила. — Пожалуйста, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. Алем подошла к двери, отодвинула засов, повернула ключ. Он вошёл, не спрашивая разрешения. Торопливо, словно боялся, что она закроется снова. Парадный плащ был расстёгнут, волосы растрёпаны. Вид у него был усталый, растерянный. — Прости, — сказал он. — За бестактность. В последнее время хорошие манеры покинули меня. — Ты не должен извиняться, — ответила Алем. — Должен, — он поднял на неё глаза. — И за отца тоже. За его слова. — Ты не твой отец, — сказала она. — Знаю, — он подошел к окну. — Но мне жаль, что ты это слышала. Алем села на кровать напротив. — Мои раны зажили. Я полностью здорова. Гендальф подтвердил это. Боромир посмотрел на неё, не понимая. — Ты не понимаешь, к чему я клоню, — продолжила Алем. Слова давались тяжело, но она заставляла себя говорить. — Ты сполна восполнил свой долг. Ты спас меня в замке. Ты привёз меня сюда. Ты дал мне кров и еду. Нет смысла больше меня опекать. Она замолчала, чувствуя, как горло сжимается. — Мы можем идти каждый своей дорогой, — закончила она. Боромир смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Долг, — повторил он, и голос его был глухим. — Ты думаешь, это всё долг? — А что ещё? — Алем пожала плечами. — Твоё поведение в последние дни и сегодняшняя речь на пире убедила меня в этом окончательно. — Нет, — сказал он. — Не всё. Он сделал круг по комнате, снова остановился у окна. Алем видела, как его плечи напряжены, как он борется с собой, подбирая слова. — Когда я впервые увидел тебя в Ривендейле, я подумал: ещё одна. Ещё одна, кому не место в этом походе. Девчонка, которая сломается на первой же стоянке. Он повернулся к ней. — Потом, на Карадрасе, ты закрыла собой Фродо от камнепада. Я видел, как ты рисковала, и не понял — зачем? Он тебе никто. Но ты не думала. Ты просто сделала. Он провёл ладонью по волосам — жест, который она уже знала, означал, что ему тяжело говорить. — В Лориэне, когда я начал тренироваться с тобой, я понял, что ты упрямая. Что не сдаёшься. Что бьёшься до последнего, даже когда сил нет. А потом тот день… когда я атаковал тебя и сделал больно. Это навсегда въелось в мою память. Я никогда об этом не забуду. Алем молчала, боясь дышать. — А потом были стрелы. Ты закрыла меня щитом. Поймала первую, вторую… третью — собой. Я видел, как ты падаешь, и мир перевернулся. Я не знал, что это значит. Не понимал. Думал — благодарность. Думал — долг. Он подошёл ближе. — А потом тот ублюдок в замке. Когда я вошёл и увидел его над тобой… я хотел убить его. Не наказать. Не выгнать. Убить. Медленно. Жестоко. И если бы не ты, если бы ты не смотрела на меня своими глазами, полными слёз и надежды… я бы сделал это. Я до сих пор не жалею об этом желании. — Я каждый день борюсь с тёмной частью себя, — сказал он, и голос его дрожал. — С той, что хочет защищать тебя так, что ты задохнёшься. С той, что хочет того, на что я не имею права. Он замолчал, глубоко вдохнул не отрывая от нее глаз. — Ты даже не представляешь, как тяжело мне сдерживать себя рядом с тобой. Каждое случайное прикосновение, каждый взгляд, каждое слово — всё это огонь, который я должен гасить. Потому что честь требует благоразумия. Честь не позволяет желать тебя так безрассудно. Алем смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он подошёл ближе, остановился в шаге от неё. — Ты верила в меня, когда я сам в себя не верил, — сказал он. — Ты увидела во мне лучшее, когда я не мог его разглядеть. Ты спасла меня не только от стрел. Ты спасла меня от меня самого. Его голос стал тише, почти шёпотом. — А ещё… ты даёшь мне покой. Когда ты рядом, моя измученная душа наконец замолкает. Я не знаю, как это объяснить. Я просто… чувствую. Что здесь, с тобой, я могу быть собой. Не военачальником. Не сыном наместника. Просто человеком. Тишина повисла в комнате. Алем смотрела на него. Он стоял, не двигаясь, и ждал. В его глазах не было нетерпения. Только надежда. Она видела, как он напряжён. Как его пальцы сжаты в кулаки. Она медленно протянула руку. Её пальцы замерли в дюйме от его щеки. Она смотрела в его глаза — серые, глубокие, с прожилками стали и неба. В них не было привычной насмешки, не было командирской твёрдости. Только ожидание. Она сделала последнее движение. Её пальцы коснулись его щеки — тёплой, колючей от вечерней щетины. Он закрыл глаза и выдохнул — шумно, тяжело, словно нёс на себе этот груз целую вечность и наконец сбросил. — Я полностью в твоей власти, — сказал он. Она не двигалась. Только чувствовала, как его кожа горит под её пальцами, как его дыхание становится глубже, как напряжение между ними достигает предела. Но он не делал ни одного лишнего движения. Довольствовался её рукой на своей щеке. Её близостью. Её присутствием. Они стояли так долго — минуту, две, целую вечность. Потом Алем опустила руку, и Боромир открыл глаза. В них не было разочарования. Только благодарность. — Спасибо, — сказал он. Она не спросила, за что. Сама знала. Они сели на скамью у окна. Бархатное покрывало мягко обняло плечи, когда Алем откинулась на резную спинку. Боромир сидел рядом. Просто был рядом. Его дыхание, тепло плеча, тишина, в которой не нужно ничего объяснять. Алем смотрела на звёзды и вдруг подумала: — Я не потеряла свой дом. Я нашла его рядом с ним. Никто не торопился. Никто не нарушал тишину. Они просто сидели рядом, привыкая друг к другу, наслаждаясь тем, что есть. Без слов. Без обещаний. И впервые за много дней на душе у обоих было спокойно.

***

Алем подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё — спокойно, открыто, без привычной командирской твёрдости. И она поняла: он не ждёт ответа. Он всё уже знает. Она позволила себе улыбнуться. Уголки губ дрогнули, и в глазах что-то потеплело. Первая улыбка за эти долгие дни. Боромир перевёл взгляд на звёзды, но Алем заметила: его плечи чуть расслабились. — Война в самом разгаре, — сказал он тихо. — Нас ждёт немало испытаний. — Тогда мне нужно вернуться к тренировкам, — ответила Алем. Боромир посмотрел на неё. — Это против правил, — сказал он. — Знаю. — Во дворе тренируются только солдаты. — Знаю. — Женщинам не положено, — он помолчал. — В Рохане это в порядке вещей, но в Гондоре люди к такому не привыкли. Тебе придётся выдерживать косые взгляды и перешёптывания. — Я справлюсь, — ответила Алем. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Завтра на рассвете, — сказал он. — В пустом тренировочном зале. — Договорились. — Тогда, тебе нужно поспать и набраться сил. — сказал Боромир. Она легла в свою кровать, накрылась одеялом. Боромир сидел на скамье, глядя в окно, на звёзды, которые мерцали где-то высоко. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответил он. Алем закрыла глаза и провалилась в сон, чувствуя его присутствие рядом.